Прочитайте онлайн Книга духов | 17La muse malade[53]

Читать книгу Книга духов
2616+9432
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Л. Сухарев

17

La muse malade

Звучали два языка – язык живых и язык мертвых.

Мама Венера и я, как и Элайза Арнолд, слышали всех присутствующих, однако Эдгар и Розали своей матери не могли слышать. Не могли они и ее видеть, но каким-то образом, я уверена, ощущали ее присутствие – в особенности Эдгар.

Исходивший от Элайзы запах был не так силен, как прежде, поскольку явилась она неполным своим составом. Она была… словно бы растворенной – настолько, что парила за Эдгаром совсем близко, а он, похоже, чувствовал только внезапный ледяной сквозняк и от этого дуновения смерти прятал лицо в шарф. Несправедливо было бы назвать его трусом, это ясно, и все же поведение Эдгара следует определить как трусливое. Это тоже было очевидно – он дрожал, а щеки его попеременно то краснели, то покрывались бледностью. Он постарался отстраниться как можно дальше, сжавшись в комок на лестнице, и смотрел не на Маму Венеру (полагая, что зловонием и холодом разит от нее) и не на Розали, а на меня. Все это время он жаждал приближения ночи и скорейшей выпивки.

Свое нынешнее появление Элайза Арнолд обозначила слабо. Ветром подуло, да, и где-то задребезжало окно, но и только. Быть может, она пришла раньше, до моего возвращения, и дожидалась урочного часа на верхних этажах дома. Быть может, приходя вот таким образом – смутно, почти туманно очерченной, неплотно слитой с телом, принадлежавшим ей при жизни, она не имела достаточно сил, чтобы возмутить спокойствие ночи вихрем. И однако же совершила выход на сцену. С восьмым ударом часов, перед нами – четырьмя зрителями – она возникла и недвижно зависла над лестничной площадкой.

Я смотрела на актрису лишь краем глаза, так как знала свойства своего взгляда. Глаза Мамы Венеры скрывала вуаль, смотрела она на Элайзу или нет, было непонятно. Глаза Эдгара, цвета лунного камня, все еще были обращены ко мне. Я сочла за благо не избегать его встревоженного, вопрошающего взгляда. Глаза Розали рассеянно блуждали, не умея на чем-то сосредоточиться.

Первым заговорил Эдгар. Указывая испачканным в чернилах пальцем на Маму Венеру, он произнес:

– Запах склепа, он всегда от нее исходит… это веянье из разверстого гроба, клянусь! И я не в силах его терпеть. Не в силах!

– Но потерпеть ты должен, мой дорогой, – откликнулась Элайза Арнолд.

Эдгар не слышал ее – слышала я, это было понятно. Однако он умолк и медленно попятился от Мамы Венеры, пятясь по лестнице – все ближе и ближе к невидимой ему матери. Элайза с улыбкой шагнула вниз – к своему любимцу. Она как раз собиралась заговорить снова, но тут Эдгар вспылил:

– Роза, прочь оттуда! Держись от нее подальше. Подальше от этой зловонной вестницы смерти!

– Эдди, Эдди! – зашикала на него Розали, без малейших признаков испуга. – Я тоже чувствую запах, да, но этот запах не от Мамы Венеры. Нет, совсем нет! Я это знаю. Может, это… да, вот, Харвисы недавно вспахивали землю, ведь так? Или, может…

– Дура. Дурища! Стоит нам только собраться втроем, – бросил Эдгар сестре, – как тут же появляется этот запах. Если это и разрытая земля, то разрыта она червями. Мерзость, вот что это. Мерзость! Но ты не желаешь признать очевидное: исходит она вот от этой самой негритянки!

Эдгар снова обвинительным жестом направил указательный палец на Маму Венеру, которая стояла теперь на нижней ступеньке лестницы; Розали – почти что бок о бок с ней. Элайза спустилась так, что ее лицо было теперь вровень с большим канделябром, и я различала на нем каждую черточку. Ее лицо выражало сочувствие и сострадание, словно передразнивая черную Мадонну. Еще ниже она качнулась, ближе к Эдгару. Поддастся ли она материнскому порыву и притронется к нему? Если да, то что он почувствует?

…Материнский порыв? Вряд ли она его испытывала. С момента появления Элайза Арнолд не удостоила дочь ни единым взглядом, ни разу к ней не обратилась – словно и не замечала ее присутствия. Даже когда заговорила сама девочка:

– Милый мой Эдгар, – выглянула она из-за спины Мамы Венеры, – я ведь здесь провела целую уйму времени, правда?

– Что верно, то верно, – отозвался Эдгар, – вопреки всякому здравому смыслу.

– Тогда уж поверь мне, пожалуйста, этот запах… а я его тоже чувствую, да… он исходит вовсе не от Мамы, а…

– А откуда? Говори!

Глаза Розали налились слезами, они заблестели алмазами в лучах лампы, которую она высоко держала в дрожавшей руке.

– Эдди, – запинаясь, проговорила она, – этот запах… прости меня, но я должна сказать, должна… этот запах появляется только вместе с тобой.

Услышав это, Эдгар ощерился, как зашипевший при встрече с собакой кот, и расхохотался хохотом умалишенного:

– Обо мне говорят кое-что и похуже, ma soeur.

– И тебе еще хуже придется, коли с кривой дорожки не сойдешь, – не вытерпела Мама Венера, до сих пор старавшаяся придержать язык.

Не исключено, правда, что ей не терпелось переменить тему разговора: она вовсе не желала долгих пререканий брата и сестры о запахах. В конце концов, кому, как не ей, было лучше знать, кто источал смрад (что было известно и мне). Виновница стояла тут же, глядя на нас сверху вниз.

– Помолчи, черномазая, – бросил Эдгар Маме Венере.

– Эдди, не надо! – взмолилась Розали.

Эдгар вскочил. Казалось, вот-вот он ринется прочь. Вниз по лестнице и вон из дома. Однако почему-то (почему – мне, конечно же, было невдомек) он был нам необходим, и Мама Венера обратилась к Элайзе Арнолд:

– Поговори с ним. Поговори с мальчиком.

Розали и Эдгар тотчас повернулись ко мне, думая, что предложение адресовано мне. Черная вуаль тоже смотрела на меня. Теперь стало понятно: я должна говорить – говорить что угодно, чтобы под прикрытием моих речей Элайза могла творить свои темные дела.

Я затараторила по-французски. Не можем ли мы как-то поладить, отбросить все обвинения – и прочая, и прочая? Между тем Элайза придвинулась почти вплотную к Эдгару и, наклонившись, принялась что-то нашептывать ему на ухо. У меня сердце разрывалось от жалости к юноше. Он весь скрючился от холода, в облаке нестерпимого смрада. Но я ни на секунду не умолкала – и могла бы даже пропеть «Марсельезу», – Эдгар все равно не слышал ни одного моего слова.

Что же внушала ему его мать – его muse malade? Не знаю. Говорила она только шепотом – и шепот этот не достигал ничьего слуха, кроме слуха Эдгара По.

Но что бы там ни нашептывала Элайза Арнолд, слова ее возымели эффект. Эдгар выглядел ошеломленным и беспрестанно кивал в знак согласия. Мы склонили его на свою сторону, хотя и непостижимым образом, подло, через махинации его покойной матушки.

Что до самой Элайзы Арнолд, то… Она согнулась, намереваясь переступить перила. Ее губы болезненно кривились – по ее мнению, в улыбке. Она смотрела прямо на меня, зная, что я всячески старалась отвести от нее глаза, чтобы не казаться ее детям уже окончательно спятившей с ума. Но оторвать от нее взгляд мне было не под силу, и я с отвращением видела, как Элайза Арнолд, раскорячив тощие ноги, покачивала тазом по направлению ко мне, вновь демонстрируя свои увядшие прелести. Она казалась синей от холода. И расслабленной, да – но все же не настолько, чтобы я не могла ухватить ее суть: нечто среднее между шлюхой и tragédienne.

Я обрушила на нее ругательства:

– Abhorrée! Démon!

Эдгар взглянул на меня. Он, несомненно, решил, что я вступилась за него и налетела на Маму Венеру. Мне кое-как удалось вывернуться из затруднения фразой на языке, к которому он был неравнодушен. Я воззвала к его долготерпению. Сказала, что нам предстоит свершить деяние. «Деяние Господа», добавила я. Что побудило меня это ляпнуть – не знаю. Где тут нашлось место Господу? Но слово не воробей, и тут…

Элайза Арнолд, откинув голову назад, разразилась смехом. От ледяного дуновения – ее выдоха, не иначе – зазвенели хрустальные подвески канделябра. Мне подумалось, что актриса выдала тем самым свое присутствие. Отлично, мелькнуло у меня в голове, пусть у Эдгара откроются глаза, пусть он увидит воочию, кто перед ним. О, какие горькие терзания за этим последуют!.. Mais non. Я сразу же пожалела о своем желании: нельзя никоим образом посвящать в столь мрачные тайны ни Эдгара, ни Розали. (Бремени иных загробных тайн простому смертному не выдержать.)

Сама я изо всех сил старалась пренебречь устроенным Элайзой представлением. Это было не так уж трудно – освещение оставалось неярким, и Элайза не отваживалась разбушеваться перед нами на всю катушку. Аромат тухлятины еще можно было терпеть, пока она не извлекала из ночи дополнительной для него крепости – будь то влага, воздействие луны или что другое.

Я обернулась наконец к Маме Венере. Судя по наклону вуали, она наблюдала за Элайзой, выжидая. Я решила привлечь ее внимание, слегка кашлянув, и направила к обратившейся в мою сторону вуали вопрос без слов: нельзя ли приступить к задуманному – и тем скорее с этим покончить?

Мама одобрительно кивнула и проговорила:

– Выслушай меня. В кутузке на рыночной площади сидит девушка-рабыня. Мы хотим ее освободить. Спасти ее. Помочь ей сбежать до кончины хозяина, а то ее продадут на сахарную плантацию или она попадет в руки родича, с которым ей не поздоровится.

Розали сияла от счастья – ярче лампы.

Услышав это, Эдгар воззрился на Маму Венеру. Приспустив шерстяной, влажный от дыхания шарф, он задал вопрос:

– А что мне за дело до воли – или неволи – какой-то черной, как угли, девки?

…О несчастный ненавистник Эдгар По, змеиный же у тебя язык. Надо же было выбрать слова с такой дьявольской меткостью: «черная, как угли»… намек на пожар.

– Тебе, конечно, до девушки дела нет, уж мне ли не знать. Толкуешь только о своих стихах да о том, о сем, а в сердце у тебя одни монеты бренчат, как у твоего папочки.

– Джон Аллан – не отец мне! – вскипел Эдгар.

Мама Венера придвинулась к юноше поближе и поставила ногу в домашней туфле на нижнюю ступеньку.

– Тогда докажи здесь и сейчас, что в жилах у тебя течет другая кровь, получше.

– Доказать?

– Ну да… Покажи мне, покажи нам, что ты не Аллан. Покажи нам, что ты лучше его.

– Умная ты баба, – прошептала Маме Венере Элайза Арнолд. Ее груди закачались маятниками, когда она к ней наклонилась. – Здорово придумано. Ты подвесила перед моим жеребенком ту самую морковку, от которой он пустится вскачь, – ненависть к Джону Аллану.

Пока Эдгар мысленно взвешивал два предмета своей ненависти – Маму Венеру и Джона Аллана, – актриса обратилась ко мне:

– Ты, ведьма, как-то замешана в эту напряженную интригу? Если да, то браво. Вернее, брава.

– Говори, – произнес наконец Эдгар. – Говори, чего ты от меня хочешь.

Он обратился к Маме Венере, однако ответила я:

– Содействия. – Я сама поразилась своему вмешательству. – Какое когда понадобится.

Эдгар задумался. В голове у него, как мне вообразилось, вертелись слова «рабыня», «беглянка», «скандал»; наверняка представилось ему и побагровевшее, пристыженное лицо Джона Аллана. На доказательства большего, чем у приемного отца, великодушия он плевать хотел, а вот уязвить его очень был не прочь. Оставалось уладить только одну существенную подробность.

– Ну-ну, парень, – Мама Венера предвидела его вопрос, – за деньжатами дело не станет, угу.

Мне вспомнилась проданная арфа.

– Содействие, – повторила я в надежде подтолкнуть Эдгара к согласию и тем самым ускорить развязку.

– Что у вас за ставка в этой игре, mon ami? – не без ехидства осведомился у меня Эдгар.

Теперь он понял, чья я союзница.

Я не ответила. Эдгар молча сверлил меня взглядом. В тишине до меня донесся голос Элайзы Арнолд:

– Потребуй от него содействия – какое когда понадобится. Выбор предоставь мне… У меня есть одна мысль, я открою ее ночью – сегодня ночью. А сейчас отошли его отсюда.

С подачи суфлерши я бросила Эдгару:

– Это не важно! – И безжалостно добавила: – Вы свободны, поэт. Постарайтесь лучше вслушаться в ночные шорохи.

Еще хлеще – процитировала его стихотворение «Духи мертвых»:

То духи мертвых пред тобойВосстали вновь из домовин.

– А теперь – vas-y! Уходите сейчас же!

И Эдгар ушел. Вернее, кубарем скатился с лестницы. Теперь он если кого-то избегал, то только меня, держась от меня подальше, как от норовистой лошади. Признаюсь, у меня это вызвало улыбку.

Эдгар велел – нет, скомандовал Маме Венере известить его о ее намерениях относительно Розали. Распахнув незапертую дверь, он напоследок обернулся:

– И пришли денег столько, сколько нужно.

С этими словами он пнул железный засов, прислоненный к косяку. Засов грохнулся о мраморную плиту с таким лязгом, что бедняжка Розали едва не выронила лампу. Ламповое стекло брякнулось на пол. Красные осколки разлетелись у ее ног брызгами крови. С незащищенным пламенем в руках она ринулась к брату, который занес над ней мускулистую руку. Порыв сестры был таким стремительным, что я слышала ее шумное учащенное дыхание.

Мама Венера тоже заторопилась к Эдгару. Я обеспокоенно следила за ее движениями. Элайза Арнолд только цокала языком.

– Уходите сейчас же! – Я встала между Мамой и Эдгаром.

Розали с плачем топталась на кровавых осколках. Мама Венера взяла ее под защиту своего темного одеяния.

Я закрыла дверь на засов.

Выплакав все слезы и переведя дух, Розали отправилась домой. Мы утешали ее как могли, и мне пришлось по душе, что она не желала терпеть ни малейшей критики в адрес брата. Элайза Арнолд делала вид, что ничего не слышит, хотя нависала прямо над нашими головами. Она переместилась по воздуху от лестницы к канделябру и стала водить руками сквозь пламя свечей. Я, украдкой на нее глянув, заметила, что признаков боли она не выказывает, однако ее действия вносили какой-то… разлад в ее посмертное существование.

Когда Розали ушла привычной дорогой – с улыбкой до ушей и не забыв по пути зазвонить в колокольчики слуг, – Элайза, все еще продолжавшая забавляться с огнем, рассеянно заметила:

– Я бы не прочь обжечься.

Ее прогнившая плоть, облекавшая кости рук, казалось, покрывалась рубцами, но она спросила:

– И разве ожог причиняет боль? Я боли совсем не чувствую.

– Ох, дамочка, – процедила Мама Венера, приподняв вуаль, – до чего ж мне хочется, чтобы ты ее почувствовала. До чего ж хочется, прямо сил нет.

Элайза Арнолд, наблюдая за действием пламени на свою плоть, пропустила слова Мамы Венеры мимо ушей, а та вернулась к дальнейшей разработке плана:

– К каким это делам ты собралась принудить парня? Будь хоть что, а ему нужна только собственная выгода.

– Не бойся, – возразила Элайза. Она все еще парила над нами в воздухе. Ее ноги болтались как раз перед моим носом, и я постаралась отстраниться от них подальше. – Я… я его вдохновлю. Тебе ведь нужно отвлечь внимание, так?

– Так. Завтра. В полдень, – подтвердила Мама Венера. – Нужно, чтобы народ не заметил побега, поняла?

– Завтра? – переспросила я.

– Да, детка, завтра.

Вот так я и узнала, когда мне предстоит покинуть Ричмонд. Вернее, бежать из Ричмонда.

Не успела я осознать эту новость, как в доме закрутился вихрь и в вестибюле повеяло шибающим в нос запахом смерти. Элайза снизилась с высоты и уплотнилась почти до полного телесного облика.

– А с тобой, ведьма, я должна провентилировать один вопросец, – накинулась она на меня.

– Да, неплохо бы здесь проветрить, – парировала я.

Мама Венера заколыхалась от смеха.

Элайза Арнолд узнала о поручении, данном Эдгару, и обвинила меня в тайном с ним сговоре. Скоро, бушевала она, у Эдгара скопится достаточная сумма для осуществления плана, от которого она тщетно пыталась его отговорить: он покинет Ричмонд, чего ей совсем не желалось (таков был смысл ее гневной тирады).

Элайза с негодованием обрушила на меня явно заготовленную заранее обвинительную речь. С наличностью, от меня полученной – точнее, от Фрэнсис Аллан, – Эдгар прокладывает себе дорогу на север. Бостон – вот его желанная цель, город, где живут образованные люди, которые умеют оценить хорошо написанные стихи.

– Держись от него подальше, – грозила мне Элайза Арнолд, – а не то твоя черномазая зазноба сгниет в своем закуте!.. Знаешь, что я могу организовать, когда Толливер Бедлоу «почиет в мире», как люди елейно выражаются? Да я твою дорогушу Сесилию…

– Селию, – перебила я. – Ее зовут Селия.

– Мне плевать, как зовут эту мулатку! Я говорю, что могу устроить так, что ее точно продадут в наложницы. – Элайза тыльной стороной ладони принялась скрести низ живота – и, как и прежде, из разодранной кожи медленно гниющего тела просочилась вязкая жидкость. Орехового, коричневатого цвета. Она рвала и терзала свои багровые половые губы, однако продолжала смотреть на меня в упор, не отводя глаз. – У Толливера Бедлоу есть брат. Тебе это известно? Несколькими годами младше, зовут его Себастьян Бедлоу. Он уже понял, что предпочитает клинок клейму. И я с легкостью могу…

– Сатана твой приятель, дамочка, так ведь? Ну-ну, я-то уж знаю, угу. – Мама Венера встала между мной и Элайзой: – Давай-ка, покойница, на выход, живо! И поскорее выволоки своего сынка из винной лавки, пока он не насосался до отключки, а тогда толку от него завтра будет с гулькин нос. Давай, вали отсюдова!

– Держись от Эдгара подальше! – повторила Элайза Арнолд. Теперь она приблизилась ко мне вплотную, словно прошла сквозь Маму Венеру. – Держись от него подальше, слышала?

Тут я убедилась, что Элайза Арнолд на самом деле дышит. Ее ледяное дыхание обдавало мне лицо смрадом. Быть может, это были влага и ветер и нематериальный ее состав. Быть может, всего лишь дуновение воздуха исторгло ее из гроба. Так или иначе, зловоние осаждало меня мерзейшее и наиотвратное.

– У меня нет видов на будущее Эдгара, – отрезала я. – Он нам поможет, а там пусть делает что захочет.

И я спросила себя: неужели она не знает, что, прежде чем солнце снова закатится, меня в Ричмонде уже не будет?

…К счастью, Элайза Арнолд отправилась на поиски сына.

Оставив свечи в канделябре догорать до конца, мы с Мамой Венерой спустились в подвал. Там оголенную лампу Розали мы охотно поменяли на огонь в очаге, который я расшуровала так, что пламя по-настоящему загудело.

Тем вечером я подробно перечислила для Мамы Венеры все содержимое моего несессера. Задавая множество вопросов, она постаралась тщательно уяснить себе назначение каждого предмета, привезенного мной из Франции. Уж не знаю, зачем ей это было нужно. Однако после того как она изложила намеченный для нас план, я сообразила: ничего из этих вещей я с собой не возьму. Вернее, придется произвести самый строгий отбор и ограничиться немногим, а прочее оставить на хранение Мамы Венеры. Мне суждено стать изгнанницей, а скитаться лучше налегке.