Прочитайте онлайн Хребет Мира | Часть 3

Читать книгу Хребет Мира
2912+1155
  • Автор:
  • Язык: ru


Лесное лекарство

Его звали Марсель Дюпон, но среди канадских звероловов он стал известен под кличкой Молчун. Никто никогда не называл его Марселем. Возможно, никто даже не представлял, какое имя дали ему родители.

Он был не из болтливых. Все сходились на том, что он разговаривал редко, но за словом в карман не лазил. Если случалось какому-нибудь новичку-остряку забрести в кабак, где на шатких стульях развалились охотники в распахнутых меховых куртках, и начать подтрунивать над неповоротливым на вид Молчуном, то минут через десять такому задире приходилось с позором бежать за дверь, как если бы его сильно поколотили. Да и своими увесистыми кулаками Молчун умел воспользоваться, если была нужда.

Редкий человек мог рассказать что-либо о Молчуне. Ни канадские французы, ни американские трапперы не знали наверняка, откуда пришёл Марсель Дюпон. Одни видели его в Монреале, другие утверждали, что встречали его в Сент-Луисе. Были и такие, кто утверждал, будто знавал его ещё во времена так называемой «пешей торговли», когда трапперы плыли по реке на каноэ, а затем переносили на спине неподъёмные тюки с товарами куда-то в горы. Он был одним из первых, кто сумел проникнуть в сердце страны, принадлежавшей Птичьему Племени.

Эта территория простиралась по обе стороны Лосиной Реки от Скалистых Гор почти до устья Пыльной Реки. Все, кому когда-либо довелось побывать на земле Птичьего Племени, единодушно признавали, что этот край был самым богатым дичью. В любое время года там бродили несметные стада бизонов. Многочисленные лоси и олени собирались на берегах рек по несколько сотен голов одновременно, что вызывало у первых европейских пришельцев чувство благоговейного восторга. Иногда казалось, что не было в той стране места, где бы не слышался громкий топот быстроногих антилоп. Реки и ручьи буквально кишели рыбой и бобрами.

Марсель-Молчун любил Скалистые Горы, несмотря на все опасности, подстерегавшие путника. Большинство индейцев из Птичьего Племени хорошо знали его и относились к нему весьма дружелюбно, хотя он никогда не позволял себе расслабляться в их обществе, зная их страсть к воровству. Канадцы и американцы нарекли их Вороньим Племенем, но сами дикари называли себя Абсарока. Никто толком не мог объяснить значение этого слова. Кто-то уверял, что оно указывает на принадлежность к птицам с большими клювами, некоторые настаивали, что оно обозначает ястреба, да и сами дикари, похоже, успели забыть, откуда произошло название их племени.

— Когда я спросил их, что такое Абсарока, они показали на пролетавшую над нами ворону, — рассказывал изборождённый столетними морщинами Жан Менард по кличке Хромой, — но чуть позже они указали пальцами на кружившего в небе стервятника. Я думаю, что это слово они могут прилепить ко всякой летающей твари. Абсарока — Птичий Народ…

Молчун мог бы с лёгкостью сколотить себе состояние, если бы пожелал обустроиться в уютном домике и осесть там навсегда, но он предпочитал бродяжничать. Ему нравились просторы прерий и снежные кручи гор. Разумеется, он никогда не отказывал себе в удовольствии посидеть в кабаке или понежиться в постели какой-нибудь проститутки, когда предоставлялся случай. Но ничто не могло удержать его в городе больше месяца — ни женский шёпот, ни страстные объятия, ни жаркий огонь камина.

Жозефина по прозвищу Синеглазка была самой дорогой женщиной в трактире «Снежная Шапка». Она никогда не отказывала Молчуну в ласках, даже в последний день его пребывания в Монреале, когда в кармане траппера не оставалось и двух мелких монет. Она привыкла считать его лучшим из всех и, любя лучшее, убедила себя в мысли, что он принадлежал только ей. Но Молчун так не думал. Он был вольным мужчиной и не подчинялся никому и ничему, даже обстоятельствам, всегда заставляя их повернуться в нужную сторону. Случилось так, что в день отъезда из города Молчун бросил в лицо Синеглазке, чтобы она прекратила расставлять ему сети и не надеялась на совместную будущую жизнь.

— Я лучше возьму в жёны Лохматую Лауру, чем тебя. Она, по крайней мере, не разевает рот по всякому случаю и не пытается надеть на меня узду! Да и гренки она не ленится подать мне в постель! — закричал он, внезапно потеряв терпение. — А что касается женской письки, то такого добра и в индейских хижинах хватает.

— Тогда я прокляну тебя, чёрт безродный! — заломила Жозефина руки. — Я заставлю тебя вспомнить эту минуту, и ты захочешь прожить её ещё раз, чтобы не сказать то, что ты произнёс только что! Я наложу на тебя проклятие, и ты пройдёшь через такие мучения, с какими не сталкивался никогда прежде!

Молчун напялил шапку и ушёл, унеся на сердце неприятную горечь. Он не раз слышал, что Жозефина-Синеглазка умела насылать порчу, но никогда не придавал этому значения. Теперь же в душе его ощущалось заметное неудобство, будто он чувствовал, как по его следам бежала безмолвная стая голодных волков. А через несколько дней, уже в пути, на него накинулись дурные сны, не оставлявшие его в покое до тех пор, пока он не добрался до своего низенького домика в горах.

Крохотная, но весьма уютная избушка, которую Молчун-Марсель срубил лет пять назад, чтобы иметь базу, служила ему надёжным укрытием в непогоду, такую частую в заснеженных горах, и при нападении враждебно настроенных дикарей. В те годы любое деревянное сооружение на территории индейцев называлось фортом и называлось именем того, кто его основал. Молчун назвал свою избушку Форт Марсель.

Через неделю после прибытия Молчуна в форт произошло нечто совершенно необъяснимое. Выйдя из двери, он направился к сложенным возле карликовой сосны ящикам с провизией и внезапно услышал прямо над своей головой громкий шум. Едва успев поднять лицо, он сразу же зажмурился, чтобы спасти свои глаза: на него, выставив когтистые лапы, камнем летел огромный горный орёл.

— Проклятье! — успел прокричать траппер и сорвался в ущелье.

Каким-то чудом ему удалось зацепился за что-то после нескольких секунд головокружительного падения.

— Ведьма! Чёртова Синеглазка! Проклятая Жозефина! — шипел он, подтягиваясь на руках по отвесной скале. — Всё из-за тебя пошло кувырком… Ассинибойны напали на реке и отобрали половину товара… Каноэ оставил на дне реки и потерял ещё половину груза… Теперь и сам вот-вот сорвусь в пропасть…

С величайшей осторожностью Молчун продвигался вверх, ухватываясь сильными длинными пальцами за всевозможные выступы. Его движения были медленными, почти неприметными для человеческого глаза, что позволяло человеку прочувствовать размеры своих сил и предусмотреть малейшую неожиданность, способную вдруг вырвать из скалы камень, за который Молчун цеплялся, и сбросить в мутную снежную бездну, только что едва не поглотившую его.

И вот его руки потихоньку появились над обледенелой поверхностью скалы. Молчун едва не засмеялся от радости, но в ту же секунду затаился, услышав внятное сотрясение собственного тела, от которого его слегка потянуло вниз. С невероятной силой он вонзился поломанными ногтями в лёд и всей грудью вжался в скалу. Ноги напряглись и превратились в камень. Марсель не шевелился и ждал, пока в тело не вернётся утерянное равновесие и спокойствие.

— Терпение, Молчун, — беззвучно пошевелил он губами.

Не раз ему приходилось выходить из тягчайших переделок, и он прекрасно знал, что легче всего оступиться в конце пути, когда бдительность в одно мгновение превращалась в полную расслабленность.

Лишь когда он всем корпусом опустился на вершину скалы, он позволил себе улыбнуться. Но тут же затаился, увидев перед собой рассыпанные коробки с продуктами. Кто-то успел здорово похозяйничать возле его форта. Прислушавшись, он уловил доносившиеся из-за бревенчатых стен голоса. Затем скрипнула дверь.

Молчун был неподвижен. В продолжение нескольких минут, разлившихся в вечность, он не шевельнул ни одним мускулом и всё прислушивался, не в его ли сторону направлялись шаги. Обсыпанный снегом, он лежал среди разбросанных картонок и тряпок, и сумел, сильно скосив глаза, увидеть фигуру индейца в длинной рубахе из выделанной добела оленьей кожи. На голове дикаря лежал головной убор, сделанный из верхней части морды антилопы с надёжно закреплёнными вертикальными рогами. Морда животного была выкрашена в чёрный цвет.

Молчун сразу узнал индейца. Все называли его Чёрным Быком, хотя полное его имя было Чёрный-Самец-В-Стаде-Антилоп. Свирепый воин-одиночка, он не признавал милосердия и пощады. Его рубаха со стороны спины была сплошь покрыта прядями человеческих волос, что делало индейца похожим на косматое животное.

Молчун был безоружен и не мог решиться на схватку. Стоило Чёрному Быку заметить белого человека, как он зарубил бы его, не теряя ни минуты. Но до настоящего времени удача была на стороне Молчуна, если это можно было назвать удачей. Он продолжал лежать неподвижно и едва дышал.

Из двери появилась вторая фигура. Не позволяя себе шелохнуться, Марсель Дюпон по кличке Молчун боковым зрением сумел различить светлое пятно женского платья.

«Скво, — подумал он с облегчением, — значит, справиться будет легче, если дойдёт до драки…»

Тут до него донёсся запах гари. Из избушки повалил мутный дым, становясь с каждым мгновением гуще и безумнее. Молчун с отчаянием понял, что индеанка подпалила форт. Теперь все его труды превратятся в пепел, и горный ветер развеет прах по уступам скал. Не останется ни товаров, ни провизии, ни боеприпасов.

Молчун попробовал медленно, насколько мог, ощупать пальцами пространство вокруг себя, подыскивая подходящий камень, которым можно было бы воспользоваться для драки. В это время женщина разглядывала пёстрые одеяла, разворачивая их перед собой на вытянутых руках и скрывая ненадолго Молчуна из поля зрения Чёрного Быка. Охотник перевернулся на бок, не слишком опасаясь своего шороха, так как огонь уже гудел вовсю и заглушал негромкие посторонние звуки. Правая рука его наткнулась под ворохом опилок на холодное лезвие топора. Молчун потянул топор к себе.

Чёрный Бык обернулся в тот момент, когда Молчун поднялся во весь рост.

— Ах, — неопределенно протянул индеец и покачал торчащими рогами антилопы.

Молчун молниеносно бросил топор, и лезвие с тяжёлым хрустом вонзилось дикарю в голову. Женщина, стоявшая рядом с Чёрным Быком, распахнула руки и застыла. Затем она внезапно нагнулась и выдернула топор из головы мертвого индейца. В считанные секунды белый человек сфокусировал зрение и вдруг понял, что перед ним выпрямился второй мужчина, облаченный в женское платье, а вовсе не скво, как он думал поначалу.

Птичий Народ был широко известен пристрастием многих мужчин вести женский образ жизни. Это вовсе не означало, что юноши наряжались в юбки на каждом шагу, но среди других племён людей с такими наклонностями было гораздо меньше. Впрочем, никто из соплеменников никогда не выказывал и тени осуждения в адрес таких людей: если кого-то привлекали гомосексуальные отношения, все считали, что за этим скрывались не блажь, а мистические причины. Мужчины-женщины нередко занимали место главной жены в семье, где были и другие жёны — молодые красивые девушки. При этом случалось, что мужчина, ступавший на женский путь, в недавнем прошлом мог быть отличным воином[9].

Похоже, что Чёрный Бык выбрал себе в качестве подруги и друга юношу именно такого нрава. Молчун увидел взметнувшееся над головой дикаря топор и пригнулся в ожидании броска.

В ту же секунду громыхнул взрыв — разлетелась на куски бочка с порохом, находившаяся в избе. Индеец женского обличья рухнул под ударом вылетевших на него брёвен и неподвижно распластался под горящими деревяшками. Тщательно расчёсанные длинные смоляные волосы вспыхнули, и огонь легко побежал вокруг лица юноши, отличавшегося на редкость тонкими, не по-индейски изящными чертами, в которых Молчун вдруг заметил удивительное сходство с чертами Жозефины-Синеглазки.

— Чёртова ведьма, — пробормотал Марсель, ощутив поднявшуюся в сердце холодящую волну страха. — Чёртова Синеглазка…

* * *

Когда случай впервые свёл Сидящего Волка с прекрасной девушкой по имени Лесное Лекарство, молодой охотник сразу почувствовал, что в его сердце зажёгся огонь, которого он прежде не знал. С удивлением наблюдая за собой, Сидящий Волк осознал, что не привычное чувство влечения к женщине поселилось в нём, но нечто совершенно новое. Он мучительно пытался определить необычный характер своего чувства, но не мог, и это всё чаще и чаще порождало в нём смутное беспокойство и напряжение.

Отец Лесного Лекарства слыл среди Абсароков могущественным колдуном. Его называли Ветви Дуба. Он всегда покидал стойбище без оружия, но обязательно возвращался в палатку с антилопой на плечах. В его жилище никогда не знали голода, и никто из соплеменников не представлял, что за силы помогали Ветвям Дуба добывать дичь. Ни для кого не было тайной, что он приобщал Лесное Лекарство к своим необыкновенным знаниям и готовил её к служению Небесным Силам. Девушка, как всем казалось, избегала общества, поэтому все были крайне удивлены, увидев, что она легко сошлась с Сидящим Волком.

Ветви Дуба не стал препятствовать их взаимной привязанности, но перед свадьбой предупредил о чём-то дочь, что заметно опечалило её, хотя и не изменило решения девушки обзавестись собственным очагом.

Каждый день Сидящий Волк открывал в своей жене новые и новые стороны, поражаясь силам её души и ума. Будучи одним из самых ловких и сильных воинов племени, он вынужден был признать, что во многих отношениях уступал жене. Оставаясь свирепым бойцом в сражениях и ловким зверобоем на охотничьей тропе, Сидящий Волк, возвращаясь в свою палатку, отдавался влиянию Лесного Лекарства и вступал в сферу таинственных занятий, которым посвящала себя его жена. Нередко этот мощный мужчина, похожий на сваленные в кучу напружиненные мышцы, просиживал возле своей жены целый день, упиваясь звуком её голоса и следя за гипнотизирующими движениями её рук. Иногда его зачарованность вдруг перерастала в страх, и тогда Сидящий Волк бросался прочь из жилища, громко дыша, словно вырвавшись из удушающей тьмы. В такие часы он спешил удалиться от людей и, случалось, уезжал в горы на несколько суток. Приятели, видя его странное состояние, звали его в поход против соседнего племени, и он всегда соглашался.

Однажды он объявил на сходке своего воинского общества, что Лесное Лекарство забеременела.

— Надеюсь, она родит мне сына, — закончил свою короткую речь Сидящий Волк.

Но жена, встретив его дома, сказала:

— У нас будет дочь, — голос её прозвучал невесело.

— Дочь? — переспросил он.

— Да, — кивнула молодая женщина.

И он почему-то не удивился, что она столь уверена в том, какого пола будет ребёнок.

Лесное Лекарство не оставила своих занятий магией во время беременности, однако таинственность обстановки во время проводимых в палатке обрядов стала всё больше угнетать Сидящего Волка. Сильная дрожь начинала бить его, когда жена вдруг дотрагивалась до него холодными тонкими пальцами, и тошнота заливала всё его тело. Звук её грудного голоса, когда она исполняла ритуальные песни, заставлял его голову кружиться. Лесное Лекарство видела состояние мужа, но ничего не могла поделать. Она таила в глубине своих знаний нечто такое, о чём ещё не поведала мужу. Сидящий Волк, в свою очередь, думал, что она считала его слабым, и такие мысли тяготили его невыносимо. Он темнел лицом с каждым днём, но боялся открыться кому-либо, потому что знал, что друзья подняли бы его на смех.

Возвращаясь из набегов на Черноногих или Ассинибойнов, Сидящий Волк гордо объезжал родной лагерь, потрясая над головой копьём с привязанными к древку скальпами. Его лицо всегда было вымазано кровью поверженных противников, а на шее болтались нанизанные на конский волос отрубленные пальцы врагов.

Но всё реже Лесное Лекарство выходила с другими женщинами встречать мужа. Слабее становилось её тело, и Сидящий Волк заметил однажды, что его жена совсем увяла. Она покрывала лицо тёмно-красной краской, но это не могло скрыть проступающей бледности её лица. Её щёки, недавно такие нежные, сделались похожи на вялую поверхность залежалой репы. Голубые вены резко выступили на поверхности лба.

— Почему ты не хочешь, чтобы я позвал лекаря? Почему не обратиться к твоему отцу? — не переставал спрашивать Сидящий Волк, ловя блестящий взгляд слабеющей жены. — Людей беспокоит твоё самочувствие, они всё время спрашивают о твоём здоровье.

— Мне никто не нужен. Я сама знаю, в чём дело.

— Тогда не медли. Я вижу, что тебе плохо. Сделай что-нибудь. Зачем тебе все твои таинственные знания, если ты не можешь ими воспользоваться?

— Мои знания не для того, чтобы спасать себя. Я не нуждаюсь в помощи. Я не погибаю, а просто ухожу. Так нужно. Я просто уступаю место.

— Кому?

— Другой женщине… Она будет сильнее меня…

Всякий раз как Лесное Лекарство произносила подобные слова спокойным тихим голосом, Сидящий Волк непременно чувствовал, как его охватывало волнение, похожее на то, которое он испытывал при первых встречах со своей будущей женой. Голова его начинала кружиться, будто он падал в глубокую пропасть. Глубоко внутри себя он слышал неопределённые звуки, в которых угадывалось нечто важное, значительное, но не поддающееся осознанию простого воина.

Покидая дом на несколько минут, он окунался в волнующее ощущение жизни, которое проявлялось в самом малом дуновении ветерка и пробуждало в мужском теле целый ураган желаний. Но едва он переступал порог своей палатки, как его охватывал мутный ночной холод. И Сидящий Волк с ужасом заметил, что в нём поселилось нетерпеливое ожидание смерти Лесного Лекарства. Такое же страстное нетерпение он испытывал, когда оставались последние минуты перед схваткой с врагом, готовым пронзить его грудь зубастым наконечником копья или кремнёвым жалом стрелы. Но с первыми же секундами боя ожидание улетучивалось, словно сброшенная ветром пыль. В палатке же время будто застыло. Томительная нервозность растянулась в нестерпимо долгие дни.

Каждый раз, возвращаясь в жилище, Сидящий Волк замечал, как сильно увеличивался живот его жены и как ужасно высыхало всё остальное тело. Но вот в один из мрачных зимних вечеров, когда чёрное небо трещало морозом, Лесное Лекарство позвала мужа к своему изголовью.

— Пришёл тот самый день, мой дорогой муж, — произнесла она. — Этот день был давно предназначен мне для смерти. Чудесный, тихий, морозный, неподвижный день. Ничто не помешает мне уйти, ничто не побеспокоит меня, когда я переступлю порог. Я хочу сказать тебе, Сидящий Волк, что я умираю в твоих глазах, как и в глазах большинства нашего народа. Но на самом деле я буду жить.

— Я не понимаю тебя.

— Ты боялся любить меня, не понимая мою силу. Ты давно сторонился меня, опасаясь, что во мне живёт злой демон. Но тот демон живёт в тебе, а не во мне. Тот демон — твоя неуверенность, породившая твой страх. Тот демон спеленал тебя надёжнее всякой вражеской верёвки. Ты был всегда уверен в силе своих мышц, но ты жил далеко от мира истинной силы. Я встретилась тебе для того, чтобы познакомить тебя с тем, чего боятся многие люди. Но я лишь напугала тебя. Отец предупреждал меня об этом, но я решила сделать по-своему… Я не выполнила того, что должна была, поэтому я ухожу. Но едва мой дух отойдёт, начнёт дышать мой ребёнок. В нём и останется моя жизнь, моё дело… Я буду жить, и ты узнаешь в нашей дочери мои черты. Ты назовёшь её моим именем. Ты будешь считать её мной, но не сможешь сойтись с ней, как с другой женщиной, потому что она — твоя дочь. И ты познаешь ужас любви, ужас привязанности, потому что ты не сумел пойти вперёд… Теперь для тебя наступает самое трудное время…

Сидящий Волк сидел перед умирающей женщиной и ничего не мог произнести в ответ.

Вскоре она тяжело задышала и стала тужиться. На зов Сидящего Волка прибежали женщины из соседних палаток и приняли роды. Лесное Лекарство умерла, но, как она и предсказала, начала жить её дочь, в которую перетекли соки материнской мудрости, невидимые человеческому глазу.

В день похорон тесть подошёл вплотную к Сидящему Волку и несколько раз сказал ему:

— Поскорее возьми себе новую жену, найди кого-нибудь помоложе, — Ветви Дуба нахмурился и добавил: — И лучше возьми себе не одну жену…

Весной Ветви Дуба собрал стариков и объявил, что намерен умереть. Он просил, чтобы его не беспокоили никакими обрядами. Как-то вечером он покинул деревню, медленно шагая через глубокие сугробы, залитые розовым светом, и скрылся в еловых тенях леса. Никто не последовал за ним в тот день, но примерно через месяц небольшой отряд, возвращавшийся из набега на Черноногих, обнаружил человеческие останки, прислонённые к шершавому стволу сосны. Индейцы признали одежду Ветвей Дуба.

Когда дочке, которую тоже звали Лесное Лекарство, исполнился один год, Сидящий Волк привёл в палатку новую жену. Её звали Язык Лисицы.

Лесное Лекарство росла очень быстро. Казалось, что у неё внутри время бежало по совершенно иным законам. Кто бы ни увидел её, всегда готов был поклясться, что она развивалась вдвое быстрее обычного. Удивительное сходство с матерью проявилось уже на десятый год её жизни. Во всех качествах своего ума она невероятным образом повторяла усопшую. Девочка была действительным воплощением Лесного Лекарства, своей матери.

В свои десять лет она выглядела на все шестнадцать. В это время Сидящий Волк достиг тридцати шести зим и, подобно всем мужчинам в этом возрасте, считался в самом соку.

Взволнованно наблюдая за развитием Лесного Лекарства, он замечал, как его начинали одолевать страшные мысли. Ничего ужасного нет, когда в собственной дочери отец замечает зрелые силы женщины. Но Сидящий Волк видел перед собой не просто молодую женщину, в глазах которой горела страсть и блистала мудрость, но видел перед собой собственную жену, не протянуть к которой руку стоило ему огромных сил. Улыбка его дочери была улыбкой его жены. Движения его дочери были движениями его жены. Они две стали для Сидящего Волка одним целым. Лесное Лекарство смотрела на отца с той же напряжённостью мысли, которой были некогда зачарованы глаза его жены. В словах дочери он слышал голос и мысли жены, и это приводило его в безумие.

— Великий Дух, чего ты хочешь от меня? — вопрошал Сидящий Волк, удаляясь из родной деревни, чтобы скрыться в каменной пещере и провести в одиночестве несколько дней. — Что за испытание послал ты мне? Я не могу понять этого. Происходящее со мной приводит меня в трепет. Я вижу, как ничтожно малы все мои знания. Я пугаюсь непонятного, которое Ты, Великий Дух, поселил во мне. Я пугаюсь его сегодня гораздо больше, чем пугался при жизни моей жены — Лесного Лекарства. Она сотворила колдовство, с которым я не в силах справиться…

Регулярно постясь, Сидящий Волк пытался получить какой-нибудь знак свыше, но невидимый мир духов оставался нем к его мольбам. Одинокие дни в горной пещере не облегчали душевных страданий мужчины. Ему удавалось лишь на короткое время удалиться от Лесного Лекарства, но не освободиться от её чар.

* * *

Марсель-Молчун едва передвигал ногами, когда Сидящий Волк обнаружил его на берегу Медвежьего Ручья у подножия горы со странным названием Упавший Хорьковый Хвост. Индеец прекрасно знал белого человека и уже много лет относился к нему, как к родному брату, пройдя с ним бок о бок не через одно сражение.

— У тебя странный вид, мой друг, — произнёс воин, склонившись над заснеженной фигурой Молчуна. — Я не видел тебя две зимы, но не думал, что долгие странствия сделают тебя таким бедным и измученным. Хорошо, что я не принял тебя за проклятого Черноногого или за грязного Отрезателя Голов. Ты помнишь нашу первую встречу? Ха! Теперь мы поменялись местами, мой друг.

В голосе индейца угадывались насмешливые нотки.

— Мои путешествия тут ни при чём. Всё дело в Чёрном Быке, чтоб ему неладно было!

— Неужели ты схватился с Чёрным Быком? — взмахнул руками удивлённый дикарь.

— Он разграбил мой дом! Я убил его самого и его мужчину-жену.

— Великий Дух помогал тебе, — ещё больше выкатил глаза Сидящий Волк. — Я не встречал никого, кто мог бы потягаться с Чёрным Быком, да и Два Лица, который сделался его женой прошлой весной, прежде совершил много славных подвигов. Да, Стоящий-Над-Нами покровительствует тебе, Большое Крыло.

Среди Птичьего Племени Молчун давно был известен под именем Большого Крыла, которое получил за то, что перемещался через всю страну и исчезал без следа в чужой земле, а затем привозил оттуда множество удивительных вещей. Он казался индейцам похожим на могучую птицу, улетавшую из гнезда в неизвестность и возвращавшуюся каждый раз с пищей для своих птенцов. Пищей были товары из торговых постов: цветастые шерстяные одеяла, ножи и топоры, порох, огнестрельное оружие, зеркала, бусы и прочая мелочь.

Тёмным мутным утром, проведя ночь в небольшом шалаше, Молчун вместе с Сидящим Волком отправился в стойбище индейцев, расположенное в двух часах пути. Марсель сидел позади своего друга и мысленно проходил через все обрушившиеся на него за последнее время невзгоды.

Над деревней Абсароков висела убаюкивающая тишина, лишь кое-где лаяли огромные собаки, рыскавшие по хрустящему снегу, пригнув головы и вынюхивая что-нибудь на завтрак. Большие конусные жилища индейцев стояли покрытые слоем снега, на верхушках шестов, служивших каркасом палаток, покачивались длинные связки конских волос и цветные матерчатые ленточки. Между шестами тянулись вверх почти неподвижные струйки голубого дыма. С десяток лохматых грязных псов выскользнули из-под входных пологов жилищ и бросились навстречу приехавшим, показывая большие жёлтые клыки. Сидящий Волк отмахнулся от них, подняв над головой плётку с рукоятью из распиленного оленьего рога.

Не успел он остановить коня перед своей палаткой, как кожаный покров входа откинулся, и снаружи показалась женщина, очень юная и очень красивая.

— Здравствуй, отец, — голос её прозвучал строго, и Молчуну показалось, что её лицо было покрыто невидимой мрачной тенью.

Он соскользнул на землю и похлопал индейца, всё ещё сидевшего на лошади, по колену:

— Какое чудесное лицо у твоей дочери!

Сидящий Волк метнул на приятеля страшный взгляд, но тот продолжал смотреть на Лесное Лекарство. Он не видел дочь Сидящего Волка два года и теперь был просто потрясён стремительным превращением маленькой девочки в полнокровную молодую женщину неописуемой красоты. Более того, он ощутил, как невидимая цепкая рука ударила его в грудь, проникла внутрь и безжалостно стиснула его сердце. Молчун вздрогнул и поспешил отвести глаза от девушки.

Он был простым человеком, и глубокие сложные чувства никогда не беспокоили его. Теперь же кровь вскипела в нём и всколыхнула со дна души нечто неопределённое, мечущееся, обволакивающее, что распространяло по всему существу нежность, страсть и жажду поклонения одновременно.

Войдя в палатку, Сидящий Волк устроился напротив входа и привычным жестом показал светлокожему гостю на ворох мягких шкур слева от себя. Молчун опустился рядом и уставился на горевший посреди помещения костёр. Долгое время он не проронил ни звука.

— Где моя жена? — спросил индеец, мельком посмотрев на дочь.

— Язык Лисицы ушла рано утром к знахарю. Похоже, на неё напала хворь.

— Почему ты не взялась исцелить её?

— Ты же знаешь, отец, что нельзя лечить тех, с кем живёшь под одним кровом.

— Твоя мать так не считала. Она не знала запретов.

— Я тоже, — голос Лесного Лекарства прозвенел, словно ударившая тугая тетива, — но Язык Лисицы не отличается от обычных женщин. Она ходит лишь по проторенной тропе.

— Не понимаю тебя, — буркнул Сидящий волк.

Он взял длинную сумку, расшитую раскрашенными иглами дикобраза, где хранилась курительная трубка, но внезапно остановился и повернулся к Лесному Лекарству.

— Сними, — глухим голосом произнёс индеец, указывая дочери на пару стоптанных мокасин, подвешенных на шесте для просушки. Абсароки считали дурным знаком курить, если обувь, имевшаяся в доме, не касалась земли. Лесное Лекарство безропотно выполнила указание отца.

В течение целого дня Язык Лисицы не возвращалась в палатку, и в конце концов Сидящий Волк отправил дочь проведать, в чём дело. Воспользовавшись отсутствием девушки, Молчун едва сдержал себя, чтобы не броситься на Сидящего Волка. Нетерпение жгло его, в глазах пульсировали красные и белые пятна.

— Отдай мне твою дочь! — воскликнул он, и глаза его засверкали. — Волк, ты меня знаешь, я не позволю никому обижать её, она будет в надёжных руках. Отдай мне Лесное Лекарство в жёны! Я ничего не пожалею!

Индеец отставил плошку с дымящейся похлёбкой и медленно повернул голову к Молчуну, будто его уши услышали что-то жуткое. Глаза дикаря сузились и вонзились в белого человека двумя острыми шипами.

— Ты беден, мой друг, — холодно сказал он. — За такую женщину я потребую большой выкуп. У тебя же нет ничего. Чёрный Бык спалил твой дом со всем содержимым. У тебя даже коня нет.

— Это не беда, Волк, через несколько месяцев я вернусь с такими дарами, о которых ты даже мечтать не можешь! — Марсель чувствовал, что его начало качать, голова побежала, руки задрожали. Что-то необъяснимое и страшное происходило с ним.

— Я вижу, что ты заметно устал, Большое Крыло, — медленно произнёс индеец, кивнув на трясущиеся пальцы гостя, — тебе надо хорошенько подкрепиться и отдохнуть.

Он замолчал, и Молчун вдруг осознал с невероятной ясностью, что дикарь просто не желал разговаривать о дочери. И дело было не в обрушившейся на Молчуна бедности. Он жадно ощупывал индейца изумлёнными глазами, но не мог проникнуть в его тайные мысли. Лицо Сидящего Волка оставалось подчёркнуто равнодушным. Не было никакого сомнения, что индейца одолевало желание оскорбить белого человека, но он сдерживал себя, памятуя, что разговаривал с давним своим другом. Молчун судорожно искал ответа, в чём крылась причина холодности краснокожего, но не находил ответа.

— Я услышал тебя, — проговорил Марсель Большое Крыло, внезапно охваченный бессилием и равнодушием. Сидящий Волк удовлетворённо кивнул головой.

Вскоре послышался скрип снега и в палатку вошли Лесное Лекарство и Язык Лисицы. Они шагнули на левую половину жилища, традиционно считавшуюся женской, и устроились на бизоньих шкурах, не проронив ни слова. Молчун пристально вгляделся в лица обеих женщин. Язык Лисицы, жена Сидящего Волка, выглядела очень миловидной, но в чертах её мягкого округлого лица отсутствовала та выразительная притягательность, которая насыщала каждую клеточку Лесного Лекарства.

Странным существом была дочь Сидящего Волка. Казалось, что весь её облик был соткан из невидимой глазу паутины, где мгновенно увязал всякий, кто осмеливался задержать на девушке взгляд. Её тело будто испускало дурманившие голову лучи, и лучи эти разлагали мужчину на мелкие частицы, которые Лесное Лекарство неторопливо всасывала через свою кожу. Да, Марсель-Молчун ясно ощущал, как неведомая сила буквально втягивала его внутрь девичьего облика. Всматриваясь в дочь Сидящего Волка, Марсель начал снова впадать в необъяснимое состояние, грозившее опять вывести его из равновесия.

Он поспешно поднялся и вышел наружу.

Со всех сторон к нему с лаем бросились разномастные лохматые собаки, похожие на волков. Он привычно выбрал дубину поувесистее из кучи хвороста возле входа в палатку и со всего маху саданул двух наиболее наглых псов по голове, оторвав одному из них ухо. Проходившие мимо несколько женщин с удовольствием принялись хлестать ремнями других собак, и очень скоро вся стая рассеялась, но долго ещё отовсюду слышался неугомонный лай.

Вечером в дальнем конце деревни застучал барабан, раздалось протяжное мужское пение, в которое изредка вклинивались визгливые женские голоса. Молчун провёл в веселившейся толпе почти час, затем вернулся в дом Сидящего Волка и устроился спать на выделенном ему месте.

Глубокой ночью его разбудило чьё-то мягкое прикосновение. Как всякий житель тех диких краёв, Марсель-Молчун по прозвищу Большое Крыло чутко реагировал на малейшие звуки, когда его организм был насторожен, а в ту ночь белый гость чувствовал в себе особое напряжение. Он открыл глаза, оставаясь неподвижным, и увидел над собой женскую фигуру, подсвеченную со спины красноватым сиянием углей.

— Следуй за мной, Большое Крыло, — услышал он голос Лесного Лекарства.

Марсель обвёл глазами палатку.

— Не беспокойся, отец крепко спит, — спокойно произнесла девушка, и он увидел, как в её глазах зажёгся и потух огонь.

Девушка беззвучно отступила назад и выскользнула из палатки в густую морозную синеву. Марсель осторожно выбрался из-под тяжёлой бизоньей шкуры и последовал за индеанкой. Она очень медленно двигалась спиной вперёд, повернувшись лицом к белому человеку и маня его рукой. В ночной тьме Молчуну казалось, что девушка не касалась земли, а парила в воздухе.

— Подойди ко мне, — сказала она, остановившись, и сбросила в снег длинную пушистую накидку из сшитых лисьих шкур. — Послушай меня, Большое Крыло. Отец никогда не согласится отдать меня кому-либо. Твоя сегодняшняя бедность тут ни при чём. Я скажу тебе в чём дело, потому что я знаю то, что не ведают простые люди. Мой отец считает меня своей женой. В его сердце сидит заноза, от которой он не в силах избавиться. Я — точная копия моей матери и ношу её имя. Это совершенно спутало его рассудок. Он не может и никогда не сможет освободиться от мысли, что я — его умершая жена. Но что-то внутри всё же удерживает его и не позволяет укрыться со мной общим покрывалом и познать моё тело. Что-то подсказывает ему, что это приведёт его к гибели. Он никогда не называет меня дочерью, потому что верит, что я его дочь, а не жена. Он ни за какие дары не разлучится со мной. Меня можно только украсть. Или же его придётся убить…

Лесное Лекарство прижалась к Молчуну, тесно обхватив руками его талию, и мужчина почувствовал, как по нему стал разливаться огонь. Стоявший вокруг трескучий мороз отступил, будто рассеявшись от пылающих языков костра. Сам воздух, казалось, стал заметно светлее.

Девушка выскользнула из рук Молчуна, опустилась на колени и подняла шуршащий кожаный подол платья. Напряжённые мышцы ног рельефно прорисовались в мутном свете, лоснившаяся бронзовая кожа словно резанула по глазам, ослепительно выступив из глубины пространства. Та влекущая неведомая сила, скрывавшаяся внутри Лесного Лекарства всего несколько минут назад, теперь вырвалась из её существа и ударила в Молчуна, поразив по всему телу бесконечным множеством острых лезвий. Он упал на лисий мех и притянул сильными руками обнажённые ляжки индеанки. Она послушно открылась ему, и женское естество приняло могучую мужскую плоть. Молчун погрузился в неё, силясь целиком перелиться в неё и раствориться в ней, чтобы перестать чувствовать себя и остаться в ней навсегда.

И вдруг Молчун увидел, что он один. Он словно очнулся после забытья, обнаружив себя в утрамбованной снежной яме. Рядом никого не было. Он поспешно поднялся, чувствуя заметную дрожь в теле, и побрёл к жилью Сидящего Волка.

Перед входом в палатку он оторопело остановился: под ногами он различил собственные следы, оставленные, когда он выходил, отпечатков же ног Лесного Лекарства на снегу не было.

* * *

Молчун познакомился с Вороньим Племенем десять лет назад, когда весной 1822 года с тремя вольными трапперами и пятью навьюченными лошадьми пробирался вверх по левому берегу Жирной Травы. У подножия горной гряды под названием Большие Рога они обнаружили признаки индейской деревни. Вскоре к ним навстречу выехало пять удивительно ярких мужчин на чёрных лоснящихся лошадках. Они были облачены в мягкие рубахи из выделанной добела кожи. Их тщательно расчёсанные и смазанные жиром волосы тяжёлыми смолянистыми струями спускались по спине и плечам до самых колен. Сжимая в руках копья и боевые дубинки, всадники окружили белых людей, глядя на них с высокомерием и вместе с тем с любопытством. Через несколько минут Вороны сопроводили пришельцев в большой лагерь на пологом берегу живописного ручейка. Все обитатели стойбища немедленно собрались вокруг трапперов, снуя шумными стайками, не останавливаясь ни на мгновение, размахивая руками. Едва белые люди спешились, к ним подошли вплотную, с нескрываемым интересом разглядывая их наряды и амуницию. То и дело кто-нибудь из дикарей начинал бесцеремонно теребить коричневой рукой какую-нибудь деталь туалета пришельцев. Особенно притягивали индейцев пистолеты и ружья незваных гостей.

Один из юношей в живописном наряде и с надменным выражением лица внезапно взялся за длинное охотничье ружьё Молчуна, что-то громко объясняя соплеменникам, и властно потянул оружие к себе. Траппер очень гордился этим французским ружьём с пистонным замком и подвижным магазином. На широком деревянном прикладе красовалась затейливые узоры.

— Нет, нет, дружок, — отрицательно покачал лохматой головой Молчун, — эту штуковину я просто так не отдам никому.

Но дикарь продолжал настойчиво тянуть оружие на себя. Крутившаяся в его ногах грязная пятнистая собака, брызжа слюной, подняла громкий лай. Тогда Марсель-Молчун внезапно разжал пальцы, и индеец, продолжая рвать на себя ружьё, от неожиданности упал на спину. Траппер проворно выхватил из-за сыромятного ремня два длинноствольных пистолета, направил один из них на лаявшую собаку и немедленно спустил курок. Громкий выстрел заставил всех собравшихся вздрогнуть. Лохматая псина ткнулась окровавленной мордой в траву без единого звука. Сию же секунду Молчун толкнул вторым пистолетом в грудь индейца, растянувшегося перед ним на спине и прижимавшего к себе ружьё.

Толпа затаила дыхание, и в глубоком молчании прошло несколько минут. Казалось, что над головами людей сгустилась нежданная свинцовая туча, несущая ураган. Но нет, юноша протянул руки, возвращая захваченное оружие законному владельцу. Со всех сторон прокатилась волна облегчённого вздоха, смятенье улеглось. А не более чем через четверть часа белые люди уже сидели в палатке и раскуривали с Воронами трубку. Никто из свидетелей случившегося не знал, что второй пистолет Молчуна не был заряжен…

Зимой 1826 года племянник Сидящего Волка по кличке Стервятник решил поднять воинов в рейд против Отрезателей Голов, чтобы отомстить за смерть своего близкого друга. Погода стояла студёная, но тихая. Стервятник собрал всего пять человек, потому как никто не желал покидать уютные дома и уходить в снежную даль. Зимнее время не располагало к военным походам. После недолгого колебания Сидящий Волк решил присоединиться к молодым воинам.

Однако на второй день пути на их отряд обрушилась страшная снежная буря. Индейцы растеряли друг друга, едва разошлись на несколько шагов. Снежная стена поднималась с земли, извивалась вокруг всадников, образуя белый лабиринт, валила с ног и с ужасающим завыванием рассыпалась в прах, чтобы через секунду вновь наполнить пространство снежными иглами.

Вскоре Сидящий Волк превратился в живой сугроб. Лошадь пыталась вырваться из-под него, напуганная хлёсткими ударами ветра, и воин поспешил привязать себя к луке деревянного седла длинной верёвкой из конского волоса, обмотавшись ею вокруг пояса. Он не видел ничего перед собой. Время остановилось.

Внезапно он почувствовал, что завис в воздухе, опора под ним исчезла, и индеец полетел вниз. Сильный рывок заставил его зависнуть над пропастью. Ухватившись окоченевшими руками за верёвку, Сидящий Волк покрутил головой, приходя в себя, и понял, что лошадь сбросила его с обрывистого берега. Если бы не верёвка, он бы уже покоился на глубоком каменистом дне. Он принялся раскачиваться, пытаясь дотянуться до края обрыва, ударяясь о заледеневшую корявую стену земли, но все усилия оказались тщетными. Снег залепил ему глаза, уши и рот, и окружающий мир исчез.

Очнувшись, Сидящий Волк обнаружил над головой тихое чёрное небо с едва видимыми крупинками мерцающих звёзд. Внизу лежала покрытая льдом река. Он пошевелил окаменевшими пальцами и взялся за верёвку.

— Хо! Вперёд! — крикнул он ослабшим голосом, ясно понимая, что силы покидали его. Вся надежда возлагалась на верного скакуна. И тот понял, двинулся медленными шагами, заскрипел снегом в морозной тишине, фыркнул пару раз и вытянул хозяина на край обрыва.

Свисавшая с седла шкура бизона превратилась в камень и не могла послужить накидкой, сумка с вяленым мясом застыла и не поддавалась пальцам. Сидящий Волк с трудом поприседал, но тело не желало слушаться.

— Пошли, делать нечего, — сказал он четвероногому другу и побрёл вперёд, перенося отяжелевшие ноги из сугроба в сугроб.

Как долго они шагали, трудно сказать, но силы человека и животного иссякали с каждой минутой. В конце концов лошадка рухнула на передние колени, жалобно распахнув глаза. Её морда всё больше покрывалась коркой льда. Индеец облокотился на круп и опустил голову, осознав безвыходность положения. Погрузившись в состояние мрачной печали, Сидящий Волк медленно извлёк широкое лезвие из твёрдых ножен.

— Прости меня, мой друг, — его губы едва шевелились, — Много раз ты выручал меня своими проворными ногами, унося от жестоких врагов. Я украшал твою гриву перьями, покрывал твою голову и ноги священными узорами, чтобы охранить от опасности. Я пускал тебя к твоим собратьям, чтобы вы могли спариваться и производить потомство. Я был счастлив с тобой, но настал момент, когда тебе придётся сослужить мне последнюю службу. Я прощаюсь с тобой и прошу простить меня за мой поступок.

Сидящий Волк собрался с силами и вонзил нож в дрогнувшее горло лошади, затем он вспорол ей брюхо и нетерпеливо запустил обмороженные руки в горячие кишки. Через пару минут в пальцах вскипел огонь и стал лениво подниматься к плечам. Сидящий Волк зачерпнул клубящуюся кровь лошади ладонями и принялся жадно глотать её.

Наутро он увидел всадника, одетого в тёплую куртку мехом наружу, большую пушистую шапку и завёрнутого ниже пояса в шкуру бизона. Поперёк седла перед человеком лежало длинное ружьё. Приблизившись, незнакомец склонился над Сидящим Волком, который притаился за остывшим телом лошади, сжимая в руке окровавленный нож. На индейца глянуло заросшее до самых глаз лицо белого человека.

— Абсарок? — воскликнул Молчун, а это был именно он, и приветственно поднял левую ладонь в меховой рукавице. — Похоже, ты попал в беду, мой друг.

Помедлив мгновение, он ловко спрыгнул в снег, стащил с седла бизонью шкуру и набросил её на индейца. Сидящий Волк с настороженностью принял радушие Бледнолицего. Его сильно удивило, что из уст незнакомца он услышал родную речь, но он не проявил изумления. Через час он уже спокойно разговаривал с Молчуном, сидя перед пылающим костром и уплетая разжаренное мясо, вырезанное от любимой лошади.

Так состоялось знакомство Молчуна с Сидящим Волком.

В тот же день они набрели на полузамёршего Стервятника, сломавшего во время пурги ногу, но сумевшего не отпустить своего коня. Юноша откровенно обрадовался, завидев двух людей, в облике одного из которых сразу угадал своего дядю. Подняв над головой круглый щит с обледенелыми вороньим перьями, он позвал путников к себе.

— Будем сооружать волокуши, — сказал Молчун, — иначе нам втроём не добраться. До вашей деревни целый день рысью, а мы сможем только шагом…

Но не успели они собраться в путь, как со стороны неподвижного белого леса донеслись протяжные голоса, похожие на мрачное завывание волков, и появились медленно скачущие по глубокому снегу всадники. По расчёсанным на пробор длинным волосам в них легко было угадать ненавистных Лакотов.

— Отрезатели Голов! — воскликнул Сидящий Волк.

Нападавших было шестеро, но в их движениях сквозила неуверенность. Они явно не горели желанием драться, но, заявив о себе, уже не могли не продемонстрировать свою доблесть. Глубокий снег затруднял бег лохматых лошадок. Подскакав довольно близко к Абсарокам, Лакоты пустили каждый по стреле, одна из которых с громким стуком вонзилась в грудь Стервятника. Всадники вперевалку разъехались по сугробам в стороны, и вдогонку им громыхнуло ружьё Молчуна. Стервятник, опершись было на здоровую ногу и подняв перед собой лук, откинулся от удара стрелы на спину и схватился ослабшей рукой за дрожащее оперённое древко. Лакоты спрыгнули с лошадок и притаились в снегу, осторожно подбираясь к противнику. Молчун задержал дыхание, чтобы густой пар не мешал ему смотреть, и взял на мушку ближайший затылок, поднимавшийся над сугробом. Выстрел окутал его едким пороховым облаком, но траппер успел разглядеть, как верхняя часть головы дикаря разлетелась под могучим шлепком свинца, мозги разбрызгались вместе с кровью вокруг перевернувшегося тела. Послышались возмущённые выкрики Лакотов, один из них резко поднялся на ноги, раскрутил пращу и метнул её в сторону врагов. В ту же секунду ему в живот впилась длинная стрела с кремнёвым наконечником. Сидящий Волк ловко положил на тетиву вторую стрелу и пустил её в другого Лакота, но тот успел упасть в снег невредимым.

Потянулось томительное ожидание. Между наступавшими происходило неясное движение, но они не приближались, и вскоре Молчун увидел, как они запрыгнули на своих лошадок, забросили убитого и раненого на спины свободных скакунов и двинулись прочь, оставляя в снегу глубокие следы. Обыкновенно индейцы атаковали противника один-два раза и отступали, если эти попытки не приносили им успеха. Дикари всегда рыскали в поисках более слабого врага, чтобы без потерь завладеть его лошадьми и оружием. Если кто-то из атакующих погибал, то это приводило их в замешательство. Они были профессиональными воинами, впитывая в себя страсть к войне с малолетства, но вместе с тем они оставались и примитивными дикарями, легко теряя голову, когда их заставали врасплох.

Молчун обернулся. Молодой индеец лежал головой на коленях Сидящего Волка и медленно шевелил губами. При каждом едва различимом слове из рта его выбегала горячая кровь и заливала грудь.

— Возьми из моей военной сумки парадную рубаху, она расшита бисером. Там же лежат новые мокасины. Достань головной убор. Я должен предстать перед Творцом в подобающем виде. Я не совершил подвига, но я не опозорил себя трусливым поступком, — хрипел Стервятник в лицо склонившемуся Волку. — Дядя, приготовь меня для последнего похода по тропе…

Сидящий Волк глазами показал Молчуну на вещи племянника, и тот быстро достал всё, о чём просил умирающий. С большим трудом они переодели юношу, пытаясь не причинять ему боли, и водрузили на голову пышный головной убор из огромных орлиных перьев.

— Я ухожу, — прошептал Стервятник белыми губами и закатил глаза.

Сидящий Волк уложил мёртвое тело на волокуши и вместе с Молчуном отправился в родную деревню.

На следующий год Марсель попал к Воронам ранним летом и застал их в сильном возбуждении. Племя собиралось в большой военный поход против Шайенов.

Кое-кто из дикарей уделил белому человеку внимание, но большинство не захотело заниматься товарообменом в такое время. Молчун увидел Сидящего Волка рядом с Жёлтым Животом, Маленьким Белым Медведем, Длинными Волосами и Гнилым Брюхом. Каждый из этих знаменитых воинов привёл в общий лагерь свою собственную боевую группу, чтобы соединить их в единый военный отряд.

— Полосатые Перья вырезали в Чёрных Холмах целую общину Абсароков, — объяснил Молчуну Сидящий Волк. — Они не пощадили никого. Лишь несколько человек сумели ускользнуть, от них мы и узнали о постигшем наш народ горе. Теперь мы идём отомстить. Мы отправляемся за кровью. Нам не важны лошади наших врагов, но нужна их смерть.

Что-то подстегнуло Марселя изнутри, и он вдруг решил присоединиться к Воронам. Ему уже приходилось участвовать в небольших индейских рейдах, но никогда он не видел столь огромного военного отряда. Более пятисот воинов вошло в это мощное соединение, что составило почти четверть всей нации Абсароков. Ради такого зрелища Молчун был готов забыть о торговле.

Покидая стойбище, перед вождями в строгом порядке проезжали воинские общества: Лисицы, Большие Псы, Грязевые Ладони, Быки, Бритые Головы, Безумные Собаки — все в торжественных нарядах. Хранители священных трубок, барабанов и копий возглавляли каждую группу. Лоснились на солнце густо раскрашенные лица. Колыхались перья высоких головных уборов.

Молчун заметил, что на него почти никто не смотрел, будто он относился к низшей категории человеческого рода. Ни один боец, а он прекрасно знал многих в отряде, даже не повернул голову в его сторону.

— Хотите показать мне, что мне до вас далеко, — хмыкнул он, запустив пятерню в густую бороду. — Ничего, там видно будет…

Несколько дней огромный отряд, в котором не было ни единой женщины, двигался по равнинам, практически не таясь. Вороны понимали, что никто не рискнул бы напасть на них, если бы вдруг их обнаружили. Но ближе к Чёрным Холмам Гнилое Брюхо и Сидящий Волк стали высылать разведчиков и не шли вперёд, не получив от них подробных сведений. Вскоре был обнаружен широкий след кочующей деревни Шайенов. Когда перемещается всё племя, следы невозможно скрыть.

Отряд Ворон отыскал место, где враги жестоко расправились с их сородичами, и обнаружил останки. Тут и там индейцы подбирали черепа и кости, складывая их вместе. Шаманы провели Церемонию Очищения, осыпали кости табачными стружками и принялись закапывать всё собранное в яму. Молчун следил за их действиями издалека с нескрываемым интересом, потому что никогда прежде не видел подобного погребения, ведь обычно дикари не зарывали покойников, а подвешивали их на деревьях или укладывали на помостах.

Дней десять спустя следы Шайенов вывели отряд Ворон к реке Арканзас, где разведчики обнаружили вражеский стан. Молчун с удивлением увидел, что индейцы не спешили и всю ночь тщательно разрабатывали план действий. Наутро основная часть воинов распределилась вокруг долины на расстоянии десяти шагов друг от друга. Группа Безумных Собак скрытно подобралась к табуну Шайенов и только тогда подняла крик, погнав вражеских лошадей прочь.

— Теперь Полосатые Перья в наших руках, — оскалился Сидящий Волк, — сейчас они пустятся в погоню пешком…

Так и случилось. И тут Молчун узнал, что такое настоящая ненависть дикарей. Такого числа убитых он не видел никогда прежде. Вороны смяли противника единым порывом, топча врагов копытами лошадей, молотя дубинками, пронзая копьями. Молчуну не пришлось произвести ни единого выстрела в той засаде. Но когда Вороны бросились в деревню, какой-то разъярённый воин прыгнул на Сидящего Волка из-за палатки, сдёрнул его на землю за длинные волосы, сломал ему боевой дубинкой правую руку и едва не откусил ему нос. Шрам от его зубов остался на переносице Сидящего Волка навсегда. Марсель-Молчун свалил Шайена выстрелом в голову.

— Второй раз ты поспеваешь мне на выручку, — сказал индеец, обливаясь кровью. — Отныне я твой побратим…

Теперь, пять лет спустя, Молчун попросил Сидящего Волка отдать ему в жёны дочь, но перед ним предстал почти незнакомый человек, в узких глазах которого сквозила дикость и с трудом сдерживаемая враждебность. Индеец переполнялся злобной ревностью, едва речь заходила о Лесном Лекарстве, и Молчун решил не играть с огнём.

* * *

Лесное Лекарство ни разу не обмолвилась словом с Молчуном, несмотря на все его попытки вызвать девушку на разговор. Он терзался, не в силах разгадать тайну невероятной любовной ночи, жаждал выудить из молодой индеанки хотя бы намёк на то, какому колдовству он подвергся с её стороны и зачем. Но тщетно. Не было в Лесном Лекарстве ни малейшего следа от блеска любви, ни даже обыкновенного внимания. Однако Молчун отказывался верить, что произошедшее с ним было лишь игрой его воображения. Он до сих пор чувствовал прикосновение её тела, ощущал жаркое дыхание на лице и пульсирующий огонь её влагалища. Его ум застилала пелена безумной страсти, он весь кипел, когда Лесное Лекарство проходила возле него. Всякое малейшее её действие вызывало в нём волнение.

Никогда прежде не влекло его ни к одной женщине с такой неудержимостью. У него уже были две жены-индеанки, но обе теперь ушли в иной мир. Одна заплуталась позапрошлой зимой в лесу и замёрзла. Вторая погибла двумя годами раньше на охоте: она принялась свежевать раненого бизона, приняв его за мёртвого, и он ударил её рогом в живот.

Но каждую прежнюю свою жену Молчун просто покупал за десяток лошадей, не испытывая никаких особых чувств к будущей жене. Обе они были милы, но ни одна не пробудила в его сердце появившуюся теперь беспокойную возбуждённость и какую-то необъяснимую нервную растроганность. В дни женского лунного цикла, когда Лесное Лекарство уходила жить в специально отведённую для такого случая палатку, Молчуна охватывала тревога. Он с глубочайшим вниманием прислушивался к любым приближавшимся шагам, останавливался посередине фразы во время разговора.

«Я просто схожу с ума. Пришло время уезжать отсюда», — решил Марсель, когда снега стали таять.

Язык Лисицы продолжала хворать, и её болезнь тревожила соплеменников. Лицо индеанки сделалось совершенно чёрным, руки постоянно содрогались, по телу рассыпались крупные капли пота. Ни палатка для потения, ни знахарские пляски и песни, ни отвары трав не привели к улучшению здоровья. Она скончалась в самом конце зимы. Сидящий Волк велел дочери взять на себя хлопоты с погребением, сам же отправился на несколько дней в горы, чтобы провести там время в глубоком посту и молитвах. Лесное Лекарство собственноручно зашила покойницу в шкуру бизона, испещрённую мелкими рисунками, и с помощью родственниц умершей водрузила тело на высокий помост. Погребальный настил был сделан из плотно связанных между собой ветвей деревьев, и на четырёх шестах, держащих его, Лесное Лекарство подвесила по одной отрубленной лошадиной голове. Последующие семь дней девушка оставляла у подножия помоста глиняную плошку с пищей и жгла пучки душистой травы.

Весной в стойбище Абсароков начали исполняться военные танцы. Абсароки редко отправлялись на войну всем племенем, такие случаи были исключительными. Дикарям не нужна была крупномасштабная война. Они уходили в рейд небольшими отрядами, чтобы украсть лошадей у соседнего племени или отомстить за кого-нибудь из погибших родственников. Организатор похода обычно получал видение и нередко знал заранее множество деталей предстоявшего рейда.

— Орёл кружил над горой, — неторопливо рассказывал Половина Луны, устроившись справа от Сидящего Волка, — а на горе стояли три высокие сосны. Я хорошо запомнил то место. Позади горы я разглядел деревню Полосатых Перьев, вернувшихся с охоты на бизонов. Их лошади были тяжело нагружены мясом и вымазаны свежей кровью. Мне навстречу выехал высокий воин с распущенными волосами. На каждой груди у него были видны белые отпечатки ладоней. На голове его сидело чучело ястреба с расправленными крыльями.

— Ты сразился с ним? Что поведало тебе видение? — Сидящий Волк повернул лицо к Большой Луне.

— Да, я поразил его копьём. Но я не знаю, что было дальше.

— Ты пришёл просить меня возглавить отряд. Ты поднёс мне табак, мы выкурили трубку, и ты подарил мне трёх прекрасных охотничьих лошадей. Я согласен вести этот отряд. — Сидящий Волк взглянул на Молчуна. — Что ты скажешь, Большое Крыло? Не хочешь ли ты присоединиться?

Марсель выдержал паузу, как было принято у Абсароков, чтобы придать особый вес своим словам, и ответил:

— Зимой ты сказал мне, что я беден, что у меня не осталось даже коня. Я с радостью отправлюсь с вами, чтобы мои друзья не вздумали считать меня неудачником. И запомни, что я захвачу самых опасных лошадей! — воскликнул белый человек, подразумевая, что он не станет угонять коней, свободно пасущихся в табуне, а отвяжет животных, которых хозяева ценили выше остальных и потому привязывали на ночь возле своего жилья.

Обычно военный отряд отправлялся в поход за лошадьми пешком. Когда руководитель отряда объявлял, что он заготовил себе мокасины, это служило знаком к началу приготовлений. Уходя пешком, воины как бы обрекали себя на удачный исход похода, ведь, не добыв себе лошадей во вражеском стане, они не сумели бы уйти от врага и погибли бы. Каждый из воинов брал с собой собаку, на которую навьючивал все необходимые для похода вещи, куда обязательно входила военная рубаха, новая обувь, маленький ковш и верёвка, предназначенная для пойманных лошадей.

Сидящий Волк собрал группу в пятнадцать человек и, когда все члены отряда прошли через положенный пост и обряд очищения, что заняло несколько дней, глубокой ночью они выступили в поход. Они шли в полном молчании, оставив за спиной уснувшую деревню. Первым шагал Сидящий Волк, и возле него слышалось частое дыхание крупного бурого пса. Следом двигались три человека, на головах которых лежали клыкастые волчьи маски с торчащими ушами, а серые волчьи шкуры свисали вдоль спины.

Отряд Абсароков сделал первую остановку перед самым рассветом, едва небосвод подал первые признаки утреннего света. Мужчины растянулись в траве и позволили себе вздремнуть. Разведчики же в волчьих нарядах пошли вперёд, чтобы убедиться в безопасности стоянки. Перед тем как продолжить дорогу, Сидящий Волк попросил воинов встать вокруг него, сам же повернулся к солнцу и сказал:

— Стоящий-Над-Нами, не отвернись от своих детей. Если мой отряд возвратится домой без потерь и со множеством лошадей, то я обязуюсь поставить священную палатку для очищения. Я также отрежу тебе пятнадцать лоскутов кожи с моей груди: по кусочку за каждого члена моего отряда…

На пятый день пути индейцы остановились, завидев двух своих следопытов, торопливо спускавшихся с холма и размахивающих над головами луками.

— Они обнаружили врага, — сказал Сидящий Волк. — Пришло время обратиться к Великому Духу, чтобы он не оставил нас. Но я не вижу третьего нашего разведчика. Где Половина Луны?

— Он остался на том холме, — тяжело дыша промолвил один из людей в волчьем обличье. — Он сказал, что на вершине холма растут три сосны, которые он видел во сне. Теперь он дожидается появления всадника, с которым ему положено сразиться.

— Сейчас мы окурим себя дымом священной душистой травы, — произнёс Сидящий Волк, — раскрасим себя соответствующим образом и подкрадёмся к лагерю Полосатых Перьев, чтобы изучить обстановку… Отгоните всех наших собак. Если не станут уходить, убейте их!

Сидящий Волк извлёк из сумки кожаный свёрток и достал из него небольшие косточки бизона, обвязанные косичкой полыни. Он поджёг косточки и раздал их воинам, после чего запалил полынь и первый умылся её дымом. Затем передал траву влево по кругу.

Марсель молча следил за приготовлениями Абсароков, не принимая участия в церемонии очищения дымом. За десять лет тесного общения с дикарями он так и не приобщился к их обрядам, равно как не молился и христианским святым угодникам. Он верил только в собственные силы, в неустанную бдительность и твёрдость духа. В трудные минуты он обращался с просьбой лишь к ружью, чтобы не дало осечки, да к лошади, чтобы не оступилась во время безумного бега.

Он встал во весь рост и потянулся. Где-то глубоко внутри привычно щекотало чувство возбуждённой нетерпеливости, всегда поднимавшее трепещущую голову перед разного рода рискованными предприятиями. Марсель принадлежал к породе людей, которые без оговорок отдавались размашистой, бешеной скачке жизни. Он не признавал никаких “если”, готов был принять любую боль, помня, что без неё не могла бы и блаженная радость ощущаться в полную силу. Стоя в пышных зарослях цветущего кустарника и ожидая неумолимо приближавшуюся опасность, он дышал легко и свободно. Мысли о Лесном Лекарстве, этой непонятной и совершенно не похожей на индейских женщин девушке, развеялись, как ночная тьма с приходом солнца. Его руки и ноги напряглись, приятно прокачивая бегущую по упругим мышцам силу. Он снова чувствовал себя в своей тарелке, его больше не одолевало томительное и унижающее желание упасть на колени перед Лесным Лекарством и просить её открыть перед ним женскую плоть. Нет, он хотел кричать от счастья, хотел бежать вперёд без промедления, чтобы схватиться с кем-нибудь мускулистым и повергнуть его, дабы доказать свою бесконечную силу.

Едва Абсароки закончили свои мистические процедуры, Молчун различил фигуру всадника, огибающего холм, на котором притаился Половина Луны. Даже с большого расстояния можно было разглядеть на его голове чучело птицы, о котором упоминал Половина Луны.

— Смотрите, — указал на него Молчун, и все повернули головы.

Дальнейшее произошло настолько быстро, что индейцы едва успели сообразить, что произошло. Половина Луны вынырнул чуть ли не из-под лошади врага, заставив её подняться на дыбы, и взмахнул копьём. Всадник увернулся, завертелся на месте, спрыгнул на землю, уклоняясь от второго удара копьём, и бросился на Половину Луны, вскинув над головой топор. Оба дикаря исчезли в высокой траве. Абсароки затаили дыхание. Через несколько секунд стебли травы раздвинулись, и показался человек с чучелом птицы на голове. Его торжествующий крик разлился между склонов холмов и донёсся до Абсароков. После этого победитель забросил труп на коня и поскакал в свой лагерь.

— Видно, Половина Луны в чём-то провинился, — глухо произнёс один из воинов. — Видение заманило его в западню.

— Теперь Полосатые Перья знают о нашем присутствии, — сказал, нахмурившись, Сидящий Волк. — Нам придётся долго выжидать, пока они не успокоятся. Наберёмся же терпения.

С наступлением ночи лишь половина отряда Абсароков устроилась на ночлег, остальные остались бодрствовать. Костёр они не развели, боясь привлечь к себе внимание вражеских дозорных. Марсель-Молчун тоже не спал.

— Послушайте, друзья, — заговорил он вдруг, — Половина Луны рассказывал, что в его видении Полосатые Перья только что вернулись с охоты. Если это так, то они слишком заняты сейчас праздником. Кроме того, мы не увидели, чтобы тот человек с птицей на голове вызвал кого-нибудь из деревни. Значит, Полосатые Перья решили, что Половина Луны пришёл один. Они ничего не заподозрили. Не будем же терять времени…

Темнота надёжно скрывала лица дикарей, но Молчун чувствовал, что они колебались. Сам же он, не теряя более ни мгновения, решительно направился в сторону лагеря Полосатых Перьев. За ним последовал Кривой Бык.

— Я ничего не боюсь, Большое Крыло, — шептал он Молчуну. — Ты храбр, но и я ничего не страшусь. Не знаю, какая сила тебя охраняет, но я уже много лет ношу среди прочих амулетов два передних зуба моего отца. Он был отважным воином и никогда не терпел поражений в бою. Я выломал у него два зуба после его смерти, и с тех пор они всегда приносили мне удачу…

Кривой Бык замолчал и пошёл рядом с Молчуном совсем бесшумно. Впереди послышались удары барабанов и многоголосое пение. Полосатые Перья шумно отмечали удачную охоту. В небе качались отсветы костров.

Подкравшись к табуну, Молчун и Кривой Бык осторожно стали отводить лошадей в сторону и вскоре заметили пришедших к ним на помощь других Абсароков. Индейцы действовали быстро и слаженно: оставив трёх человек для охраны отобранных лошадей, остальные скользили в табуне, знающим взглядом оценивая достоинства животных. Атмосфера всё больше наэлектризовывалась. Состояние задорного азарта и близость смертельной опасности ощущались в каждом движении, каждом звуке.

Вскоре Сидящий Волк дал знак уходить, и юркие тени дикарей проворно побежали прочь от вражеского стана.

Они мчались без остановки всю ночь и половину дня. Часть лошадей разбежалась, когда они переправлялись через Коричневый Ручей неподалёку от Горы Антилопы, но угнанный табун всё ещё насчитывал около пятидесяти голов. Если бы не гибель Половины Луны, то рейд можно было бы назвать невероятно успешным.

Внезапно Сидящий Волк остановился.

— С нами нет Большого Крыла! — воскликнул он, оглянувшись и не увидев Молчуна.

А белый человек тем временем таился в роще неподалёку от деревни Полосатых Перьев, отведя десять прекрасных жеребцов, которых сумел отвязать от палаток именитых вражеских воинов, но не спешил уходить. Он ждал наступление следующей ночи. Он хотел, чтобы возбуждение в деревне, связанное с воровством огромного количества лошадей, улеглось. Он видел, как поутру отряд в двадцать человек пустился по следам Абсароков, и решил поехать в другом направлении, чтобы не столкнуться с преследователями. Но прежде он должен был забрать из деревни Полосатых Перьев тело Половины Луны.

В сгустившейся тьме он подполз к ближайшему жилищу и застыл, прислушиваясь. Сердце бешено колотилось и мешало слушать, а слышать необходимо было всё, малейшая неосторожность грозила мучительной смертью. На противоположном конце стойбища стучал бубен, монотонно пел старческий голос. В нескольких шагах от Молчуна прошла женщина и нырнула в палатку, озарившись, когда подняла входной полог, светом костра. Молчун медленно прокрался дальше, затем встал во весь рост и неторопливо пошёл в центр деревни, будто был одним из её законных жителей.

Возле огромного кострища, где вчера бесновались дикари, он различил во мгле неподвижное тело Половины Луны. Одежда была сорвана с мертвеца, руки и ноги исполосованы острыми лезвиями по всей длине. Молчун мягко подошёл к жилищу, возле которого фыркала крапчатая серая лошадь, отвязал длинный кожаный ремень и тихонько подвёл кобылу к изуродованному мертвецу. Легко забросив труп на спину животного, Молчун побежал впереди, подёргивая через плечо повод. Ближе к окраине деревни его нервы не выдержали, и он запрыгнул на лошадь, сразу пустив её вскачь.

Шесть дней спустя он приближался к стойбищу Абсароков и уже издалека слышал громкие песни: племя отмечало возвращение отряда. Судя по всему, родственники Половины Луны не стали устраивать долгого оплакивания, и деревня тонула в грохоте барабанов. Обычно отряд не въезжал в деревню сразу, если кто-то погиб в походе. Воины посылали гонца, и тот начинал носиться между палаток, громко сообщая о погибших, затем он прыгал на землю, садился и неподвижно ждал, когда вокруг него сгрудятся люди, готовые узнать о подробностях несчастья. Родные оплакивали погибшего до тех пор, покуда следующий отряд не привозил с собой из похода скальп — доказательство гибели врага. Но семья убитого могла разрешить проведение торжеств в племени уже на следующий день. Именно так и случилось в этот раз.

Возвращение Молчуна с десятью отменными скакунами и телом погибшего соплеменника произвело в стойбище шумное волнение. Пляски прервались, мужчины приветственно заулюлюкали, женщины восторженно заверещали, ярко раскрашенные всадники в пышных головных уборах окружили прибывшего, размахивая над собой длинными жезлами, сплошь увешанными красивыми орлиными перьями, мальчуганы радостно прыгали возле лошадей, ловко вспрыгивая на них и соскакивая обратно.

Приняв тело Половины Луны, старухи привычно подняли вой и понесли зловонного мертвеца за пределы лагеря. Сидящий Волк приблизился к Молчуну, и на его выкрашенном в чёрный цвет лице сияла белая улыбка.

— Ты совершил великий подвиг, мой друг! — воскликнул дикарь. — Мы только что начали Длинный Танец, присоединяйся к нам. Мы немедленно раскрасим тебя должным образом. Ты достоин быть первым на этом торжестве!

Оказалось, что отряду всё же пришлось схватиться с преследователями, но никто из Абсароков не погиб, лишь трое получили лёгкие ранения в руки и грудь. Теперь те, которые сумели прикоснуться в бою к врагам, выстроились в круг и исполняли песню. Люди, смеясь и приплясывая, подносили им подарки, бросая возле их ног. Жёны героев танцевали внутри круга, привязав к макушкам мешочки с амулетами своих мужей. Сидящему Волку полагалось вывести на середину круга свою жену и положить ей на голову свой амулет, но он был вдовцом, поэтому привёл Лесное Лекарство. Девушка вымазала левую половину лица белой краской, как бы указывая этим, что лишь половина её существа принимала участие в этом танце, потому что только обликом своим она замещала мать.

— Брат, — шагнул Молчун к Сидящему Волку после завершения танца, — я пригнал из лагеря Полосатых Перьев самых лучших лошадей. Я даю их тебе за твою дочь…

— Нет! — Радостное выражение в одно мгновение слетело с лица индейца. — Никогда она не станет твоей женой! Я не отдам её никому!

Чёрная физиономия злобно искривилась перед Молчуном, и Сидящий Волк в охватившем его внезапном раздражении быстрым шагом направился домой. Молчун растерянно застыл, впившись глазами ему в спину. В ту минуту он впервые страстно захотел броситься на Сидящего Волка и вонзить длинный охотничий нож между лопаток упрямого краснокожего тупицу. Он даже ощутил в руке силу удара и брызнувшую липкую кровь на стиснутых пальцах.

— Я предупреждала тебя, что отец не согласится видеть меня чьей-то женщиной, — услышал Молчун шёпот в самое ухо. Возле него стояла Лесное Лекарство.

Он тяжело вздохнул и нервно задрожал.

— Я слышал эти слова в ту зимнюю ночь… Так это было на самом деле? Ты и я… — Голос Молчуна сорвался. Вечереющий воздух сдавил ему грудь и стиснул виски, неожиданная духота окутала со всех сторон и вскружила голову.

Он взял Лесное Лекарство за руку и повёл сквозь галдящую толпу за пределы лагеря. Сердце его то готово было выскочить из груди, колотясь чуть ли не в горле, то сжималось и пряталось в самой глубине тела, разливая мертвецкий холод. Молчун остановился за густыми ветвями кустарника, усыпанного чёрными ягодами, и привлёк к себе девушку.

Его дыхание участилось. Одно лишь прикосновение к её коже уже было наслаждением. Несколько мгновений он стоял неподвижно, привыкая к ощущению её близости, затем рывком опустил Лесное Лекарство на колени и судорожно задрал кожаную юбку до самой талии. Длинная рассыпчатая бахрома, которой была оторочена нижняя кайма платья, мешала Молчуну, соскальзывая с упругих ягодиц индеанки и закрывая от мужчины влажное потаённое место женского тела. Лесное Лекарство опустилась на руки и посмотрела на Молчуна через плечо. Её чёрные глаза источали огонь, веки томно опустились, и взгляд сделался бесстыдно-призывным. Молчун дал тяжёлым замшевым штанам соскользнуть вниз и прижался обнажённой кожей к женской наготе. Его плоть рывками поднималась и в конце концов упёрлась пылающим концом в мякоть, охотно принявшую его и затянувшую в мокрое нутро.

Над головами соединившихся в страстном порыве людей закачались тёмные кроны густых деревьев, в шелестящей листве заплясал ветер, окатывая своим порывистым дыханием податливые стебли высокой шелковистой травы. Подкрадывалась ночь, но барабанный бой в деревне не стихал, продолжая перекликаться с пронзительными голосами певцов и собственным эхом, перекатывающимся по сумеречной долине.

Лесное Лекарство повернулась к Молчуну лицом и, потянув бёдра на себя, освободилась от липкого и всё ещё напряжённого мужского органа. Мужчина ткнулся лицом в её грудь, охваченный внезапно накатившими на него опустошённостью и страхом.

— Я увезу тебя с собой. Сидящий Волк не хочет разлучаться с тобой. Мне кажется, что он болен. Но и я болен. Моё сердце разрывается, когда я вижу тебя и не могу обнять… Я ухожу от тебя, и мне становится свободно, но едва вновь увижу тебя, как стальное жало впивается в меня и заставляет страдать… Сейчас я с тобой, я счастлив, но я боюсь чего-то. Мужчина не должен бояться, и никто никогда не мог упрекнуть меня в трусости. Но здесь не трусость, нет, меня пронизывает потеря… Я отхожу от тебя, и сразу что-то важное покидает меня, кто-то невидимый вырывает из меня что-то очень существенное…

— Небо дало мне знак, что я получу от тебя ребёнка, но не в этот раз. — Лесное Лекарство прикоснулась губами к его лбу. — У нас будут внуки… Но не спеши, Большое Крыло. Бегущий человек не замечает слишком многого…

Молчун скользил пальцами в пульсирующем влагалище, откуда лениво истекало его густое семя. После услышанных слов он вдруг ощутил в этой слизистой массе дрожание жизни. Густые волосы на нежной коже между ног Лесного Лекарства превратились в траву, пробившуюся сквозь рыхлую сырую землю, и пальцы мужчины лёгким движением сгребли мягкие комья и перетёрли их о шершавую ладонь. Бёдра женщины раскрылись, и между ними появился быстро растущий упругий стебель, наполненный незримым духом. Марсель обхватил его губами, и свежая влага с ароматом утренней росы коснулась его грязного бородатого лица. Стебель тянулся вертикально вверх, раздуваясь в диаметре и обтягиваясь рельефными прожилками. Под его эластичным покровом белый человек угадывал ритмичное биение, ему даже казалось, что он различал некое свечение внутри неведомого ствола.

— Ах! — вырвалось изо рта Лесного Лекарства, и она протянула к Молчуну сильные руки. Тело её бурлило под платьем, волны вздымали шуршащую одежду, но необъяснимое зрелище не пугало Молчуна. Он будто шагнул в таинственный мир, где всякие чудеса были вполне естественными.

В сгустившейся тьме он различил, как ствол, выросший из лона Лесного Лекарства, принял очертания гигантского фаллоса, от которого на самой вершине, подобно ветвям молодого дерева, тянулись в стороны зеленоватые побеги. У основания, обрамлённого чёрными волосами, ствол заметно разбухал и принимал форму младенца, свёрнутого в материнском чреве. Молчун прижался к неведомому растению и крепко обнял его, чувствуя, что в сердцевине упругого ствола таилась влекущая сила Лесного Лекарства. Девушка свободно поднялась со спины, будто не служила только что почвой для волшебного растения, и обняла ствол с другой стороны, обхватив при этом и Молчуна. Из её ладоней струилось умиротворяющее тепло. Молчун закрыл глаза и окунулся в мгновенную дремоту. Жизнь задрожала повсюду, в каждой капельке влажного воздуха, в каждом звуке.

Резкий крик совы вырвал Молчуна из блаженного состояния. Зашумели её крылья над головой. Не меняя положения, Марсель-Молчун раскрыл глаза и в сантиметре от лица увидел корявую кору сосны, смолистый ствол которой он крепко сжимал обеими руками. Мужчина огляделся, но не увидел поблизости никого. Он стоял на коленях, вокруг которых лежали скомканные штаны, и упирался мокрым от свежего семени пахом в гладкую объёмистую щель на теле сосны.

— О, ведьма! — воскликнул он, откидываясь на спину. — За что ты терзаешь меня? Чего добиваешься?

* * *

Молчун по кличке Большое Крыло покинул деревню Птичьего Племени на следующее утро, не попрощавшись ни с кем. Он позвал двенадцатилетнего мальчугана по имени Енот в помощники, боясь растерять своих лошадей, и поскакал в направлении форта Юнион, стоявшего на слиянии рек Миссури и Жёлтого Камня, известных среди дикарей под названием Быстрой Воды и Лосиной Реки.

На пятый день пути Енот заметил, что лошади из табуна стали вести себя несколько обеспокоенно. Приблизившись к ним, мальчик услышал, как животные разговаривали, обращаясь к нему.

— Не нужно ехать с бородатым человеком, наш маленький брат. — Лошади произносили слова отчётливо, и Енот остановился, как громом поражённый. — Впереди ждут большие неприятности. Возьми трёх из нас и не медли с возвращением домой.

На следующее утро Молчун обнаружил, что мальчик исчез, и вместе с ним пропали три лошади. Молчуну ничего не оставалось делать, как продолжить путь в одиночку.

— Если этот парень сможет добраться до своей деревни невредимым, то обязательно похвастает, как украл моих лошадей. А я уж в следующий раз покажу ему, как воровать у друзей, — ворчал Молчун, покачиваясь в седле. — Впрочем, пусть попробует сперва доехать до своих. Сдаётся мне, что этот рейд выйдет ему боком.

Территория близ форта Юнион принадлежала племени Черноногих, весьма радушно встречавшихся с белокожими торговцами возле укреплённого поста, но без зазрения совести стрелявших в одиноких белых путников, чтобы поживиться их вещами.

Молчун не нуждался в том, чтобы ему лишний раз напоминали об осторожности. Он был чуток, как воздух, ожидающий дуновения ветра. Но лошадей Марсель всё-таки потерял, когда через пару дней после исчезновения Енота он остановился неподалёку от Расщелины Оленьего Рога на берегу мелководного ручейка, прозванного из-за каменистого дна Змеиной Чешуёй. Окружающий лес звенел птичьими голосами, ручей нежно подпевал птицам.

Устроившись на ночлег, Молчун не приметил ничего подозрительного, однако ближе к рассвету ему почудились подозрительные звуки. Он стряхнул с себя остатки сна и посмотрел на свой маленький табун. Лошади стояли с навострившимися ушами.

— Похоже, гости, — прошептал траппер и, низко пригнувшись и бесшумно ступая, шагнул в заросли.

Поблизости он никого не обнаружил, зато за отвесной скалистой стеной с торчащими из неё кривенькими сосновыми стволами он увидел целую деревню Черноногих. Голубоватые струйки дыма поднимались над коричневыми конусами индейских жилищ.

— Что за наваждение! — поразился Молчун. — Как же я не приметил никаких следов?

Но его глаза раскрылись ещё больше от удивления, когда справа от себя Молчун различил цепочку голых фигур, на четвереньках подбиравшихся к стойбищу с той стороны, где щипали траву сотни лошадей Черноногих.

— Ассинибойны! Только их мне не хватало!…

Дикари крались без единого звука. По чистой случайности они не обнаружили белого человека, и теперь ему пришлось вдавиться в землю и лежать неподвижно. Сердце его учащённо билось.

Минут через пятнадцать Ассинибойны стали приводить из деревни коней и собирать их почти перед самым носом Молчуна. Он прижался к земле всей грудью, стремясь слиться с ней и потерять человеческие очертания. Совершенно явственно он видел в двух шагах от себя спины туземцев, перекатывающиеся мышцы, шрамы на коже.

Едва индейцы вновь ушли в деревню, Молчун напрягся, готовый встать и покинуть своё укрытие, но в то же мгновение услышал шаги слева и увидел человек пять раскрашенных дикарей. Они тоже были Ассинибойнами, но почему-то тайком подбирались к лошадям, которых только что привели их соплеменники. Через пару минут весь небольшой табун был уведён прочь.

Молчун лежал, сдерживая дыхание, и ждал. Смерть окружила его со всех сторон и вела какую-то дикую, изнурительную игру, возможно, испытывая его на выносливость. Сердце продолжало громко стучать, и Молчуну временами казалось, что именно этот стук испортит всё дело, потому что он заглушал абсолютно всё и не позволял Молчуну услышать шаги дикарей.

Прошло ещё несколько минут, и опять из лагеря пришли голые люди, ведя на поводу коней с обёрнутыми копытами. Молчун затаился, испугавшись пуще прежнего, но страшило его теперь не присутствие дикарей, а собственное состояние, потому что он с трудом мог сдержать смех, увидев выражение лиц конокрадов. Воины озирались, не в силах понять, куда подевались животные, которых они привели на это место несколько минут назад. Растерянность их была велика. Один из индейцев даже посмотрел наверх: не поднялись ли жеребцы в воздух?

В это самое время слева к ним гуськом подобрались другие Ассинибойны. Молчун не слишком хорошо знал их язык, да и разговаривали индейцы едва слышно, больше пользуясь жестами, и траппер понял, что к деревне Черноногих пришли два разных отряда Ассинибойнов, один из которых только что украл лошадей у другого. Неподвижно лёжа в густом кустарнике, Молчун видел, что дикари готовы были расхохотаться, и один из них даже стукнул сам себя дубинкой по голове, чтобы не нарушить тишины.

Тут Марсель заметил, как вожак второго отряда указывал рукой в его сторону, объясняя, что он только что нашёл там чьих-то лошадей.

— Это не ваши? Может быть, вы их тоже у Черноногих увели?

— Нет. Мы не с той стороны пришли.

— Чьи же кони? Очевидно, там есть кто-то ещё.

— Надо держать ухо востро. Лучше уйти отсюда.

— Да, сегодня странный день, удивительные дела происходят.

Примерно так рассуждали Ассинибойны, отступая в глубину леса.

Молчун едва не бросился с громким криком за дикарями, поняв, что речь шла о его табуне. Но благоразумие удержало его на месте.

Ближе к полудню он вошёл в стойбище Черноногих с поднятыми руками, демонстрируя своё миролюбивое отношение.

— Как попал сюда белый человек без лошади? — удивился вождь, когда Молчун шагнул в его палатку.

— Злые духи преследуют меня, — знаками объяснил траппер. — Отрезатели Голов украли моих коней. Это те же люди, что увели лошадей из вашего лагеря.

— Откуда ты знаешь, что у нас сегодня пропали лошади?

— Я видел сон. Я ехал мимо вашей деревни, и Великий Дух направил меня к вам, чтобы я предупредил о близости врагов, но я не успел и сам пострадал от них.

— Не печалься. Наши воины уже отправились в погоню на ними. Я думаю, что мы вернём лошадей. А сейчас ты поешь. Я вчера застрелил крупного лося на охоте, а мои жёны умеют прекрасно готовить. Нет других женщин среди всей нации Черноногих, которые умели бы так вкусно кормить, как мои жёны…

Молчун оставался среди Черноногих на положении нищего бродяги в течение месяца. Свой табун он потерял безвозвратно. Отряд Черноногих, пустившийся в погоню за Ассинибойнами, сумел вернуться с частью угнанный коней, среди которых были и замечательные жеребцы Молчуна, но дикари отказались отдать их белому человеку.

Как-то ночью он лежал, терзаемый бессонницей, и слушал, как приютивший его Длинный Подбородок громко сопел, взобравшись на одну из своих женщин. Внезапно откинулась шкура, прикрывавшая вход в палатку, и внутрь шагнула Лесное Лекарство. Увидев её, Молчун вздрогнул. Он не столько испугался за жизнь своей возлюбленной, явившейся во враждебный стан, сколько был потрясён её всезнанием. Как могла эта индеанка, источавшая свет дурманящей красоты, отыскать его? Но едва она заговорила, Марсель понял, что перед ним не живой человек, а видение — ни Длинный Подбородок, ни кряхтевшая под его тучным телом жена не обратили на голос Лесного Лекарства внимания.

— Я пришла поведать тебе то, что открылось мне после твоего отъезда. Я разглядела у тебя на плечах маленькую женщину. Она мешает тебе, но я не могу ничего поделать. Чем дальше ты будешь уходить из нашей страны, тем сильнее она сможет вредить тебе. Когда ты рядом со мной, она не сумеет превозмочь силу наших духов. Но едва ты начинаешь двигаться в ту сторону, где живёт она, ты попадаешь под её удары, под её руки. Я видела, как она осыпает тебя чёрными перьями. Покуда не сбросишь их, не знать тебе покоя. Я вижу её синие глаза, из них льётся вода и застывает льдом на твоём пути…

— Жозефина! — проснулся Молчун внезапно, охваченный холодом. — Ты говоришь про Жозефину, я знаю… Не отстаёт, стало быть, от меня синеглазая ведьма. Будь она трижды проклята!

— Так ты знаешь её, Большое Крыло?

— Знаю. Скверная женщина.

— Будь осторожен, потому что нет опаснее вражды, чем вражда женщин. Я не собираюсь биться за тебя. Ты должен сражаться за то, чтобы владеть мной. Такова участь самцов. Но та женщина с синими глазами таит в себе мужскую силу, поэтому и страшна. Она не желает ждать, когда ты будешь драться за неё, она сама хочет завладеть тобой… Как только твоя страсть ко мне утихнет, тебя опутает паутина её желаний. Ты либо шагнёшь в её объятия, либо погибнешь…

— Послушай, Лесное Лекарство, ты знаешь гораздо больше всех нас, вместе взятых. Я не могу понять, зачем ты выбрала меня? Я, конечно рад, безумно рад, что могу обладать тобой. Но почему ты не взяла кого-нибудь из ваших шаманов? Мог бы получиться очень сильный ребёнок. Я же ничего не смыслю в колдовстве. Я разбираюсь в следах зверей и людей, но не различаю троп, по которым ходят невидимые духи…

— Я поступаю так, как говорит мне Небо. Я слушаю голоса и ничего не выбираю сама, Большое Крыло. Мне было велено соединиться с тобой и родить ребёнка. Я не спрашиваю, что за этим скрывается. Я не хочу и не могу подняться на высоту Великого Духа, я остаюсь человеком и выполняю волю Творца, я не спрашиваю о том, чего не понять моему разуму…

После этого случая Лесное Лекарство ещё дважды приходила к Марселю Дюпону, но к тому времени он уже добрался вместе с Черноногими до форта Юнион. Он слушал её голос и даже целовал её лицо. После того как она исчезала, он слышал на своих руках запах женской кожи и ощущал жир на ладонях, будто на самом деле трогал смазанное тело Лесного Лекарства.

Проведя в крепости зиму и весну, он вновь стал собираться в поход.

* * *

Джон Браун находился в форте Юнион уже несколько дней и перезнакомился со многими. С утра до ночи он крутился возле индеанок и их мужей-трапперов, расспрашивая о том и о сём. Возле бревенчатых стен укрепления стояла дюжина больших конусных палаток, принадлежавших Черноногим, и Брауна то и дело видели среди индейцев, развалившихся у входа, будто измученные жарой собаки. Он тыкал пальцами в разные предметы, ощупывал одежду и оружие дикарей, выясняя предназначение той или иной вещи. Туземцы вяло следили за ним, иногда скалясь в ответ на его чрезмерное любопытство.

Как-то утром Молчун, готовый к походу, выводил навьюченных лошадей к воротам, и Джон Браун поспешил к нему и спросил по-английски:

— Далеко ли отсюда до настоящих дикарей?

— Comment? — Молчун растерянно поднял глаза, пропустив в задумчивости вопрос. Он привык общаться с канадскими звероловами на французском языке и не сразу включился в английскую речь.

— Quel distance? Ne parle vouz l`Anglais? Вы не говорите по-английски?

— Non, Monsieur. Я говорю Franais и Americaine, — улыбнулся Молчун.

— Что ж, раз вы не говорите по-английски, давайте общаться на американском языке, — засмеялся Джон.

— Вы здорово справляетесь по-американски, хоть вы и англичанин.

— Я стараюсь, — вновь засмеялся Джон и похлопал траппера по плечу. — Как мне называть вас?

— Марсель-Молчун.

— Прекрасное имя! Если мы подружимся, то я открою вам один секрет про американский язык. А теперь признайтесь, вам хорошо знакома эта местность?

— Oui. Я живу здесь.

— Я приехал исследовать жизнь дикарей. Меня интересует их быт, настоящая жизнь краснокожих. Здесь ведь есть индейцы?

— Oui. Corbeaux. Вороньё. Они называют себя Абсароками. А по ту сторону реки бродят Черноногие.

— Мне рекомендовали забраться по возможности глубже, чтобы увидеть индейцев, не испорченных цивилизацией.

— Вы их увидите.

— Вы торгуете с индейцами? — Джон Браун продолжал донимать Молчуна расспросами. — Вы служите в Пушной Компании?

— Нет, я вольный траппер, хотя мне частенько приходится выполнять поручения Компании. Но я предпочитаю не иметь с ней никаких дел. Мак-Кензи платит всего доллар за бобровую шкурку. А тряпок разных накупить в форте — денег никогда не наскребёшь при таких расчётах. За виски вообще дерут по шестнадцать долларов за галлон! Чистый грабёж!

— Молчун, мне бы хотелось подняться вверх по Жёлтому Камню к самым истокам. — Джон Браун махнул рукой, указывая куда-то вдаль. — Ты ведь отправляешься в сторону Скалистых Гор? Я вижу у тебя вьючных лошадей. Взял бы ты меня с собой? Я не обижу тебя деньгами, ты не пожалеешь.

Траппер вяло пожал плечами, не видя ничего дурного в предложении англичанина.

— Надеюсь, мне не придётся слышать хныканье и жалобы, — ответил с вопросительной интонацией.

— Не беспокойся, — поспешил заверить его Джон и похлопал по плечу, — мы обязательно подружимся, Молчун. Ты говоришь, что здесь кочуют Вороны? Ты говоришь на их языке?

— Да.

— Прекрасно, мы обязательно навестим этих дикарей…

Джон Браун оказался человеком весёлым и любопытным. Он выглядел каким-то мелким и слабым, но под его тщедушным обличьем билась неугомонная сила первооткрывателя. Он не уставал задавать Молчуну вопросы, вгрызаясь в ответы, как вечно голодная собака в брошенную ей жирную кость. Если он начинал расспрашивать, то не успокаивался, пока его новый друг не вскидывал над головой руки.

— Я сдаюсь. Ты хочешь знать больше, чем я могу рассказать тебе, — смеялся Молчун. — Да и не мастак я беседовать. Если надо утку свалить или оленя, то я готов, а разговаривать не привык. Что я рассказать-то могу?

— Но тебе наверняка известно, какое из здешних племён самое-самое…

— Самых-самых тут нет. Все отчаянные до ужаса. Многие трапперы считают, что наиболее яростные воины — Сю, то есть Дакоты. Но я не думаю, что Сю опаснее остальных краснокожих. Шайены и Арапахи ничуть не уступают им. А по мне — так Вороны одолеют в честном бою любого врага. Но они слишком суеверны. Если что-то покажется им подозрительным, они могут пуститься наутёк без оглядки, а со стороны взглянешь — вроде как струхнули… Я считаю, что они самые красивые, по крайней мере, самые высокие среди индейцев, хотя их женщины менее симпатичны, но при этом никто не сможет тягаться с этими скво в распутстве. Вороны вообще странные в смысле сексуальных отношений. Они не наказывают за супружескую измену. Скво беспрестанно кочуют из одной семьи в другую. Многие мужчины на рукавах своей рубашки полосочками отмечают число женщин, с которыми удалось переспать, или на праздники выносят связку специальных палочек, означающих то же самое. А среди Черноногих и Сю я встречал женщин, которым мужья отрезали за измену носы, там с супружеской изменой дела обстоят по-другому. Вот такие дела… Что ещё поведать вам про Ворон? Они, пожалуй, слишком уж гордецы, и высокомерие у них хоть отбавляй. Краснокожие вообще на белых людей свысока поглядывают, а Вороны и подавно. Мне они пришлись по душе. Забавные люди, когда ты с ними в мире, и страшные для врагов…

Ночами Джон Браун целиком отдавал себя во власть Молчуна, безоговорочно доверяя его охотничьему инстинкту. Марсель Дюпон спал чутко, как зверь, будто постоянно прислушиваясь одним ухом к шорохам вокруг него, и Джон никак не мог взять в толк, каким образом трапперу удавалось просыпаться наутро с лёгкостью и не жаловаться на недосыпание.

— Привычка, — пожимал зверолов плечами, сам не очень понимая, что именно вызывало у путешественника удивление. — Да и как можно иначе спать? Если сильно ухо придавить, так и не услышишь ничего. А соснуть можно и днём, если приспичит. Бывает, наешься жареной оленины, и разморит тебя прямо у костра. Тут уж ничего поделать невозможно. Я по этой причине никогда в пути не ем сытно, а только к вечеру… Конечно, живём мы тут не то что в городе, потому как постоянно с краснокожими соприкасаемся и от них повадки перенимаем. В городе ко многому не приучишься… Горожане зачастую на второй день пути готовы бросить своё барахло и повернуть обратно, я сам таких видел не раз… Я много раз был свидетелем того, как военный отряд индейцев уводил лошадей из вражеского лагеря. Мчались всю ночь и весь день, задницы в кровь стирали от безостановочной скачки. И ни звука жалобы… Такова жизнь. А над городскими я не смеюсь. Они умеют то, что мне не под силу. Вот, к примеру, в конторе люди целыми днями сидят и бумажки пишут. Я бы не смог ни за какие деньги, а вот они могут. Разве не удивительно? По мне — так не нужны эти конторы вовсе. А подумать — нет, брат, без этих контор и без этих толстозадых конторщиков мне бы денег никто не дал за мои меха, а без денег я бы и пороха не достал, и свинца, и ружья… Не всё так просто, как мне иногда представляется, Джон. Я уже давно привык мыслить, как индейцы, но порой спохватываюсь и просто ужасаюсь… Мыслишка вся на ладони уместится, а мне казалось, что в ней вся глубина жизни сокрыта…

— Может, так оно и есть, — отзывался Джон, что-то царапая в своей толстой тетради.

— Не думаю. Глянешь вокруг — ширь, свет… Да разве человеку под силу охватить всё это своей головой? Индейцы, к примеру, на нас, белых, смотрят свысока, будто мы какие-то недоделанные. Зверушек самых малых почитают и берут их в охранители, молятся им, а на белых лишь презрительно морщатся. Но при этом всё время в нашу сторону глазеют. Ружьишко им продай, пистолет обменяй, порох, пули, зеркала, тряпки всякие — всё им, оказывается, нужно. Сами не могут сделать такого, к нашему принюхиваются и воруют по возможности, но нас же считают низшей расой.

— Что же тебя удерживает среди них?

— Не знаю. Простота, может быть. Прямолинейность. Сам-то я не мудрец, Джон. Моё место тут, у костра, среди лесов, между скал, где нет нужды глубоко рассуждать. Цивилизация нужна мне, как и дикарям, чтобы пользоваться её плодами, но характером своим она меня никак не может устроить. Тяжёлый характер, скверный, нечестный. В городе мне улыбнутся, когда я шагну в магазин, но это не означает, что там рады именно мне. Идя по улице, я окунаюсь в толпу, но никто не предложит мне вдруг выкурить трубку и не поинтересуется, не проголодался ли я… Среди индейцев и трапперов принято иное отношение к людям.

Через пару недель Марсель, громко крича на чужом для Джона языке, въехал в огромную индейскую деревню, от одного вида которой у англичанина перехватило дух.

— Ух, — выдохнул он, не в силах выразить обуявшие его чувства восторга.

Большие конусные палатки были расставлены по всей долине, открывшейся перед путниками сразу после поворота за высокую скалистую стену. Их светлые кожаные покрытия выглядели в солнечном свете белоснежными и казались сверкающими. Множество палаток выделялось обилием мелких и крупных рисунков на своих упругих натянутых стенах.

— Каково? — ухмыльнулся Молчун, глянув через плечо. — Вот твои дикари…

Молчун поднял обе руки вверх, держа над головой длинноствольное ружьё, и снова что-то закричал. Навстречу выехало с десяток юрких всадников, легко сидевших на лошадях и держащих в руках копья, украшенные по всей длине орлиными перьями.

Дикари сразу признали Молчуна, и через несколько минут белые люди уже расположились в палатке старого Солнечного Шеста.

Солнечный Шест выглядел совсем дряхлым. Он сидел, сильно скрючив спину и выставив костлявые плечи вперёд, вялая коричневая кожа на дряблых мышцах колыхалась при малейшем движении тощих рук.

— Ни в одном другом племени я не встречал столько стариков и калек, как среди Ворон, — сказал Молчун, слегка наклонив голову к Джону. — Они богаты и могут всех обеспечить лошадьми во время кочёвки. Другие краснокожие нередко оставляют совсем немощных стариков, переезжая на новое место, потому как с ними много хлопот в пути. А Вороны справляются с этим без труда…

— В дни моего детства лошади были редкостью, — заговорил тихим голосом Солнечный Шест, и его почти слепые глаза зажмурились. — Мы сооружали небольшие волокуши и прицепляли их на собак, поэтому собак всегда было много. Другие вещи переносили на своих спинах мужчины. Женщины тоже нагружали себя, но разве могли они потягаться выносливостью со здоровыми воинами? В те дни наши палатки были совсем маленькие, не то что нынешние. Их кожаные покрышки перевозились на собаках вместе со всей связкой шестов. Лошадей мы стали называть большими собаками.

Он помолчал некоторое время, шамкая беззубым ртом и кивая головой. Очевидно, ему представилась картина далёкого детства.

— Мой отец Высокая Выдра и мой дед Проворный Бегун рассказывали мне, что впервые увидели лошадей у Чёрных Людей, пришедших с юга. Наши мужчины сильно растерялись и не знали, как себя вести в том бою. Затем они долго выслеживали людей с лошадьми, изучали повадки, покуда не рискнули увести двух животных. Мой отец быстро научился ездить верхом. Поняв, что такое конь, Абсароки стали уходить в далёкие походы, чтобы обеспечить наше племя большим табуном. С тех давних времён у нас сложилась традиция отправляться в поход за лошадьми обязательно пешком.

Старый индеец вновь умолк и тяжело вздохнул.

— Однажды Высокая Выдра, мой отец, собрал отряд и повёл его в страну врагов далеко на юг, где паслись громадные табуны. Много дней и ночей прошло в пути.

Солнечный Шест подробно перечислял реки и горы, которые пришлось преодолеть Высокой Выдре, подробно пересказал все беседы славных воинов, детально описал их священные раскраски и амулеты.

— И вот они увидели прерию, покрытую лошадьми от края до края, будто это было несметное стадо бизонов, какое мы привыкли видеть на нашей земле. Высокая Выдра велел своим друзьям взять отборных коней для себя и гнать перед собой как можно больше лошадей. Абсарокам удалось увести огромный табун, но ещё больше осталось возле деревни врагов. Вскоре отец заметил погоню, которой не составляло труда идти по хорошо видимому следу. Много раз наши люди вступали в сражение, сдерживая противника. Почти половину года провёл отряд Абсароков в походе. Некоторые погибли. Часть лошадей разбежалась. Но среди тех, которых привёл с собой Высокая Выдра, мой отец, была кобыла красного цвета. Наши шаманы сразу решили, что лошадь эта была священна, и отвели её к своей палатке. Никому из воинов не разрешалось садиться на ту красную лошадь. Когда её выводили на пастбище, рядом непременно находились семеро воинов в священных нарядах. На голове кобылы обязательно красовался пышный убор из орлиных перьев. Шаманы иногда рассказывали на воинских сходках, что им сообщала красная кобыла. Ежегодно её отводили к лучшим жеребцам, чтобы она приносила приплод, и всегда на свет появлялись красивые жеребята, похожие цветом на мать… Прошло время, и многие наши враги прознали про священную лошадь. К нам приезжали посланники Черноногих и Отрезателей Голов, приходили Волки и Полосатые Перья. Все они предлагали богатый выкуп за красную кобылу, но шаманы и вожди Абсароков всегда отказывали им. Поэтому нам сопутствовала удача. Но однажды священная лошадь шагнула в большую палатку для проведения церемоний, вдохнула дым тлеющей душистой травы и, наполнившись им, взмыла в воздух. Высокая Выдра, мой отец, видел, как запылали огнём её глаза. Лошадь поднялась под самый дымоходный клапан. Вождь племени прибежал, чтобы просить священное животное остаться, но лошадь сказала, что ей пришёл срок встретиться с Громовым Существом. И она выплыла вместе с дымом. Многие люди заметили нашу красную лошадь высоко в небе среди туч. Но после этого она не появлялась. Шаманы говорят, что в их большой палатке хранится призрак красной кобылы, но никто не знает этого наверняка. Зато я повстречал однажды красную лошадь у подножия Медвежьей Горы. Я выслеживал крупного лося и неожиданно услышал ржание чуть в стороне. Я было решил, что поблизости шли вражеские лазутчики, и притаился. Но прямо ко мне выбежала из-за густого кустарника лошадь ярко-красного цвета. Сперва я испугался, поняв, кто это, затем успокоился. «Помнят ли обо мне Абсароки?» — спросила она. «Да, помнят», — сказал я ей. «Всё ли хорошо у Абсароков?» — спросила она. Я ответил, что старики вспоминают лучшие времена. «Да, я помогала Абсарокам, — сказала кобыла, — но я покинула вас, потому что вы встретили людей с прозрачными глазами и приохотились к новым вещам, пользуетесь ружьями, порохом, стеклянными бусами, тряпичными рубашками. Вы кладёте на спины коней сёдла». Лошадь долго разговаривала со мной и уверила, что никто не увидит её до тех пор, пока Абсароки не прекратят общаться с белыми людьми. Но когда она вернётся из страны призраков, с ней придёт столько бизонов и лошадей, сколько нам представить трудно. И она принесёт великий ураган. Но я думаю, что это произойдёт не очень скоро.

— Почему? — подался вперёд Джон Браун.

— Абсароки сильно привыкли покупать товар у белых людей. Кто захочет теперь жить без ружей, пули которых запросто пробивают даже священные щиты?..[10]

В тот вечер в деревне проходили пляски, и перед глазами белых людей предстали две голые мужские фигуры, вымазанные белой глиной, потрескавшейся на изгибах колен и локтей, и на спинах этих танцоров были прилажены мягкие оленьи шкуры. Оба плясуна двигались на полусогнутых ногах, изображая оленя и олениху, и на голове каждого из них была привязана кожаными шнурками безглазая оленья маска, при этом на голове самца покачивались раскидистые тяжёлые рога, неизвестно каким образом прикреплённые к маске. Руки каждого были украшены связками кукушечьих перьев. Дикарь-самец двигался кругами, оглашая воздух звуками, весьма схожими с рёвом настоящего быка, и, приближаясь к индейцу-самке, он тыкал своим заметно набухшим половым органом между ягодиц своего партнёра. При каждом сильном ударе разгорячённая мышца наливалась соком, приводя зрителей в явный восторг. Оба танцора возбуждались на глазах. Женщины с весёлым смехом бросали в них комья грязи и пучки травы.

— Это дичайшее зрелище! — воскликнул Джон. — Такое было возможно на публике разве что в античном Риме! Потрясающе!

Когда танцор-самец сумел, наконец, попасть в такт движению партнёра, и его разросшийся половой орган, смазанный жиром, проскользнул в намеченное отверстие, танцор-самка упал на локти и ткнулся головой в землю. Окружающие бросились к совокупившейся паре, хлестая обоих связками душистой травы. Затем все расступились, и вокруг костра свился пёстрый хоровод поющих фигур. Всё племя присоединилось к празднику.

— Я никогда прежде не встречал такого массового торжества, — прошептал Джон, глядя на двигающихся по кругу людей.

— И я не видел такого прежде, — поразился Молчун, — всякое бывало, но чтобы так вот, на виду у всех…

— Подумать только, — продолжил размышления Джон, когда они вернулись в палатку Солнечного Шеста, — эти люди не скрывают ничего, что у них на душе. Они выражают себя, не заставляя никого следовать за собой. Потрясающе! Они абсолютно свободны! Я теперь понимаю, что такое свобода… Ты волен высказать свою мысль, проявить её в реальной форме, а твои сородичи должны решать, вредит она им или нет… Ничто не запрещается… Если кому-то не нравится, он просто уходит в сторону и не принимает участия… Потрясающе! Марсель! Послушай меня, Молчун!

— Что тут слушать? Чему ты удивляешься? Разве ты удивишь кого-нибудь, когда скажешь, что ты голоден?

— Нет.

— А когда ты хочешь женщину?

— Ну… это как бы не совсем прилично… в цивилизованном обществе…

— Твоё цивилизованное общество похоже на размалёванные лица краснокожих в бою, за которыми не угадать истинных чувств. — Молчун поковырял в носу и обтёр палец о штанину. — Разница заключается в том, что дикари скрывают своё настоящее лицо, дабы их не сумели распознать злые духи, а белые прячутся друг от друга. Индейцам нечего скрывать, они не могут позволить себе скрывать что-либо, потому что целиком зависят от сородичей…

* * *

Утром к большой деревне присоединилась община Сидящего Волка. Пышная процессия въехала в лагерный круг под громкие приветственные крики дикарей. Марсель Дюпон поспешил навстречу приехавшим, показывая руками на Лесное Лекарство. Сердце его застучало учащённо.

— Взгляни на эту женщину! — воскликнул Джон, размахивая руками.

— Не смотри на неё так жадно, старина, — предупредил Молчун и оскалил зубы, а через пару секунд он кивком указал на слезающего с коня Сидящего Волка и добавил: — Вон тот здоровяк может разделаться с тобой, не моргнув глазом.

— Он её муж?

— Хуже, гораздо хуже, Джон… Это слишком долгая и чересчур таинственная история, чтобы изложить её в двух словах. Я уж сам положил глаз на Лесное Лекарство, но Сидящий Волк отреагировал на это странно. Она окружена тайной. Она — шаманка, каких никто ещё не встречал среди Абсароков. Её желают все, но все её опасаются. Я видел множество мужчин, подглядывавших за нею и теребивших свои члены, когда она уходила в одиночестве купаться на реку. Все становились похожими на взбудораженных быков, но никто из индейцев не осмеливался к ней приблизиться… А уж среди Абсароков скромников не отыскать…

— Лесное Лекарство? Это её имя? Замечательное имя… замечательная женщина.

— Забудь о ней, как о страшном сне, мой друг, — сказал Молчун, повернувшись к англичанину. — Никто из женщин никогда не таил в себе столько ужасающей страсти и погибельной власти, как эта…

Сидящий Волк никак не проявил своих чувств, завидев Молчуна, и с маской полнейшего безразличия пошагал мимо, когда траппер помахал ему рукой. Индейцы вокруг шумно приветствовали друг друга, размахивали руками.

— Никогда бы не поверил, что туземное лицо способно так привлекать к себе, — сказал полушёпотом Джон. Он влюбился в индеанку бесповоротно и сразу осознал это, отдавшись своему чувству, слово сухая трава объявшему её пламени.

— Держи ухо востро, приятель, — засмеялся Молчун, видя растерянность Джона Брауна. — Если она ответит тебе страстью на страсть, то тебе придётся познать вес моих кулаков, да и без хорошей схватки на ножах не обойтись. А в этом, я уверен, тебе со мной нет нужды тягаться…

Джон ухмыльнулся в ответ, но по звякнувшим в голосе Молчуна Дюпона холодным металлическим ноткам понял, что зверолов был далеко от шутливого настроения.

На следующий день лагерь снялся с места и широкой лентой потянулся между гор.

Сидящий Волк ехал далеко в стороне от всех. Его нагое тело, прикрытое лишь тряпичной набедренной повязкой алого цвета, было густо смазано бизоньим жиром, и даже с большого расстояния было видно, как оно вспыхивало на солнце. Лесное Лекарство, легко правя своей пегой лошадкой, подскакала к Молчуну и улыбнулась, и он почувствовал, как в теле его вспыхнула неутолимая жажда любви.

— Отец решил, что срок его боевых дней истёк, — сообщила она.

— Что? — не поверил Марсель своим ушам. — Сидящий Волк отказывается от воинской славы? Его больше не привлекают подвиги и почести? Этого не может быть… Почему?

— Отец захотел сделаться Сеятелем Табака. Это означает, что он должен отречься от прежнего образа жизни и стать святым человеком. Он принял обет молчания и не разговаривает ни с кем уже почти полный месяц, остались последние дни молчания.

— То-то он никак не ответил на моё приветствие. Теперь, я надеюсь, он (как святой человек) не станет возражать против моего сватовства?

Молчун был хорошо знаком с несколькими индейцами, входившими в священное общество Сеятелей Табака. Табак символизировал для Ворон круговорот всего сущего, бесконечное возрождение через крохотное семя, несущее в себе целую жизнь. Культ табака был необычайно почитаем и удивителен, принимая во внимание, что Вороны, как и подавляющее большинство кочевых охотников, не умели выращивать больше ничего. Окружающая их природа кипела соками, роняла семена в землю и произрастала из них высокими стройными деревьями, и множество племён, обитавших на восточном берегу Миссури, как бы примкнув к этому ритму, давно включились в земледелие. Вороны сумели поладить лишь с табаком, утверждая, что народ Абсароков будет оставаться на лице Матери-Земли до тех пор, покуда они не утеряют умения выращивать табак.[11]

Обычно Табачная Церемония проводилась на Ветряной Реке, но изредка старые колдуны меняли место. В этот раз племя остановилось на Белом Ручье у подножия горы, прозванной Высокой Трубкой. Едва успели подняться кожаные конусы жилищ, женщины направились к обширной луговине, держа в руках ножи и костяные мотыжки, сделанные из бизоньих лопаток. Будто муравьи засуетились человеческие фигурки, ползая на коленях и расчищая землю от веток, корешков и травы, подготавливая её для посева табака.

Молчун отыскал Лесное Лекарство на окраине поляны, где она негромко напевала и жгла раскрашенные бизоньи косточки.

— Как мне теперь поступить? — спросил её Марсель Дюпон. — К кому из твоих родственников мне пойти? Теперь у тебя нет отца. С кем говорить о тебе?

— Ни с кем, — ответила Лесное Лекарство, когда закончила песню. И тут она качнулась вперёд, словно могучая невидимая рука толкнула её в спину.

— Что случилось? — спросил было Молчун, но голос его перехватило.

Гигантского размера всадник на мощном лохматом жеребце возник возле них. Он был раза в два крупнее любого человека, и конь его был таким же великаном. Длинная кожаная одежда, обрамлённая прядями белых конских волос, струилась по телу гиганта. Большущий коричневый кулак стискивал толстую рукоять боевого каменного топора. Взглянув пронизывающим взглядом из-под свисающих со лба горностаевых хвостиков, всадник поднял руку и взмахнул топором, взвихрив воздух. Его жеребец раскатисто заржал, с грохотом ударил о землю копытами, словно рассыпав скалу, и рванул вперёд, проскакивая между Лесным Лекарством и Молчуном. Над всадником возникла смолистая тень гигантского орла, расправившего на мгновение крылья. Тяжёлый каменный топор со свистом рассёк воздух, и видение исчезло столь же внезапно, как и появилось.

Молчун оглянулся на женщин, разрыхляющих землю. Они явно ничего не слышали и не видели, продолжая беззаботно заниматься своим трудом.

— Что это было? — перевёл он растерянный взгляд на Лесное Лекарство.

— Это дух Воина, дух Орла, — её лицо было сосредоточено, — воинский дух моего отца не исчез и не даёт мне покоя. Я думаю, что Сидящий Волк и сейчас не согласится расстаться со мной. Я опасаюсь, что он даже сделает страшный шаг и схватится за оружие, нарушив обет Сеятеля Табака, если узнает, что кто-то решил взять меня… Ты знаешь, что такое Орёл, знаешь, что такое Воин. Но ты понятия не имеешь о том, что предназначено моему отцу Великим Духом…

Молодая женщина замолчала, опустив глаза.

Вокруг неё простиралась упоённая тишиной зелёная долина, слышались переливчатые голоса птиц и журчание ручьёв, тянулось над головой безмятежное голубое небо, но она сидела на коленях, согнув спину, подобно дикому зверьку. Молчун не мог представить, что терзало её душу.

— При чём тут твой отец? Ты сказала, что Небо обещало тебе ребёнка от меня… — Он пожал плечами. — Что же смущает тебя, если ты получила такой знак?

— Сидящий Волк. Он не желает идти по предначертанному пути. Есть люди, которые упорно остаются глухи к голосу Творца. Им ежедневно посылаются знаки свыше, но они считают их случайностями. Они не слушают их. Таков мой отец. Великий Дух послал ему Лесное Лекарство, мою мать, которую он стал бояться. Он не сумел услышать её голос, и ей пришлось умереть, чтобы появилась я. Меня же он отказался слушать вообще. После твоего отъезда я приложила немало усилий, чтобы заставить его услышать голос Судьбы. Мне пришлось подложить в его табачную сумку специальную траву… После этого он решил, что Великий Дух призывает его на службу…

Молчун не спускал блестящих глаз с Лесного Лекарства.

— Но я-то не курил твоей травы, — сказал он, — как же я мог видеть Орла? Как я мог увидеть сейчас Дух Воина?

— Ты всегда был слеп. Ты живёшь в мире белых людей и не понимаешь, что невидимые сущности приходят не по твоему желанию, а по своему. Ты разглядел то, что не мог не увидеть… Ты знаешь теперь, что сила моего отца поднялась наперекор Небу. Он окончательно вышел из своего русла… Он пройдёт через испытание Сеятелей, но не выдержит обыкновенной страсти…

— Мы должны уехать! — воскликнул Молчун на английском языке так громко, что все женщины вокруг оглянулись на него, но не поняли смысла слов.

— Мы должны уехать немедленно, — повторил он шёпотом по-английски.

— Я уеду с тобой, но теперь я не представляю, что произойдёт. Отец не желает идти уготовленной ему дорогой, и это означает беду. Но я уеду с тобой, — едва слышно ответила Лесное Лекарство на родном диалекте.

— Как это ты меня поняла? — спохватился вдруг Молчун и увидел подошедшего Джона Брауна.

— Вы так славно беседуете, не понимая друг друга, — сказал Джон с улыбкой на лице. — Разве она понимает английский… то есть американский?

— Нет, потому у меня и челюсть отвалилась, — растерялся Марсель.

— Сейчас вы должны оставить это место, потому что племя приступает к важному делу, которого вам, чужеземцам, не понять, — взмахнула руками Лесное Лекарство, отгоняя белых людей.

В течение двух дней индейцы расчищали луговину, собирали хворост и складывали его в кучи в четырёх точках, как бы очерчивая ими углы квадрата на поляне. Под вечер второго дня возле собранного топлива собрались шаманы и развели огонь. Под беспрестанные удары барабанов дикари принялись растаскивать горящие головни по полю, то и дело переворачивая их, чтобы древесина сгорела дотла. После этого пепел был тщательно перемешан с взрыхлённой землёй.

— Я слышал, что в давние времена они устраивали состязание между семейными парами, соревнуясь в прыткости, — сказал Марсель Джону, — кто первый приносил к намеченному костру символическую связку хвороста, тот получал подарки. Но тут была одна особенность. Как мужчина, так и женщина должны были пользоваться славой верного семьянина. Постепенно это состязание сошло на нет, так как распутство среди Абсароков дошло до беспредела. Индейцы знают, что не имеют права лгать перед лицом Великого Духа, поэтому, чтобы не выставлять себя в дурном свете, просто отказались от этого этапа праздника…[12]

Люди стали расходиться, продолжая голосить песни, но десятка два человек приступили к установлению большого шатра, сложенного из покрышек пятнадцати палаток.

На рассвете перед столпившимися в шатре соплеменниками предстал Сидящий Волк в окружении старых Сеятелей Табака. Его лицо было покрыто белой краской, а глаза обведены чёрными кругами. Ноги индейца от самых бёдер и до пальцев ног тоже были выкрашены в белое. На голове, на шее и на запястьях висели сплетённые из шалфея венки. Под оглушительный свист костяных свистков и шум трещоток, шаманы обошли Волка по кругу, затем выстроились перед ним, потрясая каждый своими связками священных предметов. У каждого из них висела на поясе одна или пара сумок, сделанных из каких-нибудь животных и полностью воспроизводивших их формы, из-за чего казалось, что в расшитые пёстрыми узорами одежды вгрызлись зверьки.

Один из стариков выступил вперёд и запел тяжёлым хриплым басом.

— Этот дед будет передавать Волку свою волшебную силу, — пояснил Молчун Джону.

— Зачем её передавать?

— Вороны верят, что с Силой может общаться лишь ограниченный круг людей, поэтому нового Сеятеля Табака могут принять в шаманское общество только в том случае, если кто-то из стариков согласится отдать свою силу и покинуть Палатку Сеятелей… Это величайшая честь…

Тем временем седовласый индеец, шагнувший к Сидящему Волку, поднял к своему морщинистому лицу древний костяной нож, рукоятка которого представляла собой большую орлиную ногу со скрюченными когтистыми пальцами. Едва старик занёс нож, заколотили все барабаны, собранные под навесом шатра, воздух затрясся от грохота. Шаман вложил свободной рукой табачный лист в рот Сидящему Волку и потряс ножом перед его глазами. Костлявыми коричневыми пальцами старик размял грудные мышцы Волка и несколько раз подряд ударил по ним орлиными когтями, которые с удивительной лёгкостью разорвали кожу и пустили алую кровь. Брызги упали на белые ноги и расплылись крупными пятнами. Лицо Сидящего Волка напряглось, и это было видно даже под толстым слоем белой краски. Шаман ударил сильнее, и орлиные когти вонзились в плоть посвящаемого так глубоко, что нож остался висеть на груди. Сеятели Табака запели хором. Сидящий Волк громко затянул свою песню.

— Сколько же его будут терзать подобным образом? — выдохнул Джон Браун, морщась.

— Сейчас, я думаю, резать начнут или жечь, — ответил Марсель.

И действительно, шаман сделал глубокие надрезы вокруг каждого соска Сидящего Волка и принялся приплясывать, обходя свою жертву со всех сторон. То и дело его длинная худая рука оттягивала где-нибудь кожу на теле Волка, и другая мгновенно отсекала страшным ножом маленький кусочек. Каждый окровавленный клочок старик передавал второму шаману, и тот прятал их в белый кожаный мешочек.

В следующее мгновение барабаны застучали с особым неистовством, и всех зрителей словно толкнуло, и они отступили, поддавшись невидимой силе. Толпа закачалась, и скрыла от Джона и Молчуна происходившее в центре шатра. Голоса певцов сделались пронзительнее, звуки свистков, трещоток и барабанов превратили воздух в шквал какофонии. Джон почувствовал, что его начала охватывать паника. Мир стал похож на ужас, вырвавшийся из кошмарного сна. Окровавленного человека не было видно, но его присутствие и его боль ощущались во всём безумном поведении возбуждённой до предела толпы дикарей.

И вдруг наступила тишина. Всеобщее дыхание на миг затаилось и вновь зазвучало, как гудящий в каминной трубе ветер. Задыхаясь от волнения, Джон приподнялся на носках и вытянул шею.

Сидящий Волк, этот таинственный человек, отдавший себя на растерзание во имя чего-то неясного, лежал на спине в луже крови. Над ним в полном молчании согнулись четыре Сеятеля и обмахивали его дымящимися косичками душистой травы. На грудь лежавшему складывались всевозможные мешочки и связки непонятных Джону предметов.

Тихим голосом Сидящий Волк подозвал стоявшую неподалёку дочь, и Лесное Лекарство подбежала к нему. Он что-то сказал ей, и она выпрямилась во весь рост.

— Сидящий Волк объявляет, что раздаёт всё своё имущество своему народу. Любой из вас может войти в нашу палатку и забрать оттуда все мужские вещи, равно как весь наш табун, кроме принадлежащих мне лошадей. Отныне у Сидящего Волка не остаётся ничего. Он полностью принадлежит Великому Духу…

Три долгих дня не прекращались исступлённые восторги Вороньего Племени, оглушая окрестности барабанным боем и пронзительным свистом. Сеятели посадили на удобренном поле табак. Танцоры исполнили ритуальные пляски. Отзвучали священные песни. Бесконечные кушанья, приносимые в шатёр, были съедены. Джону Брауну казалось, что его голова отяжелела от постоянно сменявшихся впечатлений. И в буйстве праздника он забыл о том, что потрясло его больше всего — он забыл о Лесном Лекарстве.

Теперь перед ним внезапно возник Молчун, одетый для дороги, и сказал напористо:

— Пора ехать!

— Что случилось? Куда спешить? — Джон принялся протирать глаза.

— Нам надо немедленно уезжать… Я увожу отсюда женщину… Лесное Лекарство!

— Что? — Сон как рукой сбросило с англичанина. — Та индеанка? Красавица? Ты похищаешь её? Как же так? Что они, дикари, с нами сотворят, если настигнут?

— Меньше спрашивай, сейчас время не разговоров, но быстрых шагов…

Утро стояло тихое и сонное. Туман обступил стойбище со всех сторон. Никто не обратил внимания на то, как три всадника и две навьюченные лошади лёгкой рысью выехали из деревни.

Вечером того же дня Лесное Лекарство подобралась к Молчуну и сказала:

— Твой белый друг не из этой жизни. Он погибнет.

— Не понимаю тебя.

— Я не вижу его в моей жизни. Вижу тебя, вижу Сидящего Волка, вижу многих других. Они связаны со мной. Но не вижу его. Нет его следов. Каждый человек может идти туда, куда ему дозволено Творцом. Но если он приходит в неположенное место, рука Великого Духа останавливает его. Я не вижу, чтобы твоему белому другу полагалось быть в стране Абсароков. Он ошибся. Он забрёл не туда. Ему нужно немедленно уходить отсюда…

После отъезда из стойбища Джон сделался напряжённым, его говорливость исчезла, он замкнулся в себе. Марсель Дюпон то и дело перехватывал его тоскливые взгляды, устремлённые на Лесное Лекарство. И эти взгляды бередили его собственную страсть. Не проходило ночи, чтобы он не подминал под себя Лесное Лекарство и не впивался в неё пламенеющим членом, в то время как смущённый англичанин старался отвести глаза. Будь она одной из прежних жён, Молчун с щедростью, принятой у дикарей, уступил бы её Джону на несколько ночей. Но Лесное Лекарство целиком завладела его существом, и при мысли о ней он испытывал хищную звериную жадность.

Как-то вечером Джон Браун немного приотстал от Молчуна и Лесного Лекарства. В это время из тёмного бора справа появилось с десяток обнажённых всадников. Атака была совершенно внезапной и на редкость безмолвной. Дикари промчались мимо белого человека, растерянно поднявшего руки над головой и что-то закричавшего, и первые двое из них пустили стрелы. Остальные вдруг завыли по-волчьи и поочерёдно стукнули Джона по плечам и голове древками копий. После этого они как-то сразу смолкли и ускакали в опускавшиеся сумерки.

Вцепившись пальцами в рубашку, прибитую стрелами к взмокшей груди, англичанин тихонько постанывал, пока к нему спешили Молчун и Лесное Лекарство.

— Какая-то совершенно нелепая и бессмысленная смерть, — пробормотал он и боком съехал с седла. Его голова ударилась о землю, неуклюже подпрыгнула, и всё тело вдруг задрожало.

Молчун спрыгнул с коня на скаку и едва не упал подле распростёртого Джона.

— Пока не поздно… Марсель… помнишь, я обещал открыть тебе маленький секрет об американском языке?

Траппер растерянно кивнул.

— Так вот, нет никакого американского… это… тот же самый английский…

Лицо раненого обильно покрылось каплями пота.

Молчун тряхнул косматой головой, отгоняя вившуюся мошкару, и склонился над окровавленным англичанином. Джон мелко трясся. Две стрелы торчали прямо из-под сердца, никакой надежды, разумеется, не могло быть. Удивляло, как вообще Джон Браун, этот щупленький человек с подслеповатыми глазами, не скончался сразу от такого ранения.

— Молчун, — прошептал Джон, пуская кровь между губами, — попроси её поцеловать меня… Я никогда прежде… не знал… таких…

Траппер вздрогнул и быстро посмотрел на Лесное Лекарство. Она сидела неподвижно и смотрела в пространство перед собой, беззвучно шевеля губами. Казалось, что из глаз её плыли струи какого-то мутного света. Марсель дотронулся до её платья и показал рукой на умирающего.

— Он хочет, чтобы ты прижалась к нему ртом… простилась так…

— Губами к губам? — уточнила она.

— Да.

Она быстро поднялась, шагнула к Джону, встала возле него на колени и обеими руками взяла его голову. Низко склонившись над ним, она приблизила свои глаза к его и затаилась. Джон облегчённо вздохнул и прекратил дрожать. Лесное Лекарство приоткрыла губы и прильнула к испачканному кровью рту белого человека, и Марселю почудилось, что женщина сделала несколько глотков. В тот же миг почувствовалось дуновение ветра, и воздух наполнился невнятным ропотом. Молчун решил, что он провалился в сон, видя, как закачалась трава, задышали разом кроны деревьев вокруг. Призрачные губы припали к устам Молчуна, и он ощутил явный вкус крови во рту, будто не Лесное Лекарство, а он сам пил бегущую изо рта Джона Брауна кровь.

Дыхание англичанина остановилось. Индеанка отодвинулась от него. Уверенным движением она свела челюсти мертвеца вместе, закрыв ему рот, и, зачерпнув липкой ладонью горсть пыли и размяв её пальцами до состояния кашицы, положила руку поверх посиневших губ. На давно не бритом лице Джона Брауна остался отпечаток ладони, закрывающей его рот.

— Видишь, — произнесла женщина, — нас никто не тронул. Этот отряд был для твоего друга. Нас Черноногие просто не увидели…

Внезапно всё отступило от Молчуна, как если бы сама жизнь затмилась. Он качнулся, хватаясь руками за воздух, ища опоры, и рухнул на землю. Лесное Лекарство села возле него, и он ощутил внезапную волну страсти, поднявшуюся густой пеной, словно много лет уже не любил женщин. Настоящий ураган ворвался в него. Молчун рывком привлёк к себе Лесное Лекарство и повалил рядом с собой. Звуки окружающего мира сделались совсем глухими, почти неуловимыми, только дыхание женщины пульсировало в ушах. Молчуну казалось, что налетевшая жажда любви предназначалась специально для того, чтобы заполнить опустошённое сердце. Его ничуть не смущало, что в двух шагах лежал труп с двумя стрелами в груди. Непреодолимая сила толкала его в детородную плоть, пронизывала острыми лучами огня и насыщала жизненной силой каждую клеточку его тела.

* * *

Сидящий Волк окончательно пришёл в себя лишь через пару дней после окончания праздника Табака. Расставшись с родным кровом и поселившись в палатке Сеятелей, он не сразу узнал о том, что его дочь уехала с белыми гостями.

— Лесное Лекарство скрылась с Большим Крылом? — Он ещё слабо понимал, что произошло.

— Да. Большое Крыло поднёс твоим родственникам хорошие подарки…

Индеец отвернулся, стараясь не смотреть на говорившего, и направил взор внутрь себя. Мало-помалу к нему стала приходить ясность мысли, затем она сменилась страшным волнением, заклокотало чувство горькой обиды, всплеснулась яростная ненависть, закипела жажда мщения. Мужчина резко обернулся, посмотрел в полумрак палатки и вдруг услышал крик, донёсшийся до него из глубины сердца. Это был женский голос, показавшийся ему безумным и продолжительным, как волчий плач. Индеец вскочил, поражённый этим криком, и сделал несколько шагов по жилищу, смутно видя под ногами раскрашенные бизоньи черепа и разложенные вокруг очага связки трав. Наконец, решившись, он вышел наружу.

— Я должен быть таким, каков я есть… Если Небо дало мне эту страсть, значит, я должен следовать этому зову, пусть даже он не понятен мне… — Сидящий Волк шагал между палатками, ни на кого не обращая внимания. Он был совершенно наг, и длинные распущенные волосы делали его облик жутким, колышась и открывая иногда страшные кровавые язвы на его груди и на руках. — Кто может остановить меня, когда я пожелаю войны? Кто может удержать меня, когда я захочу мести?

Внезапно Сидящий Волк остановился. Мир закачался перед его глазами. Решившись на привычный для рядовых индейцев шаг, он превращал себя в человека, не сумевшего устоять на добровольно выбранном месте. Сидящий Волк принадлежал теперь к обществу святых мужей и не мог позволить себе никаких личных чувств.

Он упал на землю, бросая на себя пыль, и застонал. Он должен был что-то придумать. Он не желал размышлять над тем, что будет делать с Лесным Лекарством, когда она вернётся в племя, он вообще не желал думать о будущем. Ему срочно нужно было охладить вспыхнувший огонь ревности, загасить его сейчас же…

Он поднялся, словно придя в себя из транса, и заговорил:

— Бледнолицые построили уже несколько деревянных крепостей на реке. Я не имею ничего против белых людей, потому что они не причиняют нам зла. Но у них много хороших вещей, которые достаются нашим врагам. Посмотрите, как охотно белые люди торгуют с Черноногими. К устью Лосиной Реки Черноногие приходят всей нацией. Они скупают в форте ножи, топоры, ружья и порох, а затем идут с этим оружием против нас. Черноногие угоняют наши табуны и продают их в форте! Мы живём гораздо дальше от деревянных домов Бледнолицых и не успеваем приобрести у них ничего. Белым людям всё равно, куда направляются отряды, проезжающие мимо их крепости. Но эти отряды едут воевать против нас, а белые ссужают их ружьями. Мы должны отправиться в поход всем племенем, как поступали прежде, когда нам грозила опасность. Мы захватим крепость и возьмём то, что нам нужно. Мы не станем убивать Бледнолицых, потому что они не причиняют нам вреда, но мы отнимем у них ценные товары. Тогда у нас тоже будут ружья и порох, и Черноногие не смогут кичиться своей силой…

В течение трёх дней Сидящий Волк с мрачным лицом ходил по деревне, заглядывая во все палатки поочерёдно и будоража соплеменников своими словами, и в конце концов дикари решились на поход.

К тому моменту Маленький Белый Медведь привёл из разведки небольшой отряд и сообщил, что не обнаружил никаких следов Черноногих, что было вполне закономерно, так как враждебное племя перемещалось в это время года в сторону торговых постов Компании Гудзонова Залива, обустроившихся на притоках реки Саскатчеван. Абсароки сумели провести близ форта Юнион несколько дней, оставаясь незамеченными, следя за поведением Бледнолицых и выясняя, как охранялись лошади, как люди ходили за водой и тому подобные детали.

— Мне кажется, у нас нет причины сомневаться в успехе, — сказал Сидящий Волк.

— Вокруг крепости пасётся достаточно бизонов, чтобы мы не беспокоились за пищу, — добавил Маленький Белый Медведь.

— Давайте собираться! — воскликнул Гнилое Брюхо[13] и подал знак воинам, чтобы они сошлись к его палатке. — Мы отправимся всем племенем и устроим блокаду белых людей в их деревянных домах. Они не ожидают нашего появления, и мы не затратим особых сил на войну. Мы просто передвинемся ненадолго на новое место. Мы сильны. Нам нечего бояться.

Страна, по которой поехал огромный лагерь Абсароков, была враждебной. Обычно по этим местам рыскали только военные группы, скрупулёзно высматривая следы, которые мог оставить противник. Но сейчас племя двигалось по холмам лавиной, и вожди чувствовали великую уверенность в своей мощи. Отовсюду из-за деревьев выбегали олени, испуганные топотом тысяч лошадей и громким говором. Охотники пускались в погоню и забивали дичь на глазах у сородичей, похваляясь острым зрением и ловкостью рук. Несколько раз Сидящий Волк видел, как с противоположных сторон холмов стекали чёрные потоки бизонов, за ними следом мчались юркие фигуры пёстрых всадников, сваливая стрелами и копьями могучие рогатые туши.

Как-то ранним утром, пока деревня ещё спала, Маленький Белый Медведь отъехал с группой разведчиков и решил сделать привал. Он не выставил дозорных, и воины беспечно развалились в траве. Внезапно тишину прозрачного воздуха разрезали истошные крики галопирующих всадников[14]. Первым вскочил на ноги Маленький Белый Медведь, но был мгновенно убит стрелой. Несколько Абсароков не успели встать, так и оставшись лежать под кустами, но теперь их груди и животы были утыканы множеством оперённых древков. Побоище продолжалось недолго, и Черноногие стремительно скрылись.

Из основной деревни примчался отряд во главе с Гнилым Брюхом. Сидящий Волк скакал за его спиной на лошади, подаренной ему кем-то из молодёжи специально для похода. На нём не было никаких украшений, мускулистое тело прикрывалось только узенькой набедренной повязкой.

— Я думаю, что в их гибели виноват ты, — повернул Гнилое Брюхо голову в сторону Сидящего Волка, тряхнув длинными волосами, и в его чёрных глазах вспыхнул огонь.

— Разве я ходил на разведку и не обнаружил вражеских следов? Или я знал о Черноногих, но не предупредил моих братьев? — поразился Сидящий Волк.

— Нет. Ты выбрал путь святого человека, но ты не смог остаться в стороне от войны, — глухо проговорил вождь. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь ещё подумал об этом… Оставайся в стороне от всех… Ступай и молись, мой друг. Молись за то, чтобы Великий Дух не наказал всех нас ещё более жестоко за твоё отступничество…

Оплакивание продолжалось три дня, и тела погибших оставили навеки лежать на помостах посреди чужой земли. Многие полагали, что Гнилое Брюхо повернёт обратно, но его неистовый дух, схожий с дикой угрюмостью Сидящего Волка, не желал смириться с нанесённым его родному племени оскорблению.

— Мы поедем дальше. Теперь нам не столько важен форт белых людей с их товарами, сколько нужно устроить крепкую взбучку этим трусливым псам с чёрными ляжками! Мы дойдём до форта и подкараулим там Черноногих! Мы напьёмся их кровью досыта! — разъезжал между поникшими соплеменниками на своём жеребце Гнилое Брюхо, распаляя их сердца. — Или мы не ставим ни во что жизни погибших братьев? Взгляните на овдовевших жён! Посмотрите на детей, лишившихся отцов! Кто же отомстит, если не мы, друзья и родные, за гнусное убийство?

Через несколько дней выдвинувшийся вперёд отряд повстречал белого траппера по имени Джеймс Коатс, несколько лет прожившего среди Абсароков и потому прекрасно им знакомого. Он возвращался из Скалистых Гор после весенней охоты на бобров в форт Юнион.

— Лучшего подарка свыше мы и не могли ждать, — оскалился Гнилое Брюхо, подъехав к одиноко стоявшему в стороне Сидящему Волку. — Мы отправим нашего Бледнолицего друга в крепость, и он разнюхает для нас, насколько сильны сейчас люди за деревянной стеной.

— Почему ты думаешь, что он вернётся к нам? — мрачно спросил Волк, размышляя о своём личном деле.

— Мы оставим все его вещи у нас, чтобы он приехал за ними. У него много вещей, и они нужны ему…

В те годы белые люди, торговавшие с окрестными туземцами, регулярно раскуривали с дикарями трубку в знак своих мирных намерений. Торговля пушниной была делом прибыльным, и сохранение дружеских отношений с аборигенами было крайне необходимо для развития коммерции. Однако, несмотря на проявляемую доброжелательность, струна настороженности оставалась натянутой постоянно. Форт Юнион был сложен из брёвен в виде квадрата с крепкими жилыми и складскими пристройками вдоль частокола и двумя бастионами, на каждом из которых стояла маленькая пушка, а также всегда имелись несколько заряженных мушкетов.

Зимой в крепости должно было оставаться человек пятьдесят, но на самом деле большая часть их спускалась вниз по Миссури на плоскодонках с приобретёнными у индейцев шкурами и мехами. Так что до поздней весны действительный гарнизон форта составлял человек пятнадцать. Летом по реке привозились необходимые запасы продовольствия, боеприпасы, товары для торговли с туземцами, появлялось множество новых людей, основная масса которых спешила возвратиться на восток с приближением осени. Летом же приезжали многочисленные Черноногие, успевшие поторговать в английских фортах, стоявших несколько севернее.

Гнилое Брюхо спешил подступить к форту, пока Черноногие находились далеко. Несмотря на свою горячность и на громкие бравурные речи, вождь прекрасно понимал, что стоять лагерем на земле врагов, способных раздавить Ворон одной своей многочисленностью, было очень опасно. Он готов был сразиться с ними, применяя привычную тактику неожиданных партизанских нападений и даже открытых столкновений, но сейчас с ним ехали женщины, старики, дети, втягивать которых в боевые игры дикари никогда не любили. Бурные призывы к отмщению постепенно вытеснялись трезвым подходом к сложившейся обстановке.

Вороны расположились на противоположном от форта берегу Миссури и, оставшись незамеченными Бледнолицыми, принялись изучать поведение жителей крепости. Дозорные на бастионах оставались на своих постах днём и ночью. Табун выводился из форта на выпас лишь на несколько десятков шагов от ворот, чтобы в случае необходимости немедленно загнать лошадей обратно.

В день, когда Гнилое Брюхо решился на угон табуна, Сидящий Волк отправился с воинами к стенам укрепления, чтобы молиться за успех молодых соплеменников. Просидев всю ночь в кустарнике близ реки, индейцы ползком подкрались к лошадям, едва их вывели за ворота. С привязанными к спинам волчьими шкурами, дикари были совершенно похожи на серых хищников, и не сразу обнаружили в себе людей. Когда же охрана увидела, как на их лошадей вспрыгнули словно из-под земли возникшие индейцы, было уже поздно. Пяток выстрелов вдогонку не спас положения, и табун умчался вниз по склону холма, подняв клубы пыли, зажелтевшие в лучах утреннего солнца.

Сидящий Волк наблюдал за действиями воинов немного со стороны, распластавшись в шелестящей траве. Среди людей, выбежавших из ворот, он сразу признал Молчуна.

— Вот и ты, мой друг и мой враг, — прошептал он. — Теперь я знаю наверняка, что тебе не избежать моей мести.

Фигурки людей в куртках из грубой кожи взволнованно жестикулировали, не зная, что предпринять. Преследовать конокрадов было не на чем, да и опасно — уж коли дикари решились на открытое воровство, то запросто могли устроить и засаду.

И тут Бледнолицые застыли, всматриваясь куда-то. Сидящий Волк обернулся и увидел своё племя, пёстрой массой разлившееся по равнине. Абсароки решили показать себя и перебрались на этот берег. Разделившись на три группы, они расположились с трёх сторон от форта вне досягаемости пушечного выстрела.

Ближе к полудню к воротам подъехал мелкой рысью Джеймс Коатс, что-то крикнул, и его впустили внутрь, слегка приотворив ворота. При этом люди на сторожевых башнях держали ружья наготове, прощупывая глазами каждую пядь земли вокруг ворот. Сидящий Волк, как и все дикари, не мог знать, о чём шла речь за бревенчатыми стенами и не представлял, что Коатс подробно рассказал осаждённым о планах Вороньего Племени.

— Они намерены держать вас в окружении до изнеможения. Гнилое Брюхо утверждает, что его не интересуют белые, но нужны здешние товары. Он чем-то разъярён, успел крупно столкнуться с отрядом Черноногих и потерял двух своих лучших вожаков. Не представляю, как быть…

— Мы будем ждать, терпеливо ждать, — твёрдо ответил Калберстон, возглавлявший гарнизон. Он обвёл глазами собравшихся и улыбнулся. — Вскоре должны приплыть лодки с товарами и боеприпасами. Появится множество новых людей. И Черноногим срок подошёл прийти сюда. Мы будем ждать, что бы там ни было. Провизии у нас маловато, но я уверен, что мы продержимся.

— А что ещё делать? — пожал плечами Молчун Дюпон и обернулся на Лесное Лекарство, сидевшую перед входом в бревенчатый дом и равнодушно глядевшую на кипящую в котелке похлёбку.

— Ты останешься с нами? — обратился Калберстон к Коатсу.

— Нет, хочу вернуться к Воронам. Они забрали мои вещи, а у меня там уйма бобровых шкурок, жаль терять хороший товар. Немного отдохну здесь и поеду обратно. Нужно только придумать, что им сказать, когда расспрашивать меня начнут. А уж Гнилое Брюхо обязательно завалит вопросами, что тут у вас и как…

— Скажешь, что богатства у нас нет никакого, потому как лодки с товарами ещё не пришли, а с провиантом и боеприпасами всё в полном порядке. Дикари не должны знать, что у нас еда на исходе…

Беда заключалась в том, что запасы провизии, включавшие муку, хлеб и бекон исчерпались почти два месяца назад, но это не поставило бы гарнизон в затруднительное положение при иных обстоятельствах. В форте было достаточно умелых охотников, а дичь бродила в округе в изобилии. Но теперь под стенами форта стояли индейцы, не позволявшие выйти за стены, поэтому всякая охота отменялась. Это означало приближение голода.

Через пару дней к воротам подъехал Гнилое Брюхо в окружении двух десятков мускулистых мужчин и попросил его впустить внутрь. Справа от него ехал на низенькой лошадке Сидящий Волк. Его обнажённое тело было смазано золой, а длинные волосы густо покрыты жиром, что делало их тяжёлыми и почти неподвижными.

— У меня нет вражды! — закричал Гнилое Брюхо. — Я здесь в поисках Черноногих. Я несу войну к ним.

— Какого дьявола тогда твои головорезы угнали наш табун? — спросил Калберстон через Молчуна, выглядывая через частокол. — Зачем вы обложили нас со всех сторон?

— Я верну лошадей. У нас много своих замечательных коней, зачем нам ваши? Но впустите нас к себе, мы хотим выкурить трубку, хотим говорить о мире…

— Не считай меня за глупца, вождь. За твоей спиной стоит целая свора вооруженных бандитов. Неужели ты думаешь, что я совсем ничего не понимаю? Нет, ступайте обратно. Мы поговорим, когда у вас в глазах не будет гореть жажда крови.

Индейцы покружили перед воротами ещё некоторое время и неторопливо двинулись обратно. Но Сидящий Волк остался. Он медленно слез с коня, не спуская глаз с Молчуна, смотревшего на него сквозь заострённые вершины брёвен.

— Как твои дела, мой друг? — спросил Марсель без всякой радости в голосе.

— У меня всё прекрасно, а вот у тебя плохо, — громко ответил дикарь и остановился на широко расставленных ногах. Длинная красная набедренная повязка свисала до его голых колен. — Почему ты украл мою дочь?

— Разве тебе есть дело до твоей дочери? Ты ведь покинул семью, отрёкся от неё в пользу Великого Духа. Что же касается Лесного Лекарства, то я не украл её, а дал хороший выкуп твоим родственникам, к которым она переселилась. Так что не заставляй меня становиться твоим врагом, Волк. И не забывай, что я дважды спасал твою жизнь…

Дикарь продолжал стоять неподвижно. В эту минуту над частоколом показалось лицо Лесного Лекарства. Увидев её, Сидящий Волк вытаращил глаза и издал страшный крик подраненного зверя. Всё тело его содрогнулось.

— Выходи ко мне, Большое Крыло! Я хочу убить тебя! Ты оскорбил меня!

— Перестань молоть чепуху, — бросил в ответ Молчун на английском языке и добавил на понятном индейцу наречии: — Твоя душа охвачена безумием, брат. И я понимаю тебя. У нас одинаковая болезнь. Но есть одна разница. Ты не имеешь права на Лесное Лекарство. Твоя женщина с тем же именем скончалась. А эта женщина моя… Впрочем, я могу выйти к тебе…

Через минуту ворота слегка отворились и Марсель протиснулся наружу, держа карабин наперевес. Дальше всё произошло очень быстро.

Сидящий Волк выхватил из-за спины спрятанный нож и кинулся к белому человеку. Но ему удалось сделать не более пары шагов, как громыхнул выстрел, и пуля ударила индейца в голову.

— Вот и всё, брат мой, — проговорил Молчун, опуская оружие.

Едва Сидящий Волк свалился, с берега реки с громким клёкотом прилетел крупный орёл и опустился на грудь убитого. Некоторое время он сидел неподвижно, как изваяние, развернув крылья тёмным веером, затем вдруг поднялся в воздух и скрылся.

Гнилое Брюхо обернулся на звук выстрела, но не успел заметить падения Сидящего Волка. Он различил лишь поднявшегося из травы орла.

— Смотрите! — воскликнул он. — Великий Дух не позволил Волку сойти с пути святого человека. Великий Дух знал, что он хотел вновь взяться за оружие, но это грозило бы ему сильным наказанием, потому что Сеятелю Табака не дозволено жить войной. И вот Он превратил Волка в орла. Вы видите, какая большая птица летит? Это истинный дух Сидящего Волка, дух воина…

Через две недели в рядах Ворон наметилось движение, и племя вскоре снялось с места. Оказалось, что их разведчики обнаружили передовой отряд Черноногих, ехавший в сторону форта, а за ним двигалась целая лавина врагов, с которыми Вороны не рискнули помериться силой[15].

— Похоже, наши неприятности закончились, — подошёл Молчун к Лесному Лекарству. — Любопытно узнать, что будет дальше.

— Будет то, что задумал Творец. Будут испытания, через которые каждому из нас суждено пройти, чтобы закалиться, — спокойным голосом ответила индеанка.

Сидящий Волк не был погребён должным образом, так как во время осады никто из белых людей не решался надолго выйти за пределы форта и заняться могилой. Стервятники обклевали труп, оставив под жарким солнцем лишь белые кости, которые по окончании блокады Лесное Лекарство собрала в кожаный мешок и зарыла на берегу реки. Над местом захоронения она установила шест, обмотанный на макушке красной тряпкой, и привязала к нему связку кукушечьих и вороньих перьев.

Глядя на останки человеческой плоти с почерневшими клочками мяса, которые птицы терзали кривыми клювами, Молчун чувствовал, как тягостное напряжение внутри него медленно рассасывалось, несмотря на непростую ситуацию, в которой оказался форт. Были мгновения, когда душа озарялась светом умиротворения, и жизнь представлялась Молчуну тихой заводью с нерастревоженной гладью воды. Неясные тени, то и дело поднимавшие бесформенные головы, отступали в сиявшую утреннюю даль.

Оборачиваясь к Лесному Лекарству, Марсель Дюпон слышал, как сердце его заполнялось радостным биением. Мучительная животная страсть улеглась. Прикасаясь ладонью к лицу индеанки, Молчун с удивлением вслушивался в собственные чувства, постоянно ощущая нежный трепет, столь не свойственный жителю прерий и гор, и улыбался сам себе.

P.S.

Летом 1835 года Лесное Лекарство родила Марселю Дюпону сына и назвала его Марсель. Осенью они отправились вниз по Миссури с флотилией барж, нагруженных товарами из форта Юнион. Неподалёку от устья реки Титон плоскодонка, на борту которой плыл Молчун с семьёй, села на песчаную отмель и была обстреляна Дакотами. Молчун получил две смертельные раны и скончался в тот же день, повторяя в бреду имя какой-то Жозефины и проклиная её. Нападавшие не уехали, но расположились на расстоянии, недосягаемом для пуль. По словам очевидцев, жена Молчуна вышла на берег, неся на руках младенца, и направилась к Дакотам. Они всполошились и внезапно скрылись. Индеанка возвратилась к барже и попросила перенести умирающего мужа на твёрдую почву, принесла из прерии бизоний череп и положила его у головы Молчуна. Здесь воспоминания лодочников расходятся: одни настаивают на том, что она завернула в бизонью шкуру уже мёртвое тело, другие утверждают, что Марсель ещё дышал, когда Лесное Лекарство стала укутывать его в покрывало и завязывать ремнями. Как бы то ни было, Марсель Дюпон по прозвищу Молчун и Большое Крыло навеки остался лежать на берегу Миссури. Лесное Лекарство вернулась на посудину и поплыла дальше. Поговаривали, что её пригрел капитан. Впрочем, это лишь слухи, но наверняка известно, что она добралась до Большого Изгиба. Кое-кто из трапперов утверждал, что в форте Лукаут видел невероятной красоты скво из Вороньего Племени.

В 1845 году Беркли Симсон, контрабандный торговец спиртом, попал в деревню Дакотов где-то в верховьях реки Шайен и встретил среди них женщину, которую все почитали за великую колдунью и утверждали, что она умела сохранять молодость и совсем не старела. Её называли Горячими Глазами, Матерью Орлов, Стоящей Женщиной и Лесным Лекарством. По его словам, глядя на неё, он прежде всего ощутил страшное желание упасть к её ногам и молить её уехать с ним, затем ему сделалось страшно. Трудно сказать, была ли эта индеанка женой Молчуна, но у неё был сын, носивший какое-то европейское имя.

В 1854 году среди воинов общества Лисицы появился молодой боец, называвший себя Большое Крыло. Дакоты рассказывали, что он не был чистокровным индейцем — его мать происходила из племени Ворон, а отец был белым. Отправившись в поход против Ворон, он привёл оттуда пленную девушку и сделал её женой. Родившуюся дочь Большое Крыло назвал Лесным Лекарством, а сына — Белым Вороньим Человеком. Лейтенант Доан указывал в своих мемуарах, что на переговорах в форте Ларами он познакомился с воином из племени Дакота, который называл себя Марсель Большое Крыло. «Он был метисом, этот стройный и очень красивый молодой человек, и утверждал, что носил полное имя своего отца. Он никогда не видел своего белого отца, так как тот погиб чуть ли не в год его рождения. Мать же оставила Марселя, едва почувствовала в нём достаточно силы для самостоятельной жизни. Он утверждает, что она умеет колдовать, поэтому без страха путешествует по равнинам».

В 1877 году путешественник Кларк Эриксон оставил в своём дневнике запись о том, что среди Шайенов жила таинственная женщина по имени Стоящая Женщина. «Она считалась женой Разбитой Плошки, которому лет десять назад Хранитель Священной Бизоньей Шапки передал мистические знания. Мне удалось выяснить, что года четыре назад из-за Священной Бизоньей Шапки в племени разразилась ссора. Какой-то из Шайенов объявил, что Разбитая Плошка и Стоящая Женщина не имели права по какой-то непонятной мне причине быть Хранителями. Было много шума, в дело вмешались даже воинские общества. Тогда Стоящая Женщина разъярилась и велела Разбитой Плошке отдать Священную Шапку тому, кто на неё претендовал. Вопрос казался улаженным, но многие ждали беды, так как знали, что Стоящая Женщина обладала огромной силой. Через несколько дней на какой-то церемонии новый Хранитель с ужасом обнаружил, что на Священной Бизоньей Шапке не хватало одного рога и пропали ещё какие-то детали. С тех пор якобы на племя не прекращали обрушиваться несчастья. Но интересно не это. Когда я попросил, чтобы меня свели с той колдуньей, мне объяснили, что на самом деле в резервации жила вовсе не та Стоящая Женщина, которая испортила шапку, а другая. Но и та, что была здесь, не пользовалась популярностью, потому что в ней текла кровь какого-то другого народа. Одним словом, история любопытная, но слишком смутная».

Трудно решить, имела ли Стоящая Женщина отношение к матери Большого Крыла, которая среди Дакотов, помимо прочих прозвищ, носила и кличку Стоящая Женщина.

Сам же Большое Крыло погиб в 1876 году на берегу Маленького Большого Рога, сражаясь с генералом Кастером. Некоторые из индейцев утверждали, что он никогда не стремился к общению, был нелюдим и этим очень напоминал боевого вождя Оглалов по кличке Неистовая Лошадь. Его сын Марсель остался в лагере Неистовой Лошади и погиб в 1877 году при нападении солдат на лагерь Оглалов в Волчьих Горах, а его дочь Лесное Лекарство прошла сквозь резню на ручье Раненое Колено в 1890 году и скончалась в 1910 году. Она успела родить трёх детей, но двое умерли в младенчестве от голода. Третья дочка выстояла, и Лесное Лекарство сумела переправить её в резервацию Абсароков, куда после смерти Большого Крыла уехала жить к родственникам его жена и где условия существования казались более благоприятными. Девочку звали Красная Лошадь, и когда она попала к своей бабушке, Абсароки посчитали, что её приезд был добрым для них знаком. Вероятно, они имели в виду давнюю легенду о Красной Лошади, которая покинула их народ, но обещала возвратиться и принести с собой сытое и беспечное время.

Если в перечисленных фактах нет никакой ошибки, то Красная Лошадь действительно была правнучкой Марселя Дюпона, известного под именем Молчун. Это означает, что род одинокого бродяги не прервался, хоть и сильно перемешался в разноплеменной крови, и его потомки вполне могут жить среди нас и поныне. Кто знает?

СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА ДЖОНА БРАУНА

«Вот мы и добрались до Вороньего Племени. В деревне очень много собак, весьма агрессивных и похожих на волков, которых нужно беспрестанно отгонять палками и камнями. Вокруг стойбища щиплют траву тысячи лошадей. Говорят, что ни у одного племени на Миссури нет таких огромных табунов. Индейцы обоих полов и всех возрастов находятся в постоянном движении. Меня изучают на каждом шагу, чего не скажешь о Марселе. Иногда внимание дикарей становится по настоящему назойливым и даже беспокойным. Какой-то краснокожий настойчиво хватал руками висевший у меня на шее компас, и я знаками показывал ему, что не собираюсь меняться. Дикарь заметно разозлился, и не представляю, чем закончилось бы, если бы не Марсель.

Меня поразил внешний вид их жилищ. Палатки Ворон, как и у Черноногих, состоят из двадцати или тридцати сосновых жердей, составленных конусом и покрытых шкурами, но шкуры эти выделаны настолько искусно, что кажутся белоснежными. Одежда Ворон тоже отличается белизной, в то время как у Черноногих костюмы всё больше коричневого цвета. По таким светлым нарядам Ворон можно узнать сразу с большого расстояния.

Индейцы-Вороны выглядят очень привлекательно. Они положительно отличаются высоким ростом, чего не скажешь о Черноногих и Манданах. Остальных дикарей мне удалось видеть лишь с борта парохода, так что судить о них сейчас не возьмусь… Вот особенность — если мужчины Ворон кажутся с первого взгляда выразительными, если не сказать красивыми, то женщины их весьма невзрачны, если не сказать, что уродливы.

Как и другие краснокожие, Вороны любят, чтобы их волосы были длинными. Цивилизованному человеку трудно представить, что волосы могут свисать до самой земли, но тут таких много. Кажется невероятным, что люди способны уделять столько времени и внимания своей шевелюре. Индейцы обязательно смазывают волосы жиром и тщательно расчёсывают их перед выходом из дома. Подавляющее большинство женщин делает пробор над лбом и покрывает его ярко-красной краской или глиной».

* * *

«В форте мне рассказывали, что Вороны — самые гордые индейцы, что они презирают белых людей, часто грабят их, но не убивают. Кто знает? К моему присутствию они привыкли быстро и вскоре перестали меня замечать».

* * *

«Любопытно, что многие жилища Ворон украшены по окружности бахромой из вражеских скальпов. При этом мужчины не считают добытый скальп трофеем, заслуживающим внимания. Мне посчастливилось недавно присутствовать на одной сходке, где воины рассказывали о своих боевых подвигах. Они перечисляли угнанных у врагов лошадей, вспоминали полученные раны, подробно указывали, кто сколько раз возглавлял военные отряды, как много врагов удалось сразить, но никто ни разу не похвалился снятым скальпом. Не удивительно ли? Эти скальпы висят себе на шестах тут и там, как вполне естественные украшения, и никто не обращает на них внимания».

* * *

«Вороны безумно суеверны. То и дело в деревне встречаются странные субъекты, исполняющие какие-то ритуалы, они чем-то дымят, гремят трещотками, свистят костяными свистками, зажатыми в зубах. Ночами и вечерами обязательно слышны песни, колотят барабаны.

Сегодня видел голого индейца, сплошь покрытого белой глиной. Он сидел на окраине лагеря возле длинного шеста, воткнутого в землю. К шесту были привязаны три буйволиных черепа с рогами, покрытыми красной глиной. Перед человеком дымились какие-то палочки, обмотанные травой. Я хотел подойти поближе, но проходившие возле меня Вороны остановили меня чуть ли не ударами палки. Оказывается, к нему не разрешалось приближаться никому.

Когда Вороны курят трубку, никто никогда не затянется более трёх раз и обязательно передаст трубку влево по кругу, каким-то особым манером покрутив её перед собой.

Отправляясь в поход, Вороны строго соблюдают правила, нарушение которых может повлечь провал военной экспедиции. Так, например, никто не может объезжать справа (или слева — это уж как укажет священное видение) хранителя магического свёртка, в котором уложены различные амулеты… Никто из участников похода не имеет права посмотреть назад».

* * *

«Сегодня в деревню въехал отряд, возвратившийся из похода. Его возглавлял некий Белый Лось. Он погиб от удара копья, и его привезли на волокушах. Но сначала в стойбище въехал гонец, держа над головой красное одеяло. Это означало, что в отряде один убитый. Сколько раз гонец поднимает одеяло — столько погибших. Затем он спрыгнул на землю и стал ждать, когда к нему подойдут люди, чтобы разузнать подробности. Отряд же в это время ждал где-то на соседнем холме. Начался жуткий плач. Несколько женщин на моих глазах отрубили себе кончики указательных пальцев. Многие вымазали свои лица золой. Такого кошмара я никогда не видел прежде.

Вороны убеждены, что жизнь соплеменника — самый ценный дар, поэтому она должна быть сохранена любым способом. Вороны не любят рисковать понапрасну и считают, что бессмысленные жертвы не нужны и смерти надо по возможности избегать. Разумеется, есть и горячие головы, которые пренебрегают опасностью и рискуют собой ради того, чтобы похвалиться своей ловкостью и подаренной им свыше сверхъестественной неуязвимостью.

Обычно Вороны собираются в поход, когда кому-то привидится вещий сон. Во сне индейцы видят чуть ли не мельчайшие детали предстоящего похода. Мне в такое поверить трудно, но излагаю то, что слышал. Организатор отряда обращается к человеку, который считается специалистом в военной магии, и получает от него необходимые указания.

Чаще всего отряд выступает ночью. Если это поход за лошадьми, то Вороны отправляются пешком. Впереди идёт начальник отряда, за ним следуют разведчики, а после них — воины. Разведчики покрываются волчьими шкурами, за что их нередко называют волками…

Отправляясь в поход за лошадьми, Вороны считают, что достойнее отвязать одну лошадь врага, стоящую возле палатки владельца, чем взять дюжину свободно пасущихся коней.

Убийство врага считается почётным, но даже самое лёгкое прикосновение к противнику специальным жезлом ценится гораздо выше. Похоже, что главный смысл войны для этих странных людей — игра с опасными поворотами. Отвага вызывает максимальное восхищение соплеменников».

* * *

«Сегодня видел, как Солнечный Шест перебирал и разглядывал всякие свои побрякушки. Среди прочих я усмотрел человеческие зубы. Я выяснил, что Солнечный Шест получил их от шамана. Зубы принадлежали умершему знаменитому воину Ворон и таили в себе часть силы того воина. Кому-то достались стрелы покойника, а Солнечный Шест взял выдернутые зубы».

* * *

«Вчера был буйный праздник по поводу успешного рейда за лошадьми. Никто из Ворон не погиб, поэтому племя торжествовало. Лучшие певцы собрались по этому поводу. Барабаны гремели всю ночь. Каждый, кто дотронулся до врага и тем самым заработал себе славу, исполнял свою собственную песню и получал подарки от соплеменников. Во время танцев герои вывели в круг своих жён и положили им на головы свои амулеты, так они и плясали. Вождь отряда привязал к копью сумку со своим оберегом и вручил копьё жене, она же подняла его высоко над головой, чтобы все смогли увидеть священную сумку.

Утром, задолго до восхода солнца, вся деревня проснулась, хотя большинство дикарей вовсе не ложились, и люди пробрались в палатки героев. С громкими криками индейцы стащили с воинов покрывала, подняли пологи палаток, чтобы все собравшиеся видели своих героев. Кое-кто из воинов в это время совокуплялся со своими жёнами, но никого это не остановило, потому что такова природа первобытного веселья. И всё стойбище вновь пустилось плясать, опять забили барабаны».

* * *

«Я выяснил, что у Ворон есть множество разных воинских обществ: Лисицы, Большие Собаки, Грязевые Руки, Быки, Горячие Танцоры, Безумные Псы, Табачники, Танцоры Священной Трубки, Медведи, Бритые Головы и несколько других. Каждое из обществ имеет свои правила, обряды, песни. Но всё это настолько сложно, что я не скоро разберусь в тонкостях».

* * *

«Из похода вернулся Два Бобра, и я услышал странную историю. Он уезжал один, никого не позвав с собой, потому что так повелел его невидимый помощник. Возле поселения Сю Два Бобра наткнулся на женщину, справлявшую нужду, и он сразу убил её. Сегодня все чествуют его. Похоже, для них нет особой разницы, кого убить, важен сам факт.

На одной из воинских сходок я слушал рассказы стариков. Очень дряхлый индеец по кличке Язык Буйвола вспоминал, как однажды его отряд одолел Черноногих, соорудивших укрытие из брёвен и камней. Когда враги были повержены, Вороны подвесили их трупы на деревьях и состязались в меткости, используя мертвецов в качестве мишени. Тот же Язык Буйвола поведал, как однажды застал врасплох влюблённую парочку Сю и пронзил их копьём насквозь. Он не поленился соорудить волокуши и привёз убитых в свой лагерь, где выставил окровавленные тела напоказ. Всех очень позабавило, что половой орган юноши так и остался внутри своей избранницы.

Иногда меня тошнит, когда я слушаю их воспоминания».

* * *

«Никогда не думал, что у людей так много извращённостей. Глядя на Ворон, не перестаю удивляться. В этой деревне целая группа мужчин постоянно одевается в женские платья, и некоторые из них, как я слышал, даже считаются чьими-то жёнами… У воина по имени Нож есть три нормальные жены и один мужчина-жена».

* * *

«К деревне присоединилась ещё одна родовая группа. Среди новоприбывших я углядел молодую женщину невероятной красоты. Её отец — очень крепкий мужчина с суровым лицом и мрачным взглядом…

Мы перебираемся на новое место. Что-то подсказывает мне, что впереди меня поджидают любопытные события»…