Прочитайте онлайн Храни меня, любовь | ГЛАВА 6

Читать книгу Храни меня, любовь
3118+662
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА 6

С утра Вера Анатольевна чувствовала себя неважно. Голова напоминала свинцовый шар, наполненный пламенем. Глаза ломило, и все свидетельствовало о смене погоды. Больше всего Вере Анатольевне не нравилось, что немели пальцы рук. Она впадала в панику каждый раз, когда это происходило. Ее отчаянно пугал старческий артрит. Она представляла, как ее красивые, холеные руки превращаются в скрюченные лягушачьи лапы, опухшие, с искривленными пальцами, и ей хотелось закричать. А еще этот сон, который приснился ей ночью, — не то чтобы Вера Анатольевна снам верила, но неприятности почему-то всегда следовали после таких сновидений, да и настроение портилось.

Сон ей приснился отвратительный.

Будто Вера Анатольевна в каком-то огромном аэропорту, совершенно одна. А от людей остались только голоса — и Веру Анатольевну особенно пугало то, что она слышит рядом с собой разговор, и говорят о ней, ехидно так, обсуждают, а людей-то не видно…

Она даже не знала, что делает в этом чертовом аэропорту и куда ей надо лететь.

Где-то рядом детский голос отчетливо спросил: «Ма, а вон та тетя такая страшная, потому что злая, да?» И Вера Анатольевна снова обернулась, пытаясь увидеть маленького негодника, потому что она и не сомневалась, что это замечание было сделано в ее адрес. Ни ребенка, ни мамаши, его отчитавшей, она, конечно, не увидела. Она еще больше напугалась, попыталась найти в кармане куртки сигареты — сигарет не было… Только пустая пачка «Мальборо», которую Вера Анатольевна зло швырнула в урну. Был киоск, где разноцветные пятна сигаретных пачек, кока-колы и жевательных резинок свидетельствовали о присутствии жизни, и она побежала туда.

— Пачку «Мальборо», — попросила Вера Анатольевна, и ей ответили — да, минуточку, а потом пачка появилась на прилавке сама собой, и это стало последней каплей.

В исступлении Вера Анатольевна бросилась прочь, не забыв, впрочем, прихватить сигареты, и долго бежала, не разбирая дороги и ничего не видя перед собой, натыкаясь на невидимые тела, бормоча привычно «простите» и вздрагивая от омерзения — она и думать никогда не думала, что прикосновения к невидимому так отвратительны…

Она выбежала из огромного зала, который больше напоминал длинный туннель, с облегчением вдохнула воздух, хотела воскликнуть «Слава богу!» и тут обнаружила, что стоит на взлетной полосе, а прямо на нее, набирая высоту, со страшным грохотом мчится огромный самолет. Веру Анатольевну парализовал страх, она застыла, боясь смотреть на этого монстра-птеродактиля, ей даже померещилось, что и в самом деле у него не колеса, а чешуйчатые лапы и он ее видит и прямо на нее, такую маленькую, нацелился… Она ойкнула, присела, глупо прикрыла голову руками и зажмурилась. Так и сидела, слушая грохот и рев приближающейся и неминуемой смерти. А он был все ближе, ближе, и тут она, по счастью великому, проснулась от собственного крика.

Сначала она даже не поняла, что находится у себя в комнате. Продолжала несколько минут конвульсивно биться и кричать «нет, не хочу!», а потом все-таки пришла в себя. Простыни были сбиты в комок, одеяло сползло на пол, а в зеркале напротив кровати виднелась всклокоченная голова Веры Анатольевны с вытаращенными от страха глазами.

За окном уже занимался рассвет, и Вера Анатольевна поднялась с кровати, едва только успокоилась немного. Можно было еще поспать, но она почему-то была уверена, что стоит ей закрыть глаза, как этот самолет вернется. Поэтому она, морщась от головной боли, уже в половине седьмого варила кофе. В пепельнице дымилась сигарета «Мальборо», на которую Вера Анатольевна посматривала с чувством неприятного страха, потому что пока даже эта сигарета напоминала ей о пережитом ночном кошмаре.

Ей очень хотелось курить, но рука замирала, приближаясь к сигарете, и где-то слышался рев самолета.

— Чертовщина какая-то, — пробормотала Вера Анатольевна. — Это что, быстрый способ бросить курить?

Она даже рассмеялась — вышло невесело и натянуто, но Вера Анатольевна твердо решила преодолеть страх и все-таки взяла сигарету в руки. С наслаждением и опаской затянулась, ожидая, что сейчас на нее свалится самолет из сна, но ничего не произошло. Странное дело — она вернулась окончательно в реальность с первой затяжкой, и даже немного улеглась головная боль, а после первого глотка кофе ей стало совсем хорошо. В голове прояснилась.

Только сильно захотелось спать.

— Ну нет, — заявила Вера Анатольевна. — Спать я пока не буду.

Она включила радио — голос диктора был восхитительно банален. Он что-то быстро рассказывал о событиях дня — в основном все касалось суда над опальным олигархом, которого пытались представить ангелом доброты и честности. Вера Анатольевна сама подписывала недавно какие-то петиции, хотя знала этого парня, и неплохо, и совсем не видела в нем образец честности.

Потом шли новости авторынка, который занимал ее еще меньше, чем проблемы олигархов. Вера Анатольевна пробормотала: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить», выключила радиоприемник. Допила кофе — с некоторым сожалением, затушила сигарету и достала увесистую тетрадь и ручку.

Вера Анатольевна пренебрегала компьютером и работала по старинке, находя в этом особенную прелесть и оригинальность. Ручкой и писалось легче. К тому же, как она полагала, было нелепо писать стихи на компьютере, поскольку их вообще следует писать гусиным пером. И хотя в данный момент она собиралась продолжить начатый труд в области драматургии, она давно решила, что будет писать именно ручкой.

Прямо в халате она уютно устроилась в кресле и принялась за работу. Ей была нужна тишина — иначе она не могла сосредоточиться на мысли. Вот и теперь доносящийся с улицы скрип качелей раздражал ее, и она никак не могла найти нужное слово. «И кому это пришло в голову качаться на дурацких качелях в такой холод?» Она вздохнула. Встала, отложив тетрадь, подошла к окну. Отсюда были видны эти чертовы качели, и она попыталась рассмотреть, кто же там. И — невольно отпрянула.

Качели раскачивались сами. Двор был совершенно пуст.

«Это ветер», — постаралась она себя успокоить, но сердце говорило другое.

Она-то знала, что там, на этих качелях, в этом пустом дворе, качается тот самый ребенок из ее сна.

Невидимый ребенок.

— Лора, я…

Он стоял уже на пороге. Все утро он не то что молчал, о нет… Он разговаривал с Лорой и с Анькой, как всегда. Как всегда? Лора даже рассмеялась коротко и зло. Нет, он и раньше умудрялся говорить с ней, думая о своем. Но — не так, не так… Сейчас он столь явно отсутствовал в ее, Лори-ном, измерении, что это бросалось в глаза. И — когда он думал, что Лора его не видит, снова улыбался. А Лора не спускала с него глаз, чувствуя, как в ее душе все больше и больше распространяется страх, смешивается со злостью и уверенностью, что она ничего не может вот с этой улыбкой поделать, ничего не может изменить.

— Я задержусь сегодня, ты меня слышишь?

— Да, слышу, — отозвалась она чисто машинально, все еще погруженная в собственные мысли, и, когда до нее наконец дошел смысл этой фразы, удивленно посмотрела на него. — Как это ты задержишься? — вырвалось у нее помимо воли.

Он вскинул брови. В глазах мелькнула искорка недовольства.

— А в чем дело, Лора?

Эти слова были сказаны с плохо скрываемым раздражением.

— Я… У меня были планы на сегодня, — словно оправдываясь, начала она.

— Лора, у тебя и вчера были планы, — холодно напомнил он. — Если ты не сможешь сегодня забрать Аню снова, скажи мне об этом. Я попрошу Татьяну съездить за ней и отвезти домой.

Татьяна была его племянницей и всегда недолюбливала Лору. Встречаться с ней совсем не хотелось. Да и планов у Лоры не было никаких. Просто…

Но почему ей так больно, так плохо от вот этого его вранья? От его потаенной улыбки?

— Я заберу Аню, — холодно сказала она. — У меня нет никаких планов.

Он усмехнулся. Они смотрели друг другу в глаза. Он — спокойно, с насмешкой, а она — глазами, слегка сощуренными от бешенства, пытаясь сдержаться. Планов у нее и в самом деле не было никаких. Но — бог мой, как ей хотелось нарушить его планы! Даже если это касалось работы. Даже если бы это касалось визита к английской королеве. Раз это не было связано с ней, именно сейчас она хотела разрушить все с ней не связанное!

«А если бы он вот так не улыбался?»

Может быть, тогда ей бы хотелось одного — чтобы ее оставили в покое. Но… Да, глупо ты выглядишь, Лора. Глупо. Ревнуешь, что ли? И к кому? К чему? К — его улыбке?

— Вот и хорошо, — сказал он. — И ужинайте без меня. Не ждите… Я не знаю, когда смогу вернуться.

— Может быть, под утро, — отрывисто рассмеялась она. Он внимательно посмотрел на нее и повторил спокойно:

— Да. Может быть, и под утро…

И быстро спустился по ступенькам к машине.

Она стояла прижавшись спиной к косяку, пока его машина не отъехала, а потом с бешенством ударила по косяку, так сильно, что чуть не заплакала от боли.

— Ма, ты что? — услышала рядом голос Аньки.

— Ничего, — сказала она.

Анька стояла с этим жутким медведем. Медведь улыбался глупой улыбкой. И злой. Лора была уверена, что это плюшевое чудовище ненавидит ее точно так же, как она ненавидит его. По крайней мере, хоть это чувство взаимно, сказала она себе.

— Ань, ты с ним в школу собираешься?

— Мне просто не хочется с Мишкой расставаться, — прошептала девочка. — Ну мам… Можно я ее с собой возьму? А потом она останется в машине…

Перспектива ездить с этим «вражиной» весь день Лору не вдохновляла.

— Нет, — решительно отрезала она. — Держи этого урода у себя в комнате.

И, стараясь не обращать внимания на блеснувшие в Анькиных глазах слезы, ушла к себе в комнату. Надо было собираться. Надо было, но Лора вместо этого опустилась на краешек кровати, прижав ладони к пылающим щекам, и некоторое время сидела неподвижно. Она долго так сидела, уставившись в распахнутый шкаф, пытаясь унять и бешенство свое, и жалость к Аньке, и жалость к себе, и слезы, которые скопились внутри и давили на нее, образуя в горле отвратительный комок.

Надо собираться, напомнила она себе.

Хотя бы потому, что она должна выглядеть так, чтобы этот старый кретин понял, что он рискует потерять.

— Ты должна всегда быть самой красивой, Лора, — сказала она себе и с тревогой и страхом поймала себя на том, что ее голос похож сейчас на голос матери. — Ты просто обязана выглядеть всегда лучше всех…

Она даже помнила ее странную улыбку — красота, Лора, это наше оружие. И только потом, уже намного позже Лора узнала, что есть еще одно оружие. И сама Лора была этим оружием. Или — цепью, которой привязывают к себе. Слава богу, она узнала об этом уже позже, когда стала взрослой. Потому что именно тогда, в тот момент, когда Лора узнала, что она беременна, и страшно испугалась этого, так испугалась, что плакала весь день, не зная, как ей поступить, и уже собиралась сделать аборт — мать сказала ей, что она дура. Что это — ее шанс. И — ребенок, который родится, тоже станет ее оружием. Мужчины ведь всегда привязываются к своим детям. Даже если не любят своих жен, то всегда обожают детей. Собственные отражения в зеркале жизни — даже если это не их дети, но им сказали, что их, они тешат так свое самолюбие, глупые самовлюбленные болваны. Нет, ей не было сказано впрямую, что с ней поступили точно так же, использовали ее, маленькую и наивную Лору, но она сама догадалась тогда по материнской улыбке. И отец не мог понять, почему Лора вдруг стала избегать общения с ним — думал, что Лора его больше не любит, мучался, а Лоре просто было нестерпимо стыдно. За то, что она стала оружием в этой вечной материнской войне. Ей хотелось все исправить, ей хотелось поднять на этом крейсере бунт, она даже ушла тогда из дома и целый месяц не возвращалась — жила у школьной приятельницы, пока ей не надоело быть там в тягость и пока она не встретила Андрея.

Она даже вздохнула с облегчением, когда отец ребенка отказался выполнять условия перемирия и капитулировать, а в сражение вступила его мамаша, которая умудрилась выиграть битву — наверное, на сей раз матери достался серьезный и подготовленный противник. И все чаще возникала мысль о том, что пускай Лора станет первой неудачей, и это даже хорошо. Но в один прекрасный вечер, когда Лора уже все для себя решила, к ней подошел этот уверенный в себе человек, сел рядом на скамейку, помолчал, а потом — встал и так же молча ушел, оставив Лору в недоумении. Она даже забыла о собственных невзгодах, заинтересовавшись его поведением. Даже попытки заговорить с ней не было, надо же… А он — вернулся, с двумя порциями мороженого и протянул ей это дурацкое эскимо, которое она ненавидела с детства и всегда морщилась, когда липкая гадость, тая, стекала по пальцам, делая их отвратительными и липкими. На этот раз она взяла мороженое, и они молча его лизали, глядя друг на друга, и он так тепло на нее смотрел, что Лора улыбнулась, и эскимо показалось ей удивительно вкусным.

Сколько они так просидели? Час? Два? Или их время счастья равнялось одной порции эскимо?

Может быть, если бы они всю жизнь вот так сидели и молчали, все было бы по-другому? И тот, не родившийся, ребенок стал бы для него своим?

Как бы то ни было, когда она узнала, что он — известный сценарист, на нее это не произвело такого впечатления, как на мать. А мать обрадовалась. Вот, сказала она, и ни к чему нам было плакать… Видишь, как все прекрасно устраивается?

А потом все завертелось в бешеном ритме — она даже не успела опомниться, как снова забеременела, несмотря на угрозы врачей, и появилась на свет Анька, похожая на Андрея, его отражение в зеркале, и Лора тогда поняла, о.чем ей говорила мать.

О том самом главном оружии, которое дает тебе полную власть над мужчиной.

Когда ты можешь делать что тебе захочется и он будет во всем с тобой согласен, потому что — больше всего на свете будет бояться потерять это смешное существо, свое отражение…

Пока все не изменится, как сейчас. Пока что-то, или кто-то, не заставит его посмотреть на окружающий мир своими собственными глазами.

«Но почему мне кажется, что сейчас происходит именно это?» — подумала она. В конце концов, он ведь и раньше задерживался на работе. Из-за его странной улыбки?

Он писатель. Может, сейчас он просто думает о какой-то очередной сцене…

Она почти успокоила себя, и, когда они с Анькой ехали в машине к школе, за рулем была уже прежняя Лора — уверенная и красивая, та самая, на которую оглядывались и мужчины и женщины.

И все-таки, когда Анькина фигурка скрылась за массивной школьной дверью, Лора закурила, достала мобильник и набрала номер Веры.

Только Вера сейчас могла помочь ей советом. Только она.

— Шерри… Шурка, ты вставать собираешься?

Шерри приоткрыла глаза и тут же снова их закрыла. Губы сами сложились в улыбку. За окном было серо, , по небу медленно плыли набрякшие черные тучи, а в Шеррином сне было солнечно, и было море, и она в этом сне валялась на пляже, подставляя свое лицо солнечным лучам, и рядом был он.

— Шерри, я тебя сейчас водой оболью!

— Сейчас… Не вредничай! Ну, еще несколько минуток, Тонечка! Пожа-а-а-алуйста…

— Какие несколько минуточек? — возмутилась Тоня. — Нас же оштрафуют! Опаздывать нельзя, ты меня слышишь?

Шерри вздохнула. Опаздывать и в самом деле было нельзя. Разве можно опаздывать в реальность, а? Да никак нельзя. Она этого не любит.

Шерри захотелось закрыться подушкой и показать этой реальности язык. А потом продолжать спать, с надеждой снова увидеть море.

— Шурка! — В Тонином голосе зазвучали угрожающие интонации.

Шерри вздохнула.

— Все, — пообещала она. — Сейчас. Открываю глаза. Смиряюсь с серым небом. Одеваюсь и иду на каторгу.

— Вместе идем, — заметила Тоня. — Вместе каторгу легче переносить.

— Это кому как, — заметила Шерри. — Мне от осознания факта, что не я одна страдаю, легче не становится. Я добрый человек. А кофе будет?

Тоня посмотрела на часы.

— Это зависит от тебя, — сказала она. — Если ты сейчас встанешь, то мы успеем. А если проваляешься еще, то придется мчаться на работу сломя голову.

— Встаю, — вздохнула Шерри. — Кофе очень хочется…

Она потянулась всем телом, точно пытаясь оставить в себе хоть чуточку неги и моря и ЕГО улыбки, и резко поднялась на кровати.

— Пойду исследовать свой фингал, — сообщила она. — Пока ты делаешь кофе…

— Нахалка, — возмутилась Тоня. — Почему бы мне как раз не…

— У тебя нет фингала, — сообщила Шерри. — Тебе нечего исследовать. Так что — отправляйся на кухню, женщина без фингала.

Она прошлепала босыми ногами в ванную.

Фингал побледнел, и синий цвет местами уступил место желтому, но Шерри показалось, что дела это не улучшило, а даже наоборот.

— Эхма, — вздохнула она. — Похоже, я нынче потрясу их воображение. Они запомнят меня, завсегдатаи хороших ресторанов, любители высокой кухни… Может, я даже введу в моду фингалы.

Почистив зубы и сделав попытку замазать это безобразие тональным кремом, она немного приободрилась и, когда ее посетила следующая мысль, уже была совершенно готова к жизненным битвам.

— А собственно, что он во мне нашел? — поинтересовалась она у своего отражения. — Я была после долгого и утомительного рабочего дня. Вряд ли и в хорошие времена я выгляжу но вечерам как Катрин Денев. А уж с таким украшением — и вовсе кошмарная тетка.

Она продолжила свои рассуждения уже на кухне, решив, что вдвоем с Тоней они успешнее найдут решение этой задачи.

— Только не надо мне говорить, что он сумел увидеть мою прекрасную душу, — сразу предупредила она Тоню.

— Ты о чем? — удивленно спросила та.

— Я о своем прекрасном принце. Представь, что он зашел в этот идиотский магазин и увидел там тетку с фингалом. Страшную и измочаленную работой и жизнью. Ты бы в такой кошмар на тонких ножках влюбилась?

— Ножки у тебя очень даже симпатичные, — рассудительно заметила Тоня. — И совсем ты не кошмар.

— Еще скажи, что мне фингал к лицу, — усмехнулась Шерри.

— Нет, совсем даже не к лицу… Но — с чего ты взяла, что он уже влюбился?

Шерри нахмурилась. Да, Тоня права. С чего, в самом деле, ей пришла в голову такая нелепая мысль? Потому что ей этого хочется?

— Ну… Он же меня в этот навороченный ресторан пригласил…

— Может, из благодарности? — предположила Тоня. — Ты ведь помогла ему. Может, ему было очень важно порадовать девочку. Может, он в разводе и ему хочется, чтобы редкие встречи с ребенком запоминались ей именно радостью… А тут ты. Откуда он знает, как тебя отблагодарить? Ему показалось, что это тебе будет приятно…

Шерри и сама уже подумала так же, и нельзя сказать, что это новое направление мысли было ей в радость. Она даже приуныла.

— Нельзя так играть с человеческими чувствами, — пробормотала она. — А если я его полюбила на всю жизнь трагической любовию?

— Шерри! — строго сказала Тоня. — Мне кажется, ты слишком быстро трагически влюбляешься! Как девочка-подросток! Ты все-таки уже должна думать немножко.

Ах, как было неприятно расставаться с иллюзиями, как не хотелось… Но — в словах Тони есть истина, Шерри была вынуждена это признать.

Хотя и не хотелось этого признавать совершенно.

— Ага, — невесело согласилась она с Тоней. — Натура пылкая. Надо завязывать эти сериалы смотреть. Буду капал «Рамблер» смотреть. Развивать интеллект и взрослеть потихоньку.

Поэтому она сама посмотрела на часы и подскочила:

— Ох, Тонька, опаздываем! Все! Думать будем потом. Завтра. Когда я посещу места общественного пользования для богатых и знаменитых! Мы опаздываем!

Она стремительно собралась — Тоня за ней едва поспевала, и уже спустя несколько мгновений они мчались по улице к автобусу.

От свежего прохладного воздуха Шерри снова повеселела и даже перестала задаваться вопросом, что он в ней, собственно, нашел. И влюблен ли он в нее вообще.

В конце концов, все еще только начинается. Посмотрим…

— Да вы сошли с ума, — сказал ему режиссер. — Андрей, это сериал. Его смотрят домохозяйки. Вы что, не понимаете этого? Все хотите стать отечественным Кингом?

Он бросил распечатку сценария на стол.

— Я не понимаю этого. Все было нормально сначала… А это? Что это такое?

Палец ткнулся в его строчки, точно пытаясь расплющить их, уничтожить. Ему даже стало так жаль эти свои строчки, точно они были живыми и, убивая их, он на самом деле убьет на потребу этим самым домохозяйкам что-то важное…

— По логике герой должен погибнуть, — упрямо возразил он.

— Госпо-о-о-оди, — простонал режиссер. — По какой такой логике? Да нет у нас в бизнесе другой логики, кроме необходимости нравиться, как же вы этого не понимаете? Не мальчик уже… Логика ему… С логикой будете без штанов сидеть, ага…

Режиссер был его моложе. Намного. Почему-то именно это сейчас бросилось ему в глаза. Раньше он как-то спокойнее относился к чужой молодости. А сейчас… «Он меня моложе и уже знает, что надо делать и как жить, — подумалось ему. — Как понравиться домохозяйкам…»

Почти с ненавистью он смотрел на полное лицо, украшенное самоуверенной значимостью, пытаясь рассмотреть глаза — тщетно… Андрею пришло вдруг в голову, что большинство людей сейчас нарочно надевают очки. Чтобы никто не мог увидеть глаз. Потому что в глазах их уже ничего нет. Никаких чувств. Только… Он рассмеялся. «Стремление понравиться домохозяйкам».

— Что? — вскинул брови режиссер, поймав его тихий смех. — Хотите сказать мне что-нибудь о законах драматургии? Про ружье, которое должно выстрелить? Про накал страстей и пограничные ситуации, в которых глубже раскрывается человек?

— Да что вам говорить, вы и сами все это, оказывается, знаете…

— Знаю. Но… В этом мире все идет по другому закону. Главное — что можно продать. А вот это… — Он снова безжалостно ткнул в страницу. — Это продать будет нельзя. Ни один канал не возьмет вот это…

Сказано было с таким отвращением, что Андрею стало противно.

Не возьмут, согласился он молча. Зато возьмут много мусора. И будут кричать, что это и есть искусство. Настоящее. Скоро все должно будет напоминать рекламу. Просто. Понятно. Со вкусом. Все стали богатыми, поженились, а потом Господь послал за ними колесницы, украшенные гавайскими венками, и они под звуки бравурного вальса вознеслись прямо на небо, где им уже приготовили коттедж с ванной-джакузи.

Главное — все домохозяйки заплакали от счастья и умиления.

А режиссер и сценарист срубили «капусты» в баксах. Всем хорошо. И нечего артачиться. И незачем вспоминать старика Шекспира — говорят, его вовсе не было… И никого не было. Только — этот режиссер и его армия домохозяек, которые мечтают о счастливых концах…

Он прикрыл глаза.

Он еще помнил, как писал эту сцену. Где старый Волк погибал, спасая прелестную, юную девочку. Полуволк-получеловек, он не мог сказать ей правды, боясь испугать ее. Он просто отдал за нее жизнь, когда было нужно. Это была простая любовь, без счастливого конца. Несмотря на то что сериал был «мистическим», сама история — удивительно жизненной и реальной. Почему-то сейчас ему она казалась особенно реальной. Как будто он напророчил себе судьбу.

И та сцена, где Волк изо всех сил пытается устоять на ногах, не подпуская к себе уже подкравшуюся Смерть, и невольно рычит на нее, немного пугая и девочку, а потом требует, чтобы она убиралась прочь, единственная, кого он смог полюбить так, чтобы отдать жизнь, и девочка уходит, и он остается, чтобы умереть… Одному.

Как он выл вместе с Волком на луну, когда писал это… Как боль стискивала сердце, а руки дрожали. В тот момент он был счастлив. Да, ему было нестерпимо больно — ведь он выполнял условие творца — испытывал и сам все, что происходило с его героем. Но это было — настоящим. Пусть больным. Но — именно это и есть творчество.

А сейчас ему предлагают выкинуть именно эту сцену. И вообще переписать все. Чтобы его Волк стал нормальным человеком. А он не сможет. А если сможет — будет уже не Волк. Будет простой оборотень.

Без той внутренней борьбы с самим собой. Без его Великой Любви к хрупкой девочке. Обычной, смертной девочке, которую надо защищать от оборотней-крыс…

«Да что мой сценарий… Они и жизнь готовы переписать под домохозяек. И Библию. И все замыслы Господа Бога подгоняют под запросы домохозяек… Надо смириться».

Надо смириться. Хотя ему не хочется. Ему не хочется до дрожи в пальцах этого делать.

Он каждый раз ощущает себя Иудой, продающимся за тридцать сребреников, когда это делает. Потому что каждый раз он убивает героя, делает его мертвым в угоду публике. Как объяснить этому напыщенному идиоту, режиссеру «признанному», продукту меинстрима, что очень часто именно через СМЕРТЬ приходит бессмертие, а неубедительный, размытый герой, не совершивший того, для чего он был задуман, превращается в безвольную куклу, ничего не значащую марионетку из балагана? И нельзя превращать это великое оружие добра и зла, это самое искусство в валериановые капли на ночь для пресыщенных жизнью дамочек бальзаковского возраста. Но — по всем законам жанра, особенно теперешнего, уже навязанного им всем извне мужьями этих самых дам, режиссер был прав. А Андрей — нет.

— Но, если мой герой останется жив, весь фильм будет мертвым, — еще пытался сопротивляться он. — И — мне придется переписывать практически весь конец… Как же вы не понимаете, что все потеряет смысл?

— Андрей, это вы не понимаете, наверное… В жизни и так много трагичного. Много, очень много… Люди устают от этого. — Режиссер промокнул большим клетчатым платком капельки пота, выступившие на лбу. — Посмотрите, мир ужасен. Вы хотите, чтобы зрители, включая телевизор, не расслаблялись, забывая обо всех этих кошмарах, о растущих ценах, о взрывах в метро? Вы хотите, чтобы их еще и там ожидали великие потрясения?

«Я хочу, чтобы они задумались! Чтобы они почувствовали, какой бывает настоящая любовь! Не ее жалкое подобие, а та самая, которую не так часто можно встретить и за которую не жаль и жизнь отдать!» — хотелось закричать ему, но он, как всегда, промолчал. Презирая себя за это. Ненавидя. Уже готовый снова совершить предательство.

И снова откуда-то донеслись строчки из той песенки — наверное, в ассистентской включили магнитофон.

«Я же своей рукою сердце твое прикрою, можешь лететь и не бояться больше ничего».

И ему показалось на одну секунду, что его Волк — это он сам, пытающийся устоять на ногах, чтобы сохранить хотя бы одну живую душу. Душу той девочки, и у этой девочки теперь было лицо Шерри, а совсем не прелестной кукольной юной актрисочки, и под глазом у нее был фингал. И сердце Андрея-Волка сжималось от нежности, любви, ревности и непонятной печали, что в этих широтах такой любви не бывает, или — если она случается, все заканчивается так быстро, что ты не успеваешь даже понять, что это была именно она…

— Андрей, вы меня слышите?

Весь облик режиссера говорил: как же трудно разговаривать с этими писателями, с этими «ранимыми» душами…

— Да, я слышу, — глухо отозвался он. «Па небе ухмыляется луна, и мы с тобой попали на прицел…»

Волк смотрел на него, печально и осторожно, словно спрашивая: ты меня убьешь? Ты сделаешь из меня куклу? Ты отнимешь у меня возможность погибнуть за мое право любить и защищать? «Что поделаешь, брат, — молча вздохнул Андрей. — Такова жизнь…»

Волк ничего больше ему не сказал. Только развернулся и потрусил прочь, поджав хвост и став похожим на дворнягу…

И Андрею стало нестерпимо больно и хотелось остановить Волка, но… Он не имел права. В этом праве ему было отказано. Он ведь должен зарабатывать деньги. Он должен содержать семью.

— Ладно, — сказал он. — Попробую исправить до завтра…

И пошел прочь, зажав в руке сценарий, почему-то тоже став похожим на обычную дворнягу.

Вера Анатольевна, положив телефонную трубку, задумчиво посмотрела в окно. Нельзя сказать, что она обрадовалась грядущему визиту. Лору она недолюбливала по вполне понятной причине. Это Лорин супруг, глупый и смешной рогоносец, не знал про Лорины шашни с Дмитрием Вороновым. А она-то, Вера, знала. От ее взгляда никогда ничего не укрывалось — и она подметила уже давно, как загораются Лорины глаза, когда она видит Димочку, и как сам Димочка покрывается испариной и краснеет, да и сколько раз Вера Анатольевна могла воочию наблюдать эту парочку. Однажды она даже застукала их на месте преступления. И хотя Лора, пытаясь сохранять спокойствие, нагло врала ей, что забежала к Дмитрию по делу, на минуточку, а он вот пригласил испить кофею, Вера Анатольевна все прекрасно поняла.

«Неужели именно о Димочке решила со мной поговорить моя юная приятельница?» — усмехнулась она, умело накладывая макияж. Перед соперницей, даже не подозревающей, что она таковой является, надо было выглядеть комильфо, надо было выглядеть красивее, сильнее, увереннее.

Особенно если соперница счастливее тебя.

Конечно, все еще досаждала Вере Анатольевне эта тупая головная боль, это проклятое давление и нежелание организма быть независимым от погодных условий и дурацких снов.

Она выпила еще таблетку баралгина — несмотря на то что ненавидела этот баралгин, от него голова проходила, но кружилась, и все-таки это было лучше.

Когда в дверь позвонили, Вера Анатольевна уже была воплощением изысканности, строгой элегантности и красоты. В ее понимании, конечно.

По телевизору шла старая «Сильва», и Сильва там была в возрасте за …. и почему-то казалось Вере Анатольевне, что Сильва эта на нее похожа, отчего в сердце у нее тут же возникла симпатия к этой актрисе с губами бантиком и пошленькой мушкой над губой.

— Ах, Лорочка, — всплеснула она руками, открывая дверь и впуская гостью. — Что случилось? На тебе лица нет…

Лора и в самом деле выглядела не лучшим образом — была бледна, а в глазах жило странное, лихорадочное беспокойство. Вере Анатольевне даже почудилось, что она вот-вот расплачется.

Вера Анатольевна, несмотря на чувство тайного удовлетворения, даже невольно пожалела бедняжку, так странно выглядела ее соперница.

— Вера, я вас разбудила? — спросила та, пытаясь улыбнуться. — Простите меня…

Да что ты, Лорочка, — рассмеялась Вера Анатольевна, источая добродушие. — Что ты… С утра уж на ногах. Вся в работе. Пьеса, дружочек, пишется с невероятным трудом, а в театре ждут, торопят…

Никто ее особенно не ждал и не торопил, по признаваться в этом даже себе Вера Анатольевна не собиралась. Это расслабляет. А Вере Анатольевне расслабляться никак нельзя было.

— Кофе? Чай? Есть мате… Лорочка, мате — это такое чудо! Так бодрит…

— Нет, Вера Анатольевна, лучше простой чай, я запаха мате не переношу, — призналась Лора.

— Что так? Такой волшебный аромат…

— Не знаю, не могу привыкнуть. Андрей любит, а я… — Она махнула рукой и рассмеялась. — Мне вот не нравится.

— Ну, не нравится и не нравится, сейчас заварю простой зеленый… У меня сливки есть. Будешь со сливками?

Лора машинально кивнула, погруженная в собственные мысли. Со сливками она тоже чай не любила, особенно зеленый, но — придется теперь пить.

Чай уже стоял на столике в гостиной, в вазочке были красиво уложены печенья в шоколадной глазури и конфеты «Мишка на севере», от вида которых Лорино сердце защемило, — припомнилось детство. Ах, детство, когда ничего не надо было решать. Все волшебно решалось за тебя. Даже — на каком инструменте тебя учить играть. А у Лоры не было тогда никакого желания играть вообще. И почему-то ей совсем не нравилось, что за нее все решали. Глупая была…

Вера Анатольевна смотрела на нее, терпеливо ожидая исповеди. Иногда Лоре было не по себе от этого ее пронзительного взгляда. В такие минуты Лоре казалось, что Вера Анатольевна похожа на Змею. Ту самую, которая искушала Адама и Еву. Проницательная, умная, хитрая. Знающая, что там, у Лоры, внутри. Видящая ее насквозь. Она знала, что это оттого, что глаза у Веры Анатольевны такие, карие, небольшие, цепкие, вот и кажется Лоре невесть что. Мерещиться-то мерещится, а все равно как-то зябко стало. Виду она не показала, продолжая вежливо улыбаться, но от Веры Анатольевны Лорино минутное замешательство не укрылось.

Она едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась, посмотрела в окно и заметила:

— Какая погода, просто ужас… Этот ветер, неизвестно откуда налетевший… Дождь и снег, просто — сплошной катаклизм природный…

— Да, ветер поднялся внезапно, — согласилась Лора. — Я даже испугалась, что будет ураган.

— Вряд ли… Вот ведь какая странность, Лорочка, я, как поэт, просто обязана любить вот такие стихийные беснования, а я люблю тихую, ясную погоду.

Она тихонечко рассмеялась и посмотрела Лоре прямо в глаза, с непонятной лукавой усмешкой, у Лоры похолодело в районе солнечного сплетения, как всегда, когда она пугалась чего-то неведомого и непонятного. «Точно мысли мои прочитала», — подумала она.

— Да мало найдется людей, которым нравится такая непогодь, — проговорила она. — Это надо быть Байроном каким-нибудь…

— А я иногда думаю, что и Байрон бы соврал, утверждая, что ему это нравится. Все-таки он с большим удовольствием потягивал вино возле камина, укрыв колени пледом, этот ваш Байрон, — усмехнулась Вера Анатольевна. — А для публики всякие небылицы про себя сочинял. Люблю бурю, ураганы, и вообще я демоническая личность, как же…

Она коротко рассмеялась.

— Как ваши дела? — вежливо поинтересовалась Лора. — Как пьеса?

— Пишется, — ответила Вера Анатольевна. — Я ведь увлекаюсь, Лорочка, и сама становлюсь героиней. А героиня у меня юная, так что… — Она снова засмеялась. — Считай, я, как ведьма, напитываюсь жизненной силой вымышленного персонажа. Да что я тебе буду рассказывать — ты сама знаешь… Андрей ведь тоже кровью персонажей питается.

— Нет, у него как-то по-другому. Он скорее теряет силы, когда пишет. Отдает свои. Он иногда выходит бледный, измученный. Как будто его герои выпивают у него кровь.

Вера Анатольевна вскинула брови и посмотрела на Лору, как той показалось, неодобрительно. Лора даже невольно смутилась — надо было соглашаться, кто ее за язык тянул с Андреем? И почему вдруг она сейчас испытала к Андрею эту нежность и невольное желание защитить его и — противопоставить Вере?

— У каждого по-своему, — пробормотала она едва слышно, точно извиняясь за свой порыв.

Вера Анатольевна ее поняла. Улыбнулась ободряюще, погладила по руке.

— Так что у тебя случилось, детка?

«И с кем? С Андреем или с Димочкой?» Вера Анатольевна по дальнейшем размышлении все-таки склонилась, что Лорина «нервенная горячка» касается второго героя. Андрей вряд ли был способен причинить Лоре беспокойство. Разве что эта маленькая гадина задумала от него избавиться и пришла к Вере за советом — какой яд лучше использовать.

Лора покраснела и, пряча глаза, пробормотала:

— Да ничего не случилось…

— Да брось, девочка, я же вижу…

Вера Анатольевна накрыла Лорину руку своей ладонью и посмотрела ей в глаза.

— Я помню твою маму, девочка, — мягко сказала она. — Она поручила тебя моей заботе. Мы же были подругами с Леночкой.

— Да, я… Я помню.

Лора постаралась посмотреть в эти пронзительные глаза спокойно.

— Но… в самом деле, ничего не случилось. Может быть, одни только мои фантазии…

Сейчас Лоре и самой казалось, что это — только ее фантазии. Все себе придумала и так в это поверила, что примчалась сюда. Зачем?

Она сама себе казалась смешной и нелепой.

— Ну, сейчас мы посмотрим, фантазии ли это, — рассмеялась Вера Анатольевна.

Она убрала со столика чашки и вытерла его сверкающую поверхность тщательно, насухо. Достала карты.

— Только не Таро, — взмолилась Лора. — Мне почему-то было плохо в прошлый раз…

Вера Анатольевна приподняла вопросительно брови, взглянула на Лору, пожала плечами и коротко засмеялась.

— Лорочка, девочка, ты слишком серьезно к этому относишься… Так нельзя. Ну хорошо. Давай на простых.

— Правда, Вера Анатольевна, я и сама не знаю, может быть, это было совпадение, но…

Она до сих пор помнила, как тогда ей было плохо, как болело сердце, и она думала, что не доживет до утра. С тех пор она пообещала никогда не прикасаться к этим странным картам. И начала бояться их особенно, когда Андрей заметил в какой-то беседе с друзьями, что эти карты Таро нарисованы самим дьяволом и поэтому человеку, за душу которого идет борьба, лучше до них не дотрагиваться. Кажется, тогда он рассказывал сюжет своего нового сценария. Конечно, это был его вымысел, но — Лоре вспомнилось тогда ее странное недомогание, и стало страшно.

— Да конечно же совпадение, но — как хочешь…

Вера Анатольевна тасовала карты. «В принципе, так даже лучше, — думала она, уже уверив себя, что дело касается Димы. — Таро трудно использовать в своих интересах, даже с такими молодыми дурочками, как Лора. Они говорят сами. А обычные…» Она чуть не рассмеялась. Даже в беспечной и наивной юности она, научившись нехитрому искусству гадания от своей бабки-цыганки, знала разницу между этими, нарисованными рукой человека, и теми…

Она быстро и умело перетасовала карты.

— На тебя? — поинтересовалась она, посмотрев на Лору.

— Нет, — покачала та головой. — На… короля. На крестового короля.

«Странно, — подумала Вера Анатольевна. — Почему крестовый? Неужели все-таки ее беспокоит Андрей? Или она и от меня пытается скрыть свои отношения с Димой?»

Она ничего не сказала вслух.

Крестовый король выпал в середине. Рядом с ним легла бубновая дама.

С правой стороны. А с левой выпала бубновая любовь.

И Вере Анатольевне почудилось, что крестовый король улыбается нежнейшей и радостной улыбкой. Ей совсем не нравилось и самой наличие рядом этой самой бубновой дамы. Сама Вера Анатольевна вряд ли могла претендовать на эту роль в связи с преклонным возрастом. Может быть, это все-таки не Дима… Но — она с трудом верила в то, что Лора пришла к ней погадать на Андрея. Она ведь прекрасно видела, что Лора уже давно его не любит, и не любила никогда, и замуж-то вышла, потому что — партия выгодная.

Обе женщины смотрели на бубновую даму, одна с недоумением, другая же — с плохо скрытым волнением, облизывая пересохшие от страха губы, уже не желая продолжения этого гадания, боясь узнать будущее, которое, в связи с появлением этой юной блондиночки с ясным взором, уже не сулило ничего хорошего.

Вера Анатольевна все-таки продолжала.

Но, когда выпали две новые карты, она вздрогнула и смешала их.

— Лора, — тихо сказала она. — Я не буду гадать дальше. Выпали пиковый туз и девятка. Надо ли мне говорить, что означает это сочетание, девочка?

— Нет, я сама знаю, — кивнула Лора.

Ее сердце сжало предчувствие беды.

— Смерть, девочка. Кого-то из близких ему людей. Или его самого. Прости, детка, я бы хотела тебе соврать, ведь ты шла ко мне за успокоением…

— Нет, вы ни при чем. Значит, ничего не исправишь…

Она стояла уже, подойдя к окну. Вера Анатольевна не могла видеть ее лица, но плечи Лоры были как поникшие крылья. Она выглядела напуганной еще больше, чем в тот момент, когда появилась перед Верой Анатольевной.

— Лора, глупо ведь верить картам, — попыталась она успокоить ее.

— Да, глупо, — отозвалась Лора покорным и безжизненным эхом. И обернулась: — Но — чему тогда верить? И как — узнать, что происходит?

Она подошла к Вере Анатольевне совсем близко и теперь смотрела в ее глаза безумным, темным взглядом.

— Почему он улыбается во сне, Вера Анатольевна? Почему? Мне страшно, мне так страшно от этой его улыбки, что… Мне так никогда еще не было страшно, понимаете?

— Ну и ветрюга, — пробормотала Шерри. — Бррр… И откуда налетел?

— Хорошо, автобус быстро подошел, — заметила Тоня.

Ветер и в самом деле налетел внезапно, холодный, яростный, сбивающий с ног… Тоня зябко поежилась в своей легкой курточке.

— Да уж…

Шерри засмеялась и тихонько напела:

— Завтра ветер переменится, завтра, прошлому взамен, он придет, он будет добрым, ласковым, ветер перемен…

— Не думаю, завтра снег обещали, — рассудительно отозвалась Тоня.

— Да ну тебя с твой оглушающей реальностью, — отмахнулась Шерри, выпрыгивая из автобуса.

Теперь они шли к супермаркету. Вернее сказать — Шерри летела, а Тоня пыталась за ней успеть, пряча нос в воротник куртки. Она ничего не видела перед собой и, когда нечаянно налетела на какого-то парня, пробормотала:

— Извините…

— Да ничего, — отозвался тот.

Она подняла глаза. Голос показался ей странным, властным.

Парень был в синей куртке и кепке, надвинутой на лоб так, что глаз почти не было видно. Ей показалось, что она его уже где-то видела. Внешность, правда, была у него расплывчатая, как у многих, если бы не эта холодная властность во взгляде.

Она смутилась от его цепкого взгляда, стало не по себе.

— Простите, — еще раз пробормотала она и поспешила за Шерри, стараясь не оборачиваться, точно хотела побыстрее спрятаться за подружку.

Но — она даже спиной чувствовала, что он продолжает смотреть ей вслед. И ей снова показалось, что они встречались уже…

— Ну, и где ты замешкалась? — поинтересовалась Шерри, когда Тоня догнала ее.

— Да так, — махнула она рукой, почти бегом влетая в здание супермаркета, и только там вздохнула с облегчением.

Только там, ощутив себя в безопасности, она наконец решила обернуться.

И — побледнела.

Он все еще стоял и смотрел, смотрел прямо на Тоню. «Глупость какая, — подумала она, невольно отступая, — он же не может меня видеть… Да и что такого, почему я так испугалась? Просто парень. Я теперь всех боюсь, что ли?»

— Эй, — позвала ее Шерри. — Ты чего?

— Ничего, все в порядке…

— В порядке? — переспросила Шерри. — Тогда почему у тебя физиономия такая? И побледнела… Точно смерть свою увидела…

Тоня снова вздрогнула, но взяла себя в руки и даже постаралась рассмеяться:

— Да ничего, просто голова закружилась…

Парень усмехнулся, продолжая смотреть на нее, словно видел и как она испугалась, и слова Шерри услышал, и, развернувшись, пошел прочь.

«Ну вот и все. Он ушел, видишь? И нечего бояться… Просто нервы стали совсем никудышные, от всех переживаний, от ветра этого, от всей жизни…»

И все-таки, даже когда они уже стояли за прилавком, Тоня снова вспомнила его странный взгляд, и ей стало холодно.

Шерри болтала с ней о чем-то своем, смеялась и выглядела счастливой, Тоня снова это отметила, невольно улыбнувшись. Хоть бы у Шурки все было в порядке, подумалось ей. Раз уж самой Тоне вряд ли в жизни повезет, пусть хоть у Шурки…

И от этой мысли ей стало теплее. Она, продолжая слушать болтовню Шерри о грядущем визите в ресторан с неведомым еще пока ей Шерриным «счастьем», забыла про странного типа на улице. Да и мало ли этих странных типов мотается по этому холодному, ветреному миру, с такими же странными, холодными, как этот мир, и властными глазами?