Прочитайте онлайн Хозяйка Меллина | Виктория Холт Хозяйка Меллина

Читать книгу Хозяйка Меллина
2118+393
  • Автор:
  • Перевёл: Анастас Микоян
  • Язык: ru
Поделиться

Виктория Холт

Хозяйка Меллина

— Перед женщиной благородного происхождения, попавшей в бедственное положение, лежат два пути, — говорила моя тетя Аделаида. — Первый — это выйти замуж, а второй — наняться гувернанткой в хороший дом.

Сидя в поезде, несшем меня по заросшим лесом холмам и сквозь зеленые луга, я следовала по этому второму пути — отчасти, думала я, потому, что мне так и не выпала возможность, испробовать первый.

Я представила себе, как я выглядела в глазах моих попутчиков (если бы они удосужились обратить на меня внимание, что было, впрочем, маловероятно): молодая женщина среднего роста, уже вышедшая из поры юности (мне исполнилось 24 года), в простом коричневом платье с кремовым кружевным воротничком и такими же манжетами.

Ворот моей дорожной накидки был расстегнут, так как в вагоне было жарко, а моя коричневая бархатная шляпка была того фасона, который очень к лицу женственным особам вроде моей сестры Филлиды, но, как я всегда подозревала, выглядит несколько нелепо на такой голове, как моя.

Мои волосы — густые, с медным отливом — были расчесаны на пробор посередине, обрамляя с боков мое чересчур длинное лицо, и соединялись позади в большой неуклюжий пучок, торчащий из-под шляпки.

Моим лучшим украшением всегда были глаза — большие, цвета янтаря, но, по мнению тети Аделаиды, они смотрели слишком смело, что означало (по ее же мнению), что я так и не усвоила те добродетели, которые должны украшать женщину. Нос у меня слишком короток, а рот — слишком велик. В общем, думала я, все как-то не так, и посему мне придется навсегда смириться с тем, что моя жизнь будет состоять из переездов с одного места службы к другому, так как я должна зарабатывать свой хлеб, и мне никогда не удастся встать на первый из обозначенных моей тетей путей, то есть найти себе мужа.

Мы проехали зеленые луга Сомерсета и теперь мчались сквозь вересковые пустоши и лесистые холмы Девона. Мне советовали обратить внимание на знаменитый мост, который пересекает реку Тамар около Сэлтеша, и, переехав который, я должна была оказаться за пределами Англии, в герцогстве Корнуэлл.

По мере приближения к этому мосту я начала ощущать какое-то нелепое волнение. Я не была тогда еще склонна предаваться игре воображения (возможно, позже я изменилась, но ведь жизнь в таком доме, как Маунт Меллин, заставила бы играть воображение даже самых трезвомыслящих людей!), поэтому я не могла понять причину своего волнения.

«Это глупо, — говорила я себе. — Маунт Меллин может оказаться великолепным поместьем, а Коннан ТреМеллин столь же романтичным, как и его имя, но тебя все это совершенно не касается. Твое место будет «под лестницей», со слугами, или, может быть, в верхнем этаже под крышей, и твоя жизнь в этом доме будет ограничиваться попечением о маленькой Элвиан».

«Какие же странные имена у этих людей!» — думала я, глядя в окно. Вересковая пустошь была освещена солнцем, но серые скалистые вершины холмов, похожие на силуэты людей, выглядели странно зловеще.

Семья, в услужение которой я поступала, была корнуэлльской, а у корнуэлльцев был свой язык. Может, мое имя — Марта Ли — тоже покажется им странным. Марта! Я всегда вздрагивала, когда слышала это имя. Тетя Аделаида называла меня только так, но дома, когда мой отец был еще жив, он и Филлида никогда и не думали называть меня Мартой. Для них я всегда была Марти. Я не могла не чувствовать, что «Марта» была гораздо более симпатичной особой, чем «Марта», и, приближаясь к реке Тамар, я ощущала грусть, и даже некий страх, потому что эта река должна была полностью отрезать меня от Марта на долгое-долгое время. Став гувернанткой, я, наверное, превращусь в «мисс Ли» или, может быть, просто «мисс», или (что будет совсем уж унизительно) всего-навсего «Ли».

Одна из многочисленных приятельниц тети Аделаиды от кого-то услышала о «затруднительном положении» Коннана ТреМеллина. Ему нужна была подходящая особа, чтобы помочь ему из него выйти. Она должна была обладать достаточным терпением, чтобы воспитывать его дочь, достаточной образованностью, чтобы обучать ее, и достаточно благородным происхождением, чтобы ребенок не пострадал от близости персоны, не принадлежащей к его классу. Иначе говоря, Коннану ТреМеллину требовалась обедневшая дворянка. И тетя Аделаида решила, что я подходила по всем статьям.

Когда умер наш отец, викарий сельского прихода, тетя Аделаида забрала нас к себе в Лондон. Нам предстоял выход в свет во время лондонского сезона — двадцатилетней Марте и восемнадцатилетней Филлиде. Филлида вышла замуж в конце того же сезона, а я после четырех лет, проведенных в доме тети, все еще оставалась незамужней. Поэтому и настал день, когда тетя произнесла слова о двух путях, лежащих перед бедной девушкой из хорошей семьи.

Я посмотрела в окно. Мы прибыли в Плимут. Мои соседи по купе вышли, а я сидела, наблюдая в окно за тем, что делалось на платформе.

В тот момент, когда прозвучал свисток кондуктора и поезд должен был тронуться, дверь моего купе открылась, и вошел мужчина. Он посмотрел на меня с извиняющейся улыбкой, будто давая понять, что он надеется, что я не возражаю против его присутствия в купе, но я тут же отвела глаза.

Когда мы выехали из Плимута и уже подъезжали к мосту, он спросил:

— Вам нравится наш мост?

Я повернулась и посмотрела на него.

Я увидела мужчину чуть моложе тридцати лет, одетого хорошо, но в манере джентльмена, живущего в деревне. На нем были темно-синий фрак, серые брюки и шляпа, подобная тем, которые мы в Лондоне называли «горшками» из-за их сходства с этими, сосудами. Эту шляпу он положил на сиденье рядом с собой. Он показался мне лишенным всякого благонравия, и в его карих глазах сверкали иронические искорки, будто он был прекрасно осведомлен о тех предупреждениях, которые были сделаны мне перед дорогой и суть которых была в нежелательности вступления в разговор с незнакомыми мужчинами.

Я ответила:

— Да, очень. Я думаю, это замечательное сооружение.

Он улыбнулся. Мы проехали мост и въехали в Корнуэлл.

* * *

Его карие глаза наблюдали за мной, и я вдруг снова осознала непривлекательность своей внешности. Я подумала: «Он смотрит на меня только потому, что больше здесь никого нет». Подумав это, я вспомнила, как Филлида говорила мне, что я отталкиваю от себя возможных поклонников тем, что, заметив чей-то интерес к себе, я предполагаю, что он вызван лишь отсутствием иного объекта. «Если ты будешь все время думать, что ты — «рак на безрыбье», ты в конце концов им и станешь», — повторяла она.

— Далеко вы едете? — спросил он.

— Думаю, мне уже недолго осталось ехать. Я схожу в Лискерде.

— А-а, Лискерд. — Он вытянул ноги и перевел взгляд с меня на носки своих сапог. — Вы едете из Лондона?

— Да, — ответила я.

— Вам будет не хватать веселья большого города.

— Я раньше жила в деревне, так что я знаю, чего ожидать.

— Вы будете жить в Лискерде?

Я была не уверена, что мне нравился этот допрос, но я опять вспомнила слова Филлиды: «Ты слишком неприветлива по отношению к противоположному полу. Ты их отпугиваешь».

Я решила, что, по крайней мере, могу быть вежливой, и ответила:

— Нет, не в Лискерде. Я еду в маленькую деревню на побережье под названием Меллин.

— Понятно. — Он помолчал несколько минут, снова занявшись созерцанием носков своих сапог.

Его следующие слова поразили меня.

— Я полагаю, разумная молодая леди вроде вас не верит в предвидения, предсказания и тому подобное?

— Но…, — проговорила я, запинаясь, — что за удивительный вопрос?

— Можно взглянуть на вашу ладонь?

Я колебалась, с подозрением глядя на него. Могу ли я дать, незнакомому мужчине руку в ответ на такую просьбу? Тетя Аделаида наверняка предположила бы, что за этим последуют какие-нибудь гнусные предложения. И, возможно, в этом случае она была бы права. Все-таки я была женщиной и к тому же единственной в поле его зрения в этот момент.

Он улыбнулся.

— Я уверяю Вас, что мое единственное желание — заглянуть в ваше будущее.

— Но я в эти вещи не верю.

— Все же позвольте мне взглянуть.

Он наклонился вперед и быстрым движением завладел моей рукой.

Он держал ее, не сжимая, едва дотрагиваясь до нее, и рассматривал ладонь, склонив набок голову.

— Я вижу, — сказал он, — что вы подошли к переломному моменту своей жизни. Вы стоите на пороге странного нового мира, который совершенно не похож на все то, что вы знали ранее. Вам нужно проявлять осторожность… крайнюю осторожность.

Я иронически улыбнулась.

— Ну конечно, вы же видите, что я путешествую. А что бы вы сказали, если бы я вам сообщила, что еду в гости к родственникам и меня не ожидает ничего похожего на ваш «странный новый мир»?

— Я бы сказал, что вы не очень правдивая молодая леди.

В его улыбке появилось лукавство. Я не могла не почувствовать к нему некоторой симпатии. Я видела, что он был весьма легкомысленным, но и очень веселым человеком, и, находясь в его обществе, я невольно начинала заражаться его веселостью.

— Нет, — продолжал он, — вы едете к новой жизни, к новому положению. В этом нет сомнения. Прежде вы вели уединенную жизнь в деревне, потом вы переехали в город.

— Мне кажется, я сама дала вам это понять.

— Вы могли бы этого и не делать. Но нас сейчас интересует не прошлое, а будущее, не так ли?

— Ну, и что же в будущем?

— Вы едете в незнакомый вам дом, дом, полный теней. Вам придется ступать осторожно в этом доме, мисс… э-э… — Он подождал, но я не подсказывала ему то, чего он ждал, и он продолжил: — Вам приходится зарабатывать на жизнь… Я вижу в этом доме ребенка и мужчину… Возможно, отца этого ребенка. Их окутывают тени… Там есть кто-то еще… Но, возможно, она уже мертва…

Мне стало не по себе — не столько от его слов, сколько из-за какой-то замогильной ноты в голосе, которым он их произнес.

Я вырвала у него руку.

— Какая чепуха!

Он не обратил внимания на мои слова и полузакрыл глаза. Затем заговорил снова:

— Вам надо будет следить за маленькой Элис, и ваши обязанности не будут сводиться лишь к заботе о ней. Да, вам, несомненно, придется остерегаться ее.

У меня побежали мурашки по спине. Маленькая Элис! Но ведь девочку зовут вовсе не Элис. Ее зовут Элвиан. Наверное, его слова меня испугали просто потому, что эти имена похожи по звучанию.

Я вдруг почувствовала раздражение и рассердилась. Неужели предстоящая мне роль уже видна в моем облике? Неужели я уже ношу на себе заметную всем печать обедневшей дворянки, вынужденной пойти в услужение? Гувернантка!

Может, он смеется надо мной? Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спичку сиденья. Я стала смотреть в окно, как будто он сам и его смехотворные предсказания не представляли для меня ни малейшего интереса.

Скоро он открыл глаза и, вытащив из кармана часы, уставился на циферблат с таким невозмутимо серьезным видом, словно этот невероятный разговор не имел места.

— Через четыре минуты, — сказал он отрывисто, — мы прибываем в Лискерд. Позвольте помочь вам с багажом.

Он снял мои саквояжи с полки. «Мисс Марта Ли», было четко написано на ярлыках, «Маунт Меллин, Меллин, Корнуэлл».

Он как будто даже и не взглянул на ярлыки, и было похоже, что он вообще потерял ко мне всякий интерес.

Когда поезд остановился, он вышел из вагона с моими вещами и поставил их на платформу. Затем снял шляпу, которую надел перед выходом из поезда, и, низко поклонившись мне, ушел.

Пробормотав слова благодарности, я осмотрелась и увидела пожилого мужчину, шедшего в мою сторону и выкликавшего: «Мисс Ли! Мисс Ли!»

Подойдя ко мне, он сказал:

— Это вы, значит, будете мисс Ли?

И на какое-то время я забыла о своем попутчике.

Передо мной стоял веселый маленький человек со смуглым морщинистым лицом и рыжевато-карими глазами. На нем были вельветовый сюртук и островерхая шляпа, которую он нахлобучил на затылок и о существовании которой, похоже, забыл. Из-под нее торчали рыжие волосы, а лицо украшали усы и брови того же цвета.

— Ну, мисс, — сказал он, — вот я вас и нашел. Это ваши сумки? Дайте их мне. Вы, я и старина Черри Пай скоро будем дома.

Он подхватил мои саквояжи, и я пошла за ним, но он скоро сбавил шаг, и мы поравнялись.

— А дом далеко отсюда? — спросила я.

— Старина Черри Пай нас туда быстро доставит, — ответил он, ставя вещи в двуколку.

Он казался словоохотливым человеком, и я не могла устоять против искушения узнать, прежде чем мы доедем до места, что-нибудь о людях, среди которых мне предстояло жить.

Поэтому я сказала:

— Этот дом, Маунт Меллин, — по названию похоже, что он стоит на холме.

— Ну да, построили его на верхушке скалистого холма над морем, и сады спускаются к самому берегу. Маунт Меллин и Маунт Уидден — как братья-близнецы. Два дома, гордо так стоят над морем, словно вызов ему бросают — попробуй, мол, забери нас. Но они на крепкой скале поставлены.

— Значит, здесь два дома, — сказала я, — и у нас есть соседи.

— Ну вроде того. Нанселлоки, что в Маунт Уиддене, живут здесь последние двести лет. До них будет чуть больше мили от нас, а посередке — меллинская бухта. Две семьи всегда были добрыми соседями — до тех пор, пока…

— До тех пор, пока?..

— Да уж не сомневайтесь, скоро вы и так все узнаете.

Я подумала, что мне не к лицу было бы допытываться, и сменила тему.

— А в доме много слуг?

— Я, миссис Тэпперти и мои девчонки, Дейзи и Китти. Мы живем в комнатах над конюшней. В самом доме миссис Полгри, Том Полгри и малютка Джилли. Она не то что бы настоящая служанка, но живет там, вот и сходит за прислугу.

— Джилли! Необычное имя.

— Джиллифлауер. Я так думаю, что Дженнифер Полгри малость не в себе была, раз дала ей такое имя. Что ж тут удивляться, что девчонка такая, какая есть.

— Дженнифер? Это миссис Полгри?

— Нет! Дженнифер была дочкой миссис Полгри. Здоровенные темные глазищи, а талия, тоньше которой вы и не видали! Блюла себя, как положено, пока в один прекрасный день не оказалась с кем-то на сеновале, а может, и на клумбе с левкоями. А потом… мы и оглянуться не успели, как появилась малютка Джилли. Ну а Дженнифер, она просто как-то утром вошла в море и живой уж оттуда не вышла. Нам-то особенно и гадать не пришлось, кто отец Джилли.

Я молчала, и, разочарованный тем, что я не проявляю интереса, он продолжил:

— Она ведь не была первой-то. А мы уж знали, что и последней она не будет. Джеффри Нанселлок, куда бы ни пошел — ни поехал, всюду за собой целый выводок ублюдков оставлял.

Он засмеялся и искоса взглянул на меня.

— Нет вам нужды глядеть так строго, мисс. Вам-то уж он не страшен. Зла он вам причинить не может. Призраки не могут причинить зла молодым леди, а призрак он теперь и есть призрак и ничего больше.

— Значит, он тоже умер. А он… не вошел в море, как Дженнифер?

Тэпперти ухмыльнулся.

— Только не он, он-то бы ни за что… Он погиб в аварии, в поезде. Вы, может, слышали об этой аварии. Она случилась, когда поезд только отъезжал от Плимута. Погибло ужас сколько. Мистер Джеффри, он был в этом поезде, и не ради доброго дела он сел. Но там уж и пришел ему конец.

— Значит, с ним мне встретиться не придется, зато я встречусь с Джилли, я полагаю. И это все слуги, что вы мне назвали?

— Ну, там еще разные парни и девчонки будут — кто в саду работает, кто на конюшне, кто в доме. Но сейчас уж все не так, как прежде. Многое изменилось с тех пор, как хозяйка умерла.

— Мистер ТреМеллин, наверное, очень грустит по ней?

Тэпперти пожал плечами.

— А как давно она умерла? — спросила я.

— Да уж тому, считай, больше года.

— И он только сейчас решил, что маленькой мисс Элвиан нужна гувернантка?

— Да уж три гувернантки здесь перебывало. Вы четвертой будете. Они надолго не задерживались, ни одна из них. Мисс Брей и мисс Гэррет, те жаловались, что здесь место слишком тихое для них — скучновато им было. Была еще мисс Дженсен — прехорошенькая девица. Но ее уволили. Она присвоила то, что ей не принадлежало. А жаль. Нам она всем нравилась. Она так себя вела, что было ясно — для нее большая честь была жить в Маунт Меллине. Старинные дома — ее увлечение, говорила она нам. Но, похоже, у нее оказались другие увлечения, кроме этого, вот и пришлось ей уехать.

Он замолчал, и я наконец обратила внимание на пейзаж по сторонам дороги. Был конец августа, и сквозь холмы вдоль дороги виднелись поля пшеницы с красневшими среди колосьев маками. Коттеджи, которые мы проезжали, были построены из серого корнуэлльского камня и имели, как мне показалось, мрачноватый вид.

Но вот между холмами в первый раз мелькнуло море, и мое настроение сразу поднялось. Казалось, что по мере приближения к морю и природа вокруг оживлялась. Вдоль дороги стало больше цветов, я чувствовала аромат сосен, и растущие по обочинам фуксии были усыпаны такими крупными цветами, каких нам никогда не удавалось вырастить в саду дома моего отца.

Мы свернули с большой дороги и стали спускаться по склону крутого холма все ближе и ближе к морю. Я поняла, что дорога, по которой мы теперь ехали, шла вдоль скалистого обрыва над морем. Перед нами открывался удивительной красоты вид. Скала круто возвышалась над водой, на ней росла трава и пестрели цветы — розовые, красные и белые соцветия валерианы на фоне густого, темно-лилового вереска.

Наконец я увидела и дом. Он показался мне похожим на замок, стоящий на скалистой площадке над морем. Построенный из гранита, как и многие другие дома в округе, но несравненно более величественный и благородный — дом, который стоял здесь уже несколько сотен лет и будет стоять, еще не одно столетие.

— Вся эта земля принадлежит хозяину, — гордо объявил Тэпперти. — А если вы посмотрите за бухту, вы увидите Маунт Уидден.

Я посмотрела и увидела дом, о котором он говорил. Как и Маунт Меллин, он был из серого гранита, но был меньше и не такой старый. Я отметила это про себя как бы между прочим, потому что мы приближались к Маунт Меллину, который был для меня несравненно более интересен.

Мы поднялись на плато, на котором был построен дом, и оказались перед причудливыми литыми воротами.

— Эй, вы там, открывайте, — крикнул Тэпперти.

У ворот стояла небольшая сторожка, у двери которой сидела с вязаньем женщина.

— Ну, Джилли, детка, — сказала она, — пойди открой ворота, пожалей мои бедные старые ноги.

И тут только я увидела девочку, которая сидела у ног женщины. Она послушно встала и подошла к воротам. У нее была необычная внешность: длинные, прямые, почти белые волосы и большие голубые глаза.

— Спасибо, Джилли, девочка, — сказал Тэпперти. — Это вот мисс, которая приехала сюда жить и смотреть за мисс Элвиан.

Я посмотрела в синие глаза, уставившиеся на меня с выражением, которое было невозможно понять. Женщина подошла к воротам, и Тэпперти сказал мне:

— Это будет миссис Соуди.

— Добрый день, — сказала миссис Соуди, — я надеюсь, вам здесь будет с нами хорошо.

— Спасибо, — ответила я, с трудом переводя взгляд с ребенка на женщину. — Я тоже надеюсь.

— Ну и я надеюсь, — повторила миссис Соуди и тут же покачала головой, словно боясь, что ее надежды окажутся тщетными.

Я повернулась, чтобы снова взглянуть на девочку, но она уже исчезла. Я стала думать, где она могла спрятаться, и решила, что она притаилась за огромными кустами гортензий, усыпанными гроздьями синих, как море, цветов.

— Девочка не произнесла ни слова, — заметила я, когда мы уже ехали по аллее, ведущей к дому.

— Да, она много не разговаривает. Она все больше напевает. Бродит повсюду одна. Но говорить — нет, это она не любит.

Аллея, засаженная по сторонам гортензиями, была длиной примерно в полмили. Гортензии перемежались с фуксиями, а сквозь сосны виднелось море. И вот наконец я увидела дом. Перед ним была большая лужайка, по которой расхаживали павлины, распушив свои изумительные хвосты. Еще один павлин сидел на каменном парапете, а по обе стороны от входа в дом росли стройные, высокие пальмы.

Дом был больше, чем я его себе представляла, увидев его с прибрежной дороги. Он был трехэтажный, вытянутый в длину и построенный в форме буквы Г. Солнце блеснуло в окнах, и у меня сразу возникло ощущение, что за мной из дома наблюдают.

Тэпперти подъехал по засыпанной гравием дорожке к входу, и, как только двуколка остановилась, дверь открылась и я увидела стоящую в проеме женщину. На ее седой голове красовался белый чепец, она была высокая, с крючковатым носом, и в ее облике чувствовались властность и привычка распоряжаться. Я не нуждалась в подсказке, чтобы понять, что это была миссис Полгри.

— Я надеюсь, ваше путешествие было приятным, мисс Ли, — сказала она.

— Да, очень. Спасибо, — ответила я.

— Но все равно вы устали и хотели бы отдохнуть, не так ли. Заходите в дом. В моей комнате вас ждет славная чашка чаю. Оставьте свои вещи. Их отнесут наверх.

Я почувствовала облегчение. Эта женщина сразу рассеяла ощущение смутного страха, которое появилось у меня после встречи в поезде. Джо Тэпперти не очень-то помог мне от него избавиться всеми своими историями о смертях и самоубийствах. Но миссис Полгри явно была женщиной, чуждой всякой суеверной чепухи. Я была в этом уверена. Она вся дышала здравым смыслом, и, может быть, потому, что я действительно устала с дороги, я была этому рада.

Я поблагодарила ее, сказав, что с большим удовольствием выпью чаю, и она вошла в дом, пригласив меня следовать за собой.

Мы оказались в огромном холле, который в давние времена, должно быть, использовался как пиршественный зал. Пол был выложен из каменных плит, а потолок с деревянными балками был так высок, что я подумала, что холл построен во всю высоту здания. Балки были покрыты резьбой, и от этого свод выглядел еще красивее. В одном из торцов зала было возвышение, а за ним — большой открытый камин. На возвышении стоял старинный трапезный стол, уставленный старинной же оловянной посудой.

— Он изумителен! — вырвалось у меня, и миссис Полгри была рада моему восхищению.

— Я сама слежу за тем, как полируется мебель, — сказала она. — За этими девушками нужен глаз да глаз, особенно за девчонками Тэпперти. Легкомысленные вертихвостки, скажу я вам. Чтобы их фокусы распознать, нужны глаза, что отсюда край света разглядеть могут. Пчелиный воск со скипидаром — вот средство, лучше которого нет. Я сама его готовлю.

— Это делает вам честь.

Мы подошли к двери в торце зала. Она открыла ее, и я увидела короткий лестничный пролет из нескольких ступеней. Слева была дверь, которую она отворила после некоторого колебания.

— Часовня, — сказала она, и я успела заметить пол из голубоватых сланцевых плит, алтарь и несколько скамей. Из дверного проема на нас пахнуло сыростью.

Миссис Полгри быстро закрыла дверь.

— Мы уже не пользуемся ею, — сказала она. — Мы ходим в меллинскую церковь. Это в деревне, по ту сторону бухты… рядом с Маунт Уидденом.

Мы поднялись по лестнице и вошли в комнату, оказавшуюся столовой. Она была огромная, и ее стены были завешены гобеленами. Стол был отполирован до блеска, а в шкафах вдоль стен я увидела прекрасную стеклянную и фарфоровую посуду. Пол был застлан голубым ковром, а сквозь окна виднелся внутренний двор дома.

— Хотя это не ваша часть дома, — сказала мне миссис Полгри, — я подумала, что проведу вас к себе через парадные комнаты, чтобы вы представили себе географию дома, так сказать.

Я поблагодарила ее, понимая, что это был тактичный намек на то, что, будучи гувернанткой, я не должна считать себя членом семьи или гостьей.

Пройдя через столовую, мы вышли к еще одной лестнице, поднявшись по которой, оказались в уютной гостиной. На ее стенах висели изысканные гобелены, узор которых повторялся в прекрасной резьбе, украшавшей спинки и сиденья стульев. Почти вся мебель была старинной, и ее красивый блеск говорил о том, что миссис Полгри не жалела на нее ни усилий, ни пчелиного воска со скипидаром.

— Это пуншевая комната, — сообщила она, — ее так всегда называли, потому что сюда переходят из столовой, чтобы выпить пуншу. В этом доме мы до сих пор придерживаемся старых обычаев.

Пройдя комнату, мы вышли через завешенный тяжелым парчевым занавесом проем еще к одной лестнице, которая привела нас в галерею, по стенам которой висели фамильные портреты. Я пробежала по ним взглядом, ища среди них портрет Коннана ТреМеллина, но не увидела никого в современном наряде и решила, что портрет нынешнего владельца поместья еще не занял своего места среди портретов его предков. В галерее было несколько дверей, но мы направились к двери в дальнем ее конце. Как только мы прошли через нее, я поняла, что мы находимся в другом крыле дома, возможно, на половине слуг: проход, в котором мы оказались, был меньше и уже помещений, через которые мы до этого проходили.

— Это будет ваша часть дома, — сказала миссис Полгри. — В конце этого коридора вы найдете лестницу, ведущую в детские. Ваша комната тоже там, наверху. Но сначала пойдемте ко мне и выпьем чаю. Я велела Дейзи приготовить его, как только мне сказали, что Джо Тэпперти вернулся со станции. Так что ждать долго нам придется.

— Боюсь, что я не скоро усвою расположение комнат, — сказала я.

— Да нет, вы быстро освоитесь здесь. Но, выходя на улицу, вы не будете проходить тем путем, которым я привела вас сюда. Вы будете пользоваться другой дверью. Когда вы распакуете вещи и немного отдохнете, я вам ее покажу.

— Вы очень добры.

— Ну, так ведь я хочу, чтобы вам здесь с нами было хорошо. Мисс Элвиан нужна дисциплина, как я всегда говорю. А разве я могу заниматься ей — при всем, что мне приходится делать! Представляю, во что превратится дом, если я позволю мисс Элвиан занимать мое время. Нет, ей нужна разумная гувернантка, и похоже ее не так просто теперь найти. Если вы покажете, что вы можете смотреть за девочкой, вам здесь будут более чем рады.

— Кажется, у меня было несколько предшественниц.

Она посмотрела на меня так, как будто не поняла, о чем я говорю, и я быстро пояснила:

— Здесь были другие гувернантки.

— О да. Толку, правда, от них было мало. Мисс Дженсен была лучше всех, но, похоже, у нее были нехорошие привычки. Я была просто поражена. Она ведь и меня окрутила! — Она сказала это с таким видом, что было ясно, «окрутить» ее мог только кто-то очень хитрый.

— Ну что ж, говорят ведь, внешность обманчива. Мисс Селестина очень огорчилась, когда все открылось.

— Мисс Селестина?

— Молодая леди из Уиддена. Мисс Селестина Нанселлок. Она здесь часто бывает. Тихая такая молодая леди, которая очень любит наш дом. Стоит мне что-нибудь из мебели передвинуть, она тут же заметит. Поэтому они с мисс Дженсен нашли общий язык. Обе интересуются старинными домами. Так что для нее это был удар. Вы ее наверняка скоро увидите. И дня не проходит, чтоб она здесь не появилась. Кое-кто из нас думает… Боже правый, я заболталась, а вы, должно быть, мечтаете о чашке чая.

Она распахнула дверь очередной комнаты, и я словно оказалась в другом мире. Здесь не было и намека на атмосферу старины, которой дышал весь дом. Это была комната, которую нельзя было связать ни с одной эпохой, кроме нынешней, и я почувствовала, что она подкрепляет мое впечатление о миссис Полгри. На спинках стульев были подголовники для защиты их от масла для волос, в углу комнаты стояла этажерка, уставленная безделушками, среди которых были стеклянная туфелька, золотой поросенок и чашка с выгравированной на ней надписью: «Подарок от Уэстона». Казалось, в комнате шага шагнуть нельзя без того, чтобы что-нибудь не задеть или не опрокинуть. Даже на каминной полке было так тесно, что, казалось, дрезденские фарфоровые пастушки борются с мраморными ангелочками за жизненное пространство. Бронзовые часы размеренно и солидно отсчитывали время, и комната была почти забита стульями и маленькими столиками. Все это говорило о том, что миссис Полгри с почтением относилась к условностям и уважала то, что она сама считала правильным порядком вещей.

Тем не менее в обыденности этой комнаты и самой миссис Полгри было что-то успокаивающее.

Она взглянула на чайный стол и недовольно покачала головой, затем потянула за шнурок звонка. Через несколько минут в комнату вошла темноволосая девушка с дерзкими глазами, в руках которой был поднос. На подносе стояли серебряный чайник, спиртовка, чашки, молочник и сахарница.

— Самое время, — сказала миссис Полгри. — Поставь сюда, Дейзи.

Дейзи бросила на меня чуть ли не заговорщицкий взгляд. Мне не хотелось обижать миссис Полгри, поэтому я сделала вид, что не заметила этой дерзости.

Миссис Полгри сказала:

— Это Дейзи, мисс. Вы можете сказать ей, если вас что-то не устраивает в вашей комнате.

— Спасибо, миссис Полгри, и спасибо, Дейзи.

Они обе посмотрели на меня с удивлением, и Дейзи, сделав реверанс, вышла из комнаты.

Миссис Полгри зажгла спиртовку, затем отперла буфет, достала оттуда коробку с чаем и поставила ее на поднос.

— Ужин у нас подается в восемь. Вам принесут его в вашу комнату. Но я подумала, что с дороги вам захочется чаю. Когда вы его выпьете и отдохнете в своей комнате, я познакомлю вас с мисс Элвиан.

— А что она обычно делает в это время?

Миссис Полгри нахмурилась.

— Где-нибудь бегает одна. Она все время предоставлена самой себе. Хозяину это не нравится. Поэтому он так и хотел найти для нее гувернантку, понимаете?

Да, я начинала понимать. Я уже была уверена, что Элвиан окажется непростым ребенком.

Миссис Полгри отсыпала заварку в чайник с такой тщательностью, как будто это был золотой песок, и залила ее кипятком.

— Многое зависит от того, понравитесь вы ей или нет, — продолжала миссис Полгри. — Она непредсказуема. Кто-то ей нравится, а кто-то нет. Она была очень привязана к мисс Дженсен. Жаль, что у той оказались нечестные замашки. — Она грустно покачала головой.

Затем она помешала заварку в чайнике, надела на него стеганый чехольчик и спросила меня:

— Вы пьете с молоком, с сахаром?

— Да, спасибо.

— Я всегда говорю, — заметила она, словно думала, что я нуждаюсь в каком-то утешении, — что нет ничего лучше чашки хорошего чая.

* * *

Мы пили чай с печеньем, которое она достала из жесткой коробки, хранящейся в ее буфете. Из нашего разговора я заключила, что Коннан ТреМеллин, хозяин дома, был в отъезде.

— У него к западу отсюда есть еще одно имение, — сказала мне миссис Полгри. — В сторону Пензанса. Он время от времени ездит туда посмотреть, как идут дела. Оно досталось ему от жены. Она была из семейства Пендельтонов. Они живут около Пензанса.

— А когда он вернется?

Я поняла, что шокировала и даже оскорбила ее своим вопросом, потому что она ответила мне несколько надменно:

— Он вернется, когда сочтет нужным.

Мне стало ясно, что, если я хочу сохранить ее расположение, я должна строго придерживаться условностей, и, судя по всему, чрезмерное любопытство относительно хозяина дома было недопустимо для гувернантки. Миссис Полгри, занимавшая привилегированное положение в доме, имела право говорить о хозяине сколько угодно, но не я. Я чувствовала, что мне необходимо как можно скорее свыкнуться с моим новым положением.

Вскоре после этого разговора она отвела меня в мою комнату. Комната была просторная, с большими окнами, из которых открывался красивый вид на парадную лужайку, пальмы и подъездную аллею. Большая кровать с пологом соответствовала по стилю всей остальной мебели в комнате. На полу лежали ковры, а сам пол был так тщательно натерт и отполирован, что на нем немудрено было поскользнуться. Я даже подумала, что миссис Полгри немного перебарщивает со своей страстью полировать все деревянные поверхности, попадавшиеся ей на глаза. У стены стояли высокий шкаф для одежды и комод. Я заметила, что в комнате была еще одна дверь, кроме той, через которую мы вошли.

— Это дверь в классную комнату, — пояснила миссис Полгри, — а за ней спальня мисс Элвиан.

— Понятно. Значит, нас разделяет классная комната.

Миссис Полгри кивнула.

Осматривая комнату, я увидела в одном углу ширму и, подойдя ближе, обнаружила за ней сидячую ванну.

— Когда бы вам ни понадобилась горячая вода, — сказала миссис Полгри, — вы можете позвонить, и Дейзи или Китти вам ее принесут.

— Спасибо. — Я посмотрела на камин и представила себе ярко пылающий огонь в зимний день. — Я уже вижу, что мне здесь будет очень уютно.

— Да, это приятная комната. Вы будете первой гувернанткой, которой она досталась. Другие гувернантки жили в комнате по другую сторону от спальни мисс Элвиан. Это мисс Селестина решила, что здесь вам будет удобнее. Эта комната действительно лучше той, должна я сказать.

— Значит, я обязана мисс Селестине.

— Она очень приятная леди. И так любит мисс Элвиан. — Миссис Полгри со значением покачала головой, и я предположила, что она думает о том, что жена хозяина умерла всего год назад и что настанет день, когда он снова может жениться. И кто же подойдет ему лучше, чем ближайшая соседка, которая так привязана к его дочери? Может быть, они просто выжидали, пока после смерти первой жены пройдет достаточно времени, чтобы можно было пожениться, не нарушая приличий.

— Вы не хотели умыться с дороги и распаковать вещи? Ужин через два часа. Но, может быть, вы хотите сперва посмотреть классную комнату?

— Спасибо, миссис Полгри, — сказала я. — Думаю, я сначала умоюсь и разберу вещи.

— Очень хорошо. И может, вы захотите немного отдохнуть. Путешествие ведь всегда утомляет, уж я знаю. Я пришлю Дейзи наверх с горячей водой. Есть вы, кстати, можете и в классной комнате, если хотите.

— Вместе с мисс Элвиан?

— Нет, она теперь ест в обществе своего отца, и только молоко с печеньем перед сном ей приносят в ее комнату. В семье всегда было заведено, что, начиная с восьми лет, дети ели вместе со взрослыми. Мисс Элвиан исполнилось восемь в мае.

— А что, есть еще дети?

— Боже правый, нет! Я говорю о детях прошлых поколений. Это одна из семейных традиций.

— Понятно.

— Ну ладно, я вас оставлю. Если вам захочется пройтись по парку перед ужином, вы можете это сделать. Позвоните Дейзи или Китти, и кто-то из них покажет вам лестницу, которой вы в дальнейшем будете пользоваться. Она выведет вас к выходу в огород за домом, но оттуда вы легко сможете попасть, куда захотите. Но не забудьте, ужин в восемь.

— В классной комнате.

— Или же в вашей комнате, если вам это больше нравится.

— Но так или иначе, — добавила я, — в комнатах, отведенных гувернантке.

Она не знала, как истолковать мою реплику, а если миссис Полгри чего-то не понимала, она это просто игнорировала. Через несколько минут я осталась одна.

Как только она ушла, я ощутила, как вокруг меня стала сгущаться странная, таинственная атмосфера этого старинного дома, охваченного полной тишиной.

Я подошла к окну и посмотрела в него. Казалось, что прошло уже много времени с тех пор, как Тэпперти привез меня сюда. Я услышала пение птицы, кажется, коноплянки.

Я взглянула на часы, приколотые к моей блузке, и увидела, что было начало седьмого. До ужина почти два часа. Я подумала, не позвонить ли Дейзи или Китти, чтобы принесли воду, но почувствовала, что мой взгляд, как магнитом, притягивается к двери в классную комнату.

Последняя, в конце концов, принадлежала к моему «царству», и я имела полное право ее осмотреть, поэтому я открыла дверь. Комната была больше моей спальни, но в ней были окна с такими же широкими и низкими подоконниками. На подоконниках лежали длинные красные плюшевые подушки. В центре комнаты стоял стол. Я подошла к нему и увидела, что его поверхность покрыта царапинами и въевшимися в дерево чернильными пятнами, что говорило о том, что не одно поколение ТреМеллинов учило за ним уроки. Я попыталась представить себе Коннана ТреМеллина в качестве маленького мальчика, сидящего за этим столом. Наверное, он был прилежным учеником, совершенно не таким, как его недисциплинированная дочь — трудный ребенок, воспитанием которого я должна буду заниматься.

На столе лежало несколько книг. Я проглядела их. Это были детские сборники для чтения, а также тетрадь для упражнений, на которой было нацарапано: «Элвиан ТреМеллин. Арифметика». Я открыла ее и увидела несколько примеров на сложение, в большинстве которых ответы были неправильные.

Переворачивая страницы, я напала на рисунок, изображающий девочку, в которой я тут же узнала Джилли, встреченную мной у ворот.

— Неплохо, — пробормотала я. — Значит, наша Элвиан — художница. Это уже кое-что.

Я закрыла тетрадь. У меня вновь появилось странное ощущение, которое возникло в первый раз, как только я вошла в дом, что за мной наблюдают.

— Элвиан! — позвала я наудачу. — Ты здесь, Элвиан? Элвиан, где ты прячешься?

Ответа не последовало, и я покраснела от смущения, чувствуя себя очень глупо в этой тишине.

Я быстро повернулась и возвратилась в свою комнату. Там я позвонила, и когда появилась Дейзи, я попросила ее принести мне горячую воду.

К тому времени, как я умылась, распаковала свои саквояжи и развесила в шкафу вещи, было уже почти восемь, и с ударами часов над конюшней в дверях моей комнаты появилась Дейзи с подносом. На нем была ножка жареного цыпленка с овощами и горячий заварной крем под оловянной крышкой.

— Вы здесь будете есть, мисс, — спросила Дейзи, — или в классной?

Мне не хотелось ужинать в комнате, в которой, мне казалось, за мной кто-то наблюдает.

— Здесь, пожалуйста, Дейзи, — ответила я. Затем, так как Дейзи производила впечатление человека, который любит поболтать, я сказала:

— А где мисс Элвиан? Как-то странно, что я ее до сих пор не видела.

— Озорная она девчонка, вот что! Знаете, что было бы с Кит и со мной, если бы мы позволяли себе ее штучки? Хорошая порка, вот что, да такая, что сидеть бы после нее не могли бы. Она прослышала, что приезжает новая мисс, и сбежала куда-то. Хозяина-то нет, а мы и понятия не имеем, куда она подевалась, пока не является из Маунт Уиддена мальчишка сказать, что ока, видите ли, прискакала туда, чтобы навестить мисс Селестину и мистера Питера!

— Понятно. Своеобразный протест против новой гувернантки.

Она подошла ко мне и слегка подтолкнула меня локтем.

— Мисс Селестина ее балует. Обожает ее так, что можно подумать, она ее дочка. Послушайте!.. Вроде как экипаж подъехал. — Дейзи тут же очутилась у окна и поманила меня. Я чувствовала, что мне не к лицу стоять у окна со служанкой, подсматривая за происходящим внизу, но искушение было слишком велико.

Итак, стоя рядом с Дейзи, я увидела, как они вылезают из экипажа… молодая женщина, которая мне показалась моего возраста или на год или два старше, и ребенок. На женщину я едва взглянула: мое внимание было приковано к ребенку. Это и была Элвиан, от которой зависел мой успех в новом для меня качестве, поэтому, естественно, что в эти первые мгновения я не видела никого, кроме нее.

Она не показалась мне очень красивой. Она была довольно высокой для своих восьми лет, ее светло-каштановые волосы были заплетены в длинную косу, уложенную вокруг головы, и это придавало ей почти взрослый вид. Я подумала, что она, должно быть, развита не по годам. На ней было коричневое платье, на ногах — белые чулки и черные туфли с перепонками вокруг лодыжек. Она была похожа на женщину в миниатюре, и, сама не знаю, почему, у меня упало настроение.

Будто почувствовав, что за ней наблюдают, она вдруг посмотрела вверх. Я невольно отпрянула, но я была уверена, что она успела меня заметить. Получилось, что еще до нашего знакомства я попала в неловкое положение.

— Все ее фокусы, — пробормотала рядом со мной Дейзи.

— Возможно, — сказала я, возвращаясь в середину комнаты, — она немного встревожена предстоящей встречей с новой гувернанткой.

Дейзи разразилась веселым смехом.

— Что, это она-то? Простите меня, мисс, но меня это правда рассмешило.

Я подошла к окну и, сев на него, принялась за свой ужин. Дейзи наконец собралась уходить, но в этот момент в дверь постучали, и вошла Китти.

Она состроила гримасу своей сестре и довольно фамильярно ухмыльнулась мне.

— Ой, мисс, — сказала она, — миссис Полгри говорит, что, когда вы закончите ужин, не спуститесь ли вы в пуншевую комнату. Там мисс Нанселлок, и она хочет вас видеть. Мисс Элвиан вернулась. Они хотят, чтобы вы спустились как можно скорее. Мисс Элвиан уже пора быть в ее комнате.

— Я приду, когда закончу ужин, — сказала я.

— Тогда позвоните, когда будете готовы, мисс, и я или Дейзи вас проводим.

— Спасибо. — Я, не торопясь, продолжила свой ужин.

* * *

Я встала из-за стола и подошла к зеркалу, стоящему на туалетном столе. Я увидела, что щеки мои были розовее, чем обычно, и мне это шло, так как подчеркивало янтарный цвет моих глаз. Уже прошло пятнадцать минут с тех пор, как от меня ушли Китти и Дейзи, и я представила себе, с каким нетерпением миссис Полгри, мисс Нанселлок и Элвиан дожидаются моего появления. Но я не собиралась превращаться в этакую помыкаемую рабочую лошадку, каковыми становятся многие гувернантки. Если Элвиан такая, какой я себе ее представляю, я с самого начала должна ей показать, что командую я, а не она, — и она и другие должны относиться ко мне с уважением.

Я позвонила, и появилась Дейзи.

— Они дожидаются вас в пуншевой комнате, — сказала она. — Мисс Элвиан давно пора ужинать.

— В таком случае жаль, что она не возвратилась раньше, — ответила я спокойно.

Когда Дейзи смеялась, ее пышный бюст, готовый, казалось, разорвать ткань ее платья, сотрясался. Дейзи любила посмеяться, я это уже поняла. Судя по всему, она была столь же легкомысленна, как и ее сестра.

Она проводила меня к дверям пуншевой комнаты, через которую я днем проходила с миссис Полгри, и, отодвинув портьеру, театрально провозгласила:

— А вот и мисс!

Миссис Полгри сидела на одном из обтянутых гобеленовых стульев, Селестина Нанселлок занимала другой. Элвиан стояла, сцепив руки за спиной. У нее был подозрительно скромный вид.

— А-а, — сказала, вставая, миссис Полгри. — Это мисс Ли. Миссис Нанселлок ждала вас, чтобы познакомиться. — В ее голосе слышались неодобрительные нотки. Я знала, что они означали. Я, простая гувернантка, заставила леди дожидаться, пока я закончу свой ужин.

— Как поживаете? — спросила я.

Они посмотрели на меня с удивлением. Видимо, я должна была сделать реверанс или как-то иначе показать, что я осознаю свое зависимое положение. Я чувствовала на себе взгляд девочки и вообще мало что замечала в те первые минуты, кроме нее. У нее были пронзительно голубые глаза. Я подумала: «Она будет красавицей, когда вырастет. Интересно, на кого она похожа — на отца или на мать?»

Селестина Нанселлок встала рядом с Элвиан и положила руку ей на плечо.

— Мисс Элвиан пришла к нам навестить нас. Мы большие друзья. Я — мисс Нанселлок из Маунт Уиддена. Вы могли видеть наш дом.

— Я видела его по дороге от станции.

— Я надеюсь, вы не будете слишком строги с Элвиан.

Глаза Элвиан сверкнули.

Я ответила, глядя прямо в эти голубые, смотрящие с вызовом глаза:

— Я ведь не могу ругать ее за то, что произошло еще до моего приезда, не так ли?

— Она относится ко мне… к нам… как к членам семьи, — продолжала Селестина Нанселлок. — Мы ведь всегда были близкими соседями.

— Я уверена, что для нее это большая поддержка, — ответила я, впервые уделяя все свое внимание Селестине Нанселлок.

Она была выше меня ростом, но красавицей назвать ее было нельзя. У нее были каштановые волосы невыразительного оттенка и орехового цвета глаза. Лицо ее было бледным, а во всем облике чувствовалась какая-то застенчивость. Она не производила впечатления яркой личности, но, может быть, ее индивидуальность бледнела в присутствии маленькой бунтарки Элвиан и миссис Полгри с ее непоколебимым чувством собственного достоинства, как она его понимала.

— Я надеюсь, — сказала она, — что, если вам понадобится мой совет по любому поводу, мисс Ли, вы меня навестите. Видите ли, я ближайшая соседка, и я думаю, что на меня здесь смотрят как на члена семьи.

— Вы очень любезны.

Ее мягкие глаза заглянули в мои.

— Мы хотим, чтобы вы были счастливы здесь, мисс Ли. Мы все этого хотим.

— Спасибо. Я полагаю, — продолжала я, — что прежде всего надо уложить Элвиан спать. Ей, должно быть, давно пора было лечь в постель.

Селестина улыбнулась.

— Вы правы, так оно и есть. Обычно она выпивает молоко и съедает печенье в классной комнате в половине восьмого. Но сегодня я займусь ей. Я предлагаю вам вернуться в вашу комнату, мисс Ли. Вы, наверное, утомлены своим путешествием.

Я не успела ничего сказать, как Элвиан воскликнула:

— Нет, Селестина! Я хочу, чтобы она уложила меня спать. В конце концов она моя гувернантка. Это ведь ее обязанность, правда?

Лицо Селестины приняло обиженное выражение, а Элвиан явно наслаждалась ситуацией. Мне казалось, я поняла ее. Девочке нравилось чувствовать свою власть: она хотела помешать Селестине уложить ее в постель просто потому, что той очень этого хотелось.

— Ну что ж, очень хорошо, — сказала Селестина, — значит, мне нет нужды долее задерживаться.

Она посмотрела на Элвиан, словно ожидая, что та попросит ее остаться, но взгляд Элвиан был на мне.

— Спокойной ночи, — небрежно сказала она Селестине и обратилась ко мне:

— Идемте. Я хочу есть.

— Ты забыла поблагодарить мисс Нанселлок за то, что она привезла тебя домой, — сказала я ей.

— Я не забыла, — отпарировала она, — я никогда ничего не забываю.

— Значит, твоя память значительно лучше твоих манер, — сказала я. Они все были поражены моими словами. Наверное, я и сама была поражена своей смелостью, но я знала, что, не проявив твердости, Никогда не добьюсь послушности Элвиан.

Ее лицо вспыхнуло, а в глазах появилась жестокость. Ей хотелось отпарировать, но она не нашлась, что сказать, и выбежала из комнаты.

— Ну вот! — сказала миссис Полгри. — С вашей стороны, мисс Нанселлок, было очень любезно…

— Чепуха, миссис Полгри, — перебила ее Селестина. — Конечно, я привезла ее домой, как же иначе!

— Она потом вас поблагодарит, — заверила я ее.

— Мисс Ли, — сказала Селестина серьезным тоном, — вам необходимо будет проявлять осторожность, воспитывая этого ребенка. Она лишилась матери… совсем недавно. — Губы ее задрожали. Она улыбнулась мне. — Это было так недавно, и трагедия еще не забылась. Она была моей близкой подругой.

— Я понимаю, — ответила я. — Я не буду с ней слишком строгой, но, мне кажется, девочке нужна дисциплина.

— Будьте осторожны, мисс Ли. — Селестина подошла ко мне и положила ладонь мне на руку. — Дети — такие деликатные существа!

— Я сделаю для Элвиан все, что смогу.

— Я желаю вам успеха. — Она улыбнулась и, повернувшись к миссис Полгри, сказала:

— Я поеду домой. Я хочу вернуться до темноты.

Миссис Полгри позвонила, и в комнату вошла Дейзи.

— Проводи мисс в ее комнату, Дейзи, — распорядилась она. — А мисс Элвиан выпила свое молоко?

— Да, мэм, — был ответ.

Я пожелала спокойной ночи Селестине Нанселлок, которая вместо ответа лишь наклонила голову, и вслед за Дейзи вышла из комнаты.

* * *

Я вошла в классную комнату, где Элвиан сидела за столом и пила молоко. Она сделала вид, что не заметила моего появления.

— Элвиан, — сказала я, сев рядом с ней, — если мы хотим быть друзьями, нам лучше постараться понять друг друга. Тебе не кажется, что это было бы разумно?

— А почему меня должно это волновать?

— Конечно же, тебя это должно волновать. Нам обеим будет лучше, если мы будем друзьями.

Элвиан пожала плечами.

— Если мы не станем друзьями, вам придется уехать, только и всего. У меня будет другая гувернантка. Мне это безразлично.

Она посмотрела на меня торжествующим взглядом, и я поняла, что смысл ее слов сводился к тому, что я не более чем нанятая ее отцом прислуга, которая должна плясать под ее дудку. Меня невольно передернуло. Впервые я осознала, что должны чувствовать люди, чей хлеб зависит от доброй — или злой — воли других людей.

В ее глазах было злорадство, и мне захотелось ударить ее.

— Тебе это не должно быть безразлично, потому что гораздо приятнее жить в согласии с окружающими нас людьми, чем в постоянных ссорах с ними.

— Какое это имеет значение, если эти люди не всегда с нами, если их просто можно отослать прочь.

— Доброта важнее всего на свете.

Она улыбнулась — не мне, а своей чашке, — и допила молоко.

— Так, — сказала я, — теперь пора спать.

Я встала вместе с ней, и она заявила:

— Я сама лягу спать. Я уже не младенец, к вашему сведению.

— Может быть, ты показалась мне маленьким ребенком, потому что тебе еще так многому надо научиться.

Она подумала немного и пожала плечами.

— Спокойной ночи, — сказала она, как бы давая мне понять, что мои услуги ей больше не понадобятся.

— Я зайду сказать спокойной ночи, когда ты будешь в постели.

— В этом нет нужды.

— Тем не менее я это сделаю.

Она открыла дверь в свою комнату, я же повернулась и пошла к себе.

Я чувствовала себя очень подавленной, потому что начала понимать, как мне с ней будет трудно. У меня не было опыта общения с детьми, и раньше, думая о них, я представляла их себе очаровательными послушными существами, забота о которых была сущим наслаждением. Здесь же все было иначе. И что меня ждет, если будет решено, что я не справляюсь со своей задачей? Что бывает с обедневшими девушками из хороших семей, когда им не удается угодить их хозяевам?

Я могла бы поехать к Филлиде. Я могла бы стать одной из тех незамужних тетушек, которые должны всем угождать, потому что их благосостояние зависит от милости их обеспеченных родственников. Нет, это было не для меня, я не смогла бы так жить. Если здесь я потерплю неудачу, мне придется искать другое место.

Я сознавала, что была напугана своим первым разговором с Элвиан. До этого мне не приходило в голову, что я могу не справиться со своими обязанностями. Что я буду делать, если, скитаясь из одной семьи в другую, я так и не научусь управляться с детьми? Мне хотелось броситься на кровать и разрыдаться, оплакивая свое положение, свою беспомощность перед лицом жизни, чья жестокость лишила меня родителей и оставила один на один с чужими людьми.

Но плакать было нельзя. Появившись перед Элвиан с заплаканными глазами, я бы расписалась в своем поражении перед этим избалованным ребенком. Нет, любое проявление слабости означало бы проигрыш в той войне, которая была неизбежна между нами.

Я ходила взад-вперед по комнате, стараясь привести в порядок свои чувства. Подойдя к окну, я снова увидела тот прекрасный вид, который восхитил меня несколько часов назад. Такая красота, такое умиротворение снаружи и такая враждебность в стенах дома!

Я отвернулась от окна и пошла в комнату Элвиан.

— Элвиан, — позвала я шепотом. Ответа не последовало.

Она притворялась спящей.

Я наклонилась над ней.

— Спокойной ночи, Элвиан. Мы все-таки будем друзьями, — прошептала я.

Она не ответила, по-прежнему делая вид, что спит.

* * *

Несмотря на усталость, я плохо спала этой ночью. Временами я проваливалась в сон, а потом снова просыпалась, пока не проснулась окончательно. В комнате было еще темно, и у меня возникло ощущение, что в ней кто-то был. Я понимала, что это не так, но не могла отделаться от мысли, что в доме неспокойно, что в нем все еще живет след происшедшей трагедии. Смерть матери Элвиан… Это случилось всего год назад. Мне хотелось знать, при каких обстоятельствах она умерла.

Я снова стала думать об Элвиан, враждебность и напряженность которой должны были иметь какую-то причину. Я была убеждена, что ни один ребенок не будет видеть заведомого врага в каждом новом для него человеке без какой-либо на то причины. Я должна буду разгадать эту причину, думала я. Я добьюсь того, что Элвиан станет нормальным, счастливым ребенком.

Уже рассвело, когда сон, наконец, пришел ко мне. Я заснула, успокоенная тем, что начинался день, не признаваясь себе в том, что темнота в этом доме меня пугала.

Я завтракала в классной комнате вместе с Элвиан, которая сообщила мне с гордостью, что, когда ее отец был дома, она завтракала с ним.

После завтрака мы занимались, и я обнаружила, что она была способным ребенком. Она прочитала больше, чем многие дети ее возраста, и не могла скрыть своего интереса к урокам, несмотря на желание сохранить напряженность наших отношений. У меня повеселело на душе, и я начала надеяться, что добьюсь успеха.

Наш ланч состоял из отварной рыбы и рисового пудинга, и после него, когда Элвиан предложила пойти погулять вместе, я почувствовала, что лед между нами начал таять. На территории поместья был лес, и она сказала, что хочет мне его показать. Я с радостью приняла ее предложение.

— Смотрите, — воскликнула она, сорвав малиновый цветок и протянув его мне. — Вы знаете, что это?

— Я думаю, это буквица.

Она кивнула.

— Вы должны нарвать их и поставить в своей комнате, мисс. Они охраняют от злого духа.

Я рассмеялась.

— Это старый предрассудок. Для чего мне нужно охранять себя от злого духа?

— Это все должны делать. Они растут на кладбищах, потому что там похоронены люди. Их там сажают, потому что люди боятся мертвых.

— Глупо их бояться. Мертвые никому не могут причинить зла.

Она засунула цветок в петлю моего жакета. Этот жест меня тронул. В этот момент в ее лице были мягкость и доброта, и мне показалось, что она потеплела ко мне.

— Спасибо, Элвиан, — сказала я.

Она посмотрела на меня, и вся мягкость улетучилась. В глазах снова был вызов.

— Вы меня ни за что не поймаете, — крикнула она и побежала.

Я не стала догонять ее, а крикнула, чтобы она вернулась. Но она уже скрылась за деревьями, и до меня донесся ее смех.

Я решила вернуться домой, но лес был довольно густой и я не знала, в какую сторону мне идти. Пройдя некоторое расстояние, я поняла, что иду не туда, куда надо. Стоял солнечный день, и я не могла находиться дальше, чем в получасе ходьбы от дома. Кроме того, я не думала, что лес мог быть очень большим.

Я не собиралась доставить Элвиан удовольствие, заблудившись из-за нее в лесу. Я решительно направилась вперед, но чем дальше я шла, тем гуще и темнее становился лес. Я поняла, что удаляюсь от дома, вместо того, чтобы приближаться к нему. Мое раздражение против Элвиан нарастало, и вдруг я услышала за собой шелест листьев, как будто за мной кто-то крался. Я была уверена, что девочка где-то рядом и наслаждается моей растерянностью.

И вдруг послышалось пение. Голос был незнакомый, и пел он чуть фальшиво. То, что песня была из тех, что исполняют на вечерах в гостиных, меня ничуть не успокоило.

«Элис, где ты, Элис? Всего лишь год назад Была ты рядом, мне клянясь Любить меня всю жизнь. Элис, что с тобою сталось?..»

— Кто здесь? — воскликнула я.

Ответа я не получила, но увидела между деревьев убегавшую от меня девочку с белыми, как хлопок, волосами. Я узнала Джилли, которая подсматривала за мной из-за кустов гортензии около сторожки.

Я пошла дальше. Лес постепенно начал редеть, и сквозь деревья показалась дорога. Я поняла, что вышла на склон холма, ведущий к плато на его вершине и к воротам в усадьбу.

Миссис Соуди, как и накануне, сидела около сторожки с вязанием в руках.

— А-а, мисс, — обратилась она ко мне, — с прогулки возвращаетесь?

— Я ходила гулять с мисс Элвиан, но мы потеряли друг Друга.

— Понятно. Стало быть, она удрала от вас. — Миссис Соуди покачала головой и встала, чтобы поднять укатившийся клубок шерсти.

— Я надеюсь, она найдет дорогу домой, — сказала я.

— Господи, конечно! Она каждый дюйм леса знает. Я вижу, вы себе буквицу сорвали. Вот уж кстати.

— Мисс Элвиан сорвала ее и прикрепила мне в петлицу.

— Надо же! Значит, вы уже подружились.

— Я слышала пение Джилли в лесу, — сказала я.

— Это дело обычное. Она завсегда поет в лесу.

— Я позвала ее, но она убежала.

— Она пуглива, как олень.

— Ну я, пожалуй, пойду. Всего хорошего, миссис Соуди.

— Всего хорошего, мисс.

Я пошла по аллее мимо гортензий и фуксий. Я невольно прислушивалась, ожидая снова услышать пение Джилли, но вокруг было тихо.

Мне было жарко, и я устала. Войдя в дом, я сразу пошла к себе, позвонила, чтобы мне принесли горячую воду, и, умывшись и приведя в порядок волосы, отправилась в классную комнату, где меня ждал чай.

Элвиан сидела за столом с видом паиньки. Ни я, ни она не сказали ни слова о том, что произошло в лесу.

После чая я сказала ей:

— Я не знаю, какие правила устанавливали твои другие гувернантки, но я считаю, что мы должны заниматься по утрам, отдыхать между ланчем и чаем, а потом снова заниматься с пяти до шести.

Элвиан пристально смотрела на меня, не отвечая.

Затем она вдруг спросила:

— Мисс, вам нравится мое имя? Вы знали кого-нибудь еще, кого звали Элвиан?

Я сказала, что имя мне нравится и что я никогда раньше его не слышала.

— Это корнуэлльское имя. Вы знаете, что оно значит?

— Не имею представления.

— Тогда я вам скажу. Мой отец может говорить и писать по-корнуэлльски.

В ее глазах, когда она говорила об отце, мелькнула грусть, и я подумала: «По крайней мере, есть один человек, которым она восхищается и чье одобрение для нее важно».

Она продолжала:

— По-корнуэлльски Элвиан означает маленькая Элис.

Она подошла ко мне и положила руки на колени. Посмотрев мне в лицо, она произнесла серьезным тоном:

— Видите ли, мисс, мою мать звали Элис. Ее больше нет. Но меня назвали в честь нее. Поэтому меня зовут маленькая Элис.

Я встала, потому что не могла больше выносить ее пристальный взгляд, и подошла к окну.

— Смотри, — сказала я, — на лужайке два павлина.

Она встала у окна рядом со мной.

— Они пришли, чтобы их покормили. Они такие обжоры. Дейзи скоро вынесет им горох. Они это знают.

Я смотрела в окно, не видя павлинов на лужайке. Я вспоминала насмешливые глаза человека в поезде, который предупреждал меня, что я должна остерегаться Элис.

Через три дня после моего приезда в Маунт Меллин хозяин поместья возвратился домой.

Я уже успела привыкнуть к определенному распорядку своей жизни в этом доме. Я занималась с Элвиан каждое утро после завтрака, и, если не считать ее постоянного стремления вывести меня из равновесия с помощью вопросов, на которые, как она надеялась, я не смогу ответить, я была довольна тем, как проходили наши уроки. И не потому, что она хотела вызвать мое одобрение, а потому, что ее жажда знаний была так велика, что она не могла ее скрыть. Я даже подозревала, что в ее головке созрел некий план: переняв от меня все знания, которыми я располагала, заявить отцу, что ей не нужна больше гувернантка, раз она не могла ее больше ничему научить.

Я раньше часто слышала рассказы о гувернантках, о которых в старости заботились их бывшие ученицы. Мне на это рассчитывать не приходилось — по крайней мере, в случае Элвиан.

Меня вывело из равновесия ее упоминание имени Элис, и с наступлением темноты я каждый раз начинала ощущать, что дом был полон таинственных и недобрых теней. Конечно, это была всего лишь игра воображения, вызванная той злополучной встречей в поезде и разговором о предвидении, который тогда состоялся.

Оставаясь поздно вечером одна в комнате, я невольно опять начинала думать об Элис и о причине ее смерти. Она, должно быть, была совсем молодой, когда случилась трагедия, тень которой, как мне казалось, все еще витала в доме. Иногда у меня возникало совершенно нерациональное ощущение, что и сама Элис все еще присутствует в нем.

Я просыпалась ночью, и мне казалось, что я слышу голоса, зовущие ее. «Элис, где ты, Элис?» — будто шептал кто-то рядом со мной.

Я подходила к окну, прислушиваясь, и шепот словно растворялся в ночном воздухе.

Дейзи, которая, как и ее сестра, была начисто лишена воображения, принеся как-то утром мне воду для умывания, сама того не подозревая, почти рассеяла мои ночные страхи, спросив меня:

— Вы слышали море ночью, мисс? Ссс, ссс, у-у-у, у-у-у — всю ночь напролет. Как две сплетницы, болтающие друг с другом.

— Да, я слышала.

— Это бывает иногда ночами во время прилива, когда ветер дует в определенном направлении.

Я посмеялась над собой. Всему есть рациональное объяснение.

Я постепенно узнавала всех, кто жил или работал в доме. Миссис Тэпперти как-то зазвала меня к себе отведать ее домашнего вина. Она выразила надежду, что мне было хорошо в Маунт Меллине, и пожаловалась на своего мужа, который не мог пропустить ни одной юбки и был грозой всех девчонок в деревне. Она боялась, что Китти и Дейзи пойдут в отца. «А жаль, если так будет», — говорила она, потому что она «сама-то — богобоязненная женщина», которая не пропускает ни одной воскресной службы в местной церкви. Теперь, когда девочки подросли, ей надо было думать не только о том, за кем приударял Джо Тэпперти, но и о том, что делает Дейзи в конюшне с Билли Трехейем, а Китти — с этим парнем из Маунт Уиддена.

Я навестила и миссис Соуди в сторожке и выслушала ее рассказ о трех ее сыновьях и их детях, в том числе и жалобы на то, как часто ей приходилось штопать их чулки.

Мне хотелось как можно больше узнать о доме, в котором я жила, и проблема починки чулок меня не очень интересовала. Поэтому я не часто захаживала к миссис Соуди.

Несколько раз я пыталась заловить Джилли и завязать с ней разговор, но, хотя я часто видела ее, поговорить с ней мне не удавалось. Я звала ее, но она всегда убегала. Я всегда чувствовала какое-то беспокойство, слыша ее тихий, воркующий голос, напевавший песни. Я чувствовала, что надо было сделать что-то для нее. Меня злила ограниченность этих людей, которые из-за того, что Девочка была не такой, как все, считали ее сумасшедшей. Я очень хотела разговорить ее, чтобы узнать, что таится за этим будто бы ничего не выражающим взглядом ее синих глаз.

Я знала, что я ее тоже интересую и что она догадалась о моем интересе к ней. Что-то, должно быть, случилось, что сильно напугало ее и сделало такой неестественно робкой. Если бы мне удалось узнать, что это было, и убедить ее, что меня ей бояться нечего, я, возможно, смогла бы помочь ей стать нормальным ребенком.

В те дни я, кажется, думала о Джилли больше, чем об Элвиан. Последняя казалась мне всего лишь избалованным, своенравным ребенком, каких были тысячи, в то время как робкое, застенчивое существо по имени Джиллифлауер было единственным в своем роде.

Говорить с миссис Полгри о ее внучке было бесполезно: она была слишком подчинена обывательским условностям. В ее представлении любой человек был либо сумасшедшим, либо нормальным, при этом степень нормальности зависела от соответствия ее собственному характеру. Так как Джилли отличалась от своей бабушки во всем, она расценивалась последней как безнадежно сумасшедшая. Кроме того, миссис Полгри дала мне понять, что поскольку меня наняли для воспитания Элвиан, Джилли вообще была не моей заботой.

Таково было положение дел, когда Коннан ТреМеллин возвратился домой.

* * *

Как только я увидела Коннана ТреМеллина, моему относительному душевному покою пришел конец. Собственно, его присутствие в доме я ощущала еще до того, как встретилась с ним.

Он приехал во второй половине дня. Элвиан где-то бегала, а я попросила принести мне горячей воды, чтобы умыться перед своей обычной дневной прогулкой. Воду принесла Китти, и не успела она войти в комнату, как я заметила происшедшую в ней перемену. Ее черные глаза сияли, а рот сам собой расползался в улыбку.

— Хозяин дома, — сообщила она.

Я старалась не показать свое собственное волнение, вызванное этим известием. Через минуту в дверь заглянула Дейзи. В этот момент сестры были очень похожи друг на друга — на их лицах было одинаковое выражение ожидания, даже предвкушения чего-то. Мне показалось, я поняла, что это означало. Я подозревала, что ни одна из них не была девственницей, об этом говорило их слишком уж фривольное поведение в обществе конюхов и деревенских парней, которые работали в саду поместья. Как только они оказывались в поле зрения мужчины, в них происходила едва уловимая, но, тем не менее красноречивая перемена. Поэтому их возбуждение, вызванное возвращением хозяина дома, я могла истолковать только, как еще одно проявление их распущенности и испорченности.

При этом мне была неприятна не только их реакция, но и тот факт, что она мне самой внушила эти, столь чуждые для меня мысли.

«Неужели он — мужчина того сорта, что заигрывает с прислугой?» — спрашивала я себя.

— Он приехал полчаса назад, — сказала Китти.

Они обе с каким-то новым интересом смотрели на меня, и мне опять показалось, что я угадала их мысли. Они, видимо, говорили себе, что я не смогу составить им достойной конкуренции.

Мое раздражение усилилось, и я отвернулась. Не глядя на них, я сказала холодно:

— Я вымою руки, и вы можете унести воду. Я отправляюсь на прогулку.

Я надела шляпу и пошла вниз. И даже на улице около дома была заметна перемена. Миссис Полгри возилась в огороде, двое деревенских парней работали в саду с не виданным доселе рвением, а Тэпперти был так увлечен уборкой конюшен, что даже не заметил меня, когда я проходила мимо.

Было ясно, что перед Коннаном ТреМеллином благоговели все обитатели дома и поместья.

Бродя по лесу, я говорила себе, что если ему чем-то не понравлюсь, то могу уехать в любую минуту. Может быть, поживу какое-то время у Филлиды, пока не найду нового места. По крайней мере, у меня была родня, к которой я могла обратиться. Не то что бы я была совсем одинокой и бесприютной.

В половине четвертого я вернулась домой, и, когда поднималась по лестнице, меня догнала Дейзи.

— Хозяин спрашивал вас, мисс. Он велел сказать, чтоб как только вы придете, шли к нему.

— Я сначала сниму шляпу, — сказала я. Сердце у меня колотилось, а лицо пылало. Я не понимала, почему, еще не зная его, испытывала по отношению к нему какой-то антагонизм. Почему-то я была почти уверена, что он уволит меня и я должна буду возвратиться к Филлиде. По крайней мере, решила я, если этому суждено случиться, не позволю ему унижать меня.

Оказавшись в своей комнате, я сняла шляпу и поправила волосы. Мои глаза сияли янтарем, но в них была враждебность, которая мне самой казалась нелепой — ведь я его еще даже не видела! Спускаясь в пуншевую комнату, я говорила себе, что меня настроило против него похотливое выражение, увиденное мной в лицах этих блудливых девиц, Китти и Дейзи. Я даже уже успела, с их невольной помощью, убедить себя, что бедняжка Элис умерла от разбитого сердца, узнав о распутстве своего мужа.

Я постучала в дверь.

— Войдите. — У него был властный, даже надменный голос.

Он стоял спиной к камину, и мне сразу бросился в глаза его высокий рост, который еще более подчеркивала его худоба. У него были черные волосы, но при этом светлые глаза. Он стоял, засунув руки в карманы бриджей, на нем были темно-синий сюртук и белый шейный платок. Его облик производил впечатление какой-то небрежности, ненарочитой элегантности — словно костюм сидел на нем хорошо вопреки его безразличию к своему внешнему виду.

Он показался мне сильным и жестоким человеком. В его лице проглядывала чувственность, но в нем скрывалось еще и многое другое, что трудно было разгадать, глядя на его черты. Уже тогда, увидев его в первый раз, я поняла, что в этом теле жили две личности — тот Коннан ТреМеллин, который был известен окружающим, и тот, который прятался от всех.

— Итак, мисс Ли, мы наконец встретились.

Он не сделал шага ко мне навстречу, будто напоминая мне своим надменным поведением, что он был хозяином, а я — всего лишь гувернанткой.

— Прошло не так много времени с тех пор, как я приехала. Я здесь всего несколько дней.

— Давайте не будем говорить о том, как долго мы шли к тому, чтобы познакомиться. Вы здесь, и этого достаточно.

Его светлые глаза смотрели на меня насмешливо, и я вновь ощутила свою непривлекательность, сознавая при этом, что стою перед знатоком женщин и вряд ли смогу вызвать его одобрение своей внешностью.

— Миссис Полгри отзывается о вас очень хорошо.

— Она очень добра.

— При чем здесь ее доброта? Она просто сказала мне правду. Это то, чего я ожидаю от всех, кто у меня служит.

— Я имею в виду, что она была добра по отношению ко мне, что и сделало возможным ее хороший обо мне отзыв.

— Я вижу, что вы — женщина, которая не просто бросается разговорными клише, но всегда знает, что говорит.

— Я надеюсь.

— Хорошо. У меня есть чувство, что мы с вами найдем общий язык.

Я знала, что его глаза изучают каждую черту моей внешности. Может, ему даже было известно, что меня выводили и в Лондоне в свет, что мне были предоставлены (по словам тети Аделаиды) «все возможности» для того, чтобы найти себе мужа, и что я не смогла этого сделать. И будучи знатоком женщин, он, конечно, понимал, почему.

«По крайней мере, — подумала я, — мне-то опасаться его ухаживании не придется». Я была уверена, он не обходит своим вниманием ни одну хорошенькую женщину.

— Скажите мне, — спросил он, — как вы находите мою дочь? Неразвита для своего возраста?

— Напротив, она очень умна, но ей не хватает дисциплинированности.

— Я уверен, что вы этот пробел восполните.

— Я намерена попытаться это сделать.

— Разумеется, для этого вы и здесь.

— Скажите мне, пожалуйста, какие дисциплинарные меры я могу применять?

— Вы имеете в виду телесные наказания?

— Нет, это мне даже в голову не приходило. Но могу ли я использовать свои собственные средства? Например, ограничить ее свободу, если сочту, что она заслуживает такого наказания.

— Кроме смертоубийства, мисс Ли, я позволяю вам делать все, что вы сочтете нужным. Если ваши методы вызовут мое неодобрение, вы узнаете об этом.

— Очень хорошо, я поняла.

— Если вы хотите внести какие-то изменения в программу обучения — так, кажется, это называется — вы можете сделать это.

— Благодарю вас.

— Я верю в эксперименты. Если ваши методы не принесут желаемых результатов в течение, например, шести месяцев, мы сможем пересмотреть положение дел, не так ли?

Его глаза смотрели вызывающе. Я подумала: «Он собирается от меня скоро избавиться. Он надеялся, что я — глупое, хорошенькое существо, готовое завести с ним интрижку, если бы у него возникло такое желание. Ну что ж, что я смогу сделать, это с достоинством покинуть его дом».

— Я полагаю, — продолжал он, — что мы должны извиниться перед вами за отсутствие у Элвиан хороших манер. Год назад она потеряла мать.

— Я слышала об этом, — ответила я.

— Ну разумеется, вы слышали. Я могу поклясться, что здесь многие были готовы рассказать вам об этом. Несомненно, что для девочки это был большой удар.

— Да, конечно, это был удар для нее, — подтвердила я.

— Это случилось неожиданно. — Он помолчал несколько минут, затем продолжил: — Бедный ребенок, у нее нет матери, а отец… — он пожал плечами и не закончил фразы.

— Тем не менее, — сказала я, — есть еще более несчастные дети, чем она. Все, что ей нужно, это твердая рука.

Он вдруг наклонился вперед и иронически посмотрел на меня.

— Я уверен, — сказал он, — что у вас именно такая рука, какая ей нужна.

В это мгновение я почувствовала магнетизм этого человека. Четко очерченные черты лица, холодные светлые глаза, в которых играла насмешка — все это, как мне казалось, скрывало нечто, что он был намерен держать в тайне…

В дверь постучали, и в комнату вошла Селестина Нанселлок.

— Я узнала, что вы здесь, — мне показалось, что она нервничала. Значит, и женщины его собственного круга попадали под воздействие его личности.

— Как быстро путешествуют новости! — пробормотал он. — Моя дорогая Селестина, как мило с вашей стороны придти сюда. Я как раз знакомился с нашей новой гувернанткой. Она говорит мне, что Элвиан умна, но нуждается в дисциплине.

— Ну конечно, она умна! — В ее голосе было негодование. — Я надеюсь, мисс Ли не собирается быть слишком суровой по отношению к ней. Элвиан — хорошая девочка.

Коннан ТреМеллин бросил веселый взгляд в мою сторону.

— Я не думаю, что мисс Ли вполне согласится с такой характеристикой, — сказал он. — Вы видите в нашем гадком утенке прекрасного лебедя, дорогая Селеста.

— Может быть, я слишком люблю…

— Я могу идти? — спросила я, потому что мне не хотелось долее оставаться в их обществе.

— Я вам, наверное, помешала! — воскликнула Селестина.

— Нет, — заверила я ее. — По-моему, мы закончили разговор.

Коннан ТреМеллин переводил взгляд с нее на меня, явно находя ситуацию забавной. Мне пришло в голову, что он считал нас обеих в равной степени непривлекательными. Я была уверена, что ни одна из нас не была в его вкусе.

— Давайте договоримся, что он будет продолжен, — сказал он небрежным тоном. — Я уверен, мисс Ли, что нам многое еще надо обсудить в отношении моей дочери.

Я кивнула и вышла из комнаты.

В классной был накрыт чай, но я была слишком возбуждена, чтобы уделить ему внимание. Элвиан не появлялась, и я решила, что она была с отцом.

В пять часов ее еще не было, поэтому я послала Дейзи, чтобы найти ее и напомнить ей, что с пяти до шести мы должны были заниматься.

Отсутствие Элвиан не было удивительным, так как приезд отца наверняка вытеснил из ее головы все мысли об уроках. Что мне делать, если она не придет на мой зов? Могу ли я пойти вниз и потребовать, чтобы она пошла со мной? С ними была Селестина, которая, конечно же, примет сторону Элвиан.

На лестнице послышались шаги. Дверь, ведущая в классную комнату из спальни Элвиан, открылась, и я увидела Коннана ТреМеллина, который держал за руку Элвиан.

Выражение лица Элвиан меня поразило. Она выглядела такой несчастной, что мне стало ее жаль. Ее отец улыбался, и я подумала, что он был похож на сатира. Получалось, что ситуация, которая причиняла боль Элвиан и смущала меня, его только забавляла, возможно, именно из-за того, как реагировали мы с Элвиан. За их спиной стояла Селестина.

— Вот и она, — провозгласил Коннан ТреМеллин. — Дело есть дело, дочка, — сказал он Элвиан, — и когда твоя гувернантка зовет тебя на урок, ты должна подчиняться.

— Но это твой первый день дома, папа, — прошептала Элвиан, и я увидела, что она с трудом сдерживает слезы.

— Но мисс Ли сказала, что у вас должен быть урок, и мы должны ее слушаться.

— Благодарю вас, мистер ТреМеллин, — сказала я. — Элвиан, иди сюда и садись.

Выражение лица Элвиан стало другим, как только она взглянула на меня. Грусть сменилась гневом и ненавистью.

— Коннан, — вмешалась Селестина, — ведь это действительно ваш первый день дома, а Элвиан так вас ждала.

Он улыбнулся, но жалости в его глазах не было.

— Дисциплина, — пробормотал он, — это очень важно, Селеста. Идемте, оставим Элвиан с ее гувернанткой.

Он наклонил голову в мою сторону, не замечая умоляющего взгляда, которым смотрела на него Элвиан.

Дверь закрылась, и я осталась один на один с моей ученицей.

Этот эпизод открыл мне многое. Элвиан обожала своего отца, а он был к ней равнодушен. Мой гнев в его адрес возрастал по мере того, как росла моя жалость к Элвиан. Нечего удивляться, что она — трудный ребенок. Разве может быть иначе, если она несчастна? Отец, которого она так любила, едва замечал ее, а Селестина Нанселлок безбожно ее баловала. В результате, вольно или невольно, они делали все, чтобы погубить девочку.

Я гораздо лучше отнеслась бы к Коннану ТреМеллину, говорила я себе, если бы в день своего возвращения домой, он решил бы пренебречь дисциплиной, чтобы провести больше времени с дочерью.

* * *

Элвиан пыталась бунтовать весь вечер, но я настояла на том, чтобы она легла спать в обычное время. Она заявила мне, что ненавидит меня, хотя слова ее были излишни — это и так было очевидно.

Я была так расстроена, что, уложив Элвиан в постель, незаметно вышла из дома и пошла в лес, где села на ствол упавшего дерева и стала думать, что мне делать.

Останусь я в этом доме или нет? Пока еще я не знала ответа на этот вопрос. Я даже не могла для себя решить, чего я хочу — остаться или уехать. Меня уже многое держало в Маунт Меллине. Во-первых, мой интерес к Джилли, во-вторых, мое желание укротить бунтарский дух Элвиан. Но с тех пор, как я встретила хозяина дома, моя уверенность в том, что я добьюсь успеха, ослабла.

Я чувствовала, что немного боялась его, хотя причина этого страха была мне непонятна. Я не сомневалась, что мне докучать своим вниманием он не будет, но его притягательная сила не давала мне выбросить его из головы. Я снова стала думать о покойной Элис, пытаясь представить себе, каким она была человеком.

Я его явно чем-то забавляла. Может быть, потому, что была столь непривлекательна в его глазах, а может, потому, что он знал, что я принадлежу к армии женщин, вынужденных зарабатывать себе на жизнь и зависеть от прихоти таких, как он. Неужели в его натуре было нечто садистское? Я не исключала этого. Может, это и было причиной смерти Элис, которая не смогла этого вынести? Может, и она, как мать бедной Джилли, вошла в море, чтобы не выйти оттуда живой?

Я вдруг услышала чьи-то шаги, и скоро на поляне показался человек, который шел в мою сторону. В его облике было что-то знакомое, и у меня сильнее забилось сердце.

Он не сразу заметил мое присутствие и вздрогнул от неожиданности, когда меня увидел. Но через секунду он уже улыбался, и я узнала в нем человека, встретившегося Мне в поезде.

— Ну вот мы и встретились, — сказал он. — Я знал, что мы расставались ненадолго. Боже, у вас такой вид, будто перед вами привидение. Это ваша жизнь в Маунт Меллине научила вас ожидать встреч с призраками? Некоторые говорят, что в доме подходящая для этого атмосфера.

— Кто вы? — спросила я.

— Меня зовут Питер Нанселлок. Я должен признаться, что был не вполне честен с вами.

— Вы брат мисс Селестины?

Он кивнул.

— Я знал, кто вы, когда встретил вас в поезде. Мне захотелось вас слегка разыграть. Вы настолько успели войти в роль гувернантки к тому времени, как я вас увидел, что догадаться, в каком качестве вы едете в Маунт Меллин, было нетрудно. А ваше имя на саквояжах подтвердило мою догадку, так как я знал, что наши соседи ожидали некую мисс Марту Ли.

— Меня радует, что моя внешность соответствует той роли, которую мне приходится исполнять в жизни.

— Вы действительно не очень правдивая молодая леди. Я помню, что мне пришлось вам это заметить еще во время нашей первой встречи. Вас ведь как раз очень огорчило то, что я в вас сразу угадал гувернантку.

Я почувствовала, что краснею от негодования.

— Если я гувернантка, это не значит, что я должна терпеть оскорбления от незнакомых мне людей.

Я встала с упавшего дерева, на котором сидела, намереваясь уйти, но он положил ладонь на мою руку и сказал почти умоляющим тоном:

— Прошу вас, давайте поговорим немного. Мне нужно вам кое-что сказать. Есть вещи, которые вы должны знать.

Мое любопытство взяло верх над гордостью, и я снова села.

— Так-то лучше, мисс Ли. Вы видите, я помню ваше имя.

— Чрезвычайно любезно с вашей стороны! Просто невероятно, что вы снизошли до того, чтобы заметить имя простой гувернантки, да еще сохранить его в памяти.

— Вы словно еж, — сказал он. — Стоит только произнести слово «гувернантка», и вы сворачиваетесь в колючий клубок. Вам нужно привыкнуть к вашему положению, ведь нас всех учили, что мы должны довольствоваться уделом, данным нам судьбой, разве не так?

— Раз я — еж, значит, по крайней мере, я не беззащитна.

Он засмеялся, но через минуту его лицо приняло серьезное выражение.

— Я не обладаю даром предвидения и ничего не знаю о хиромантии. Боюсь, что я обманул вас, мисс Ли.

— Вы думаете, что я поверила вам хоть на мгновение?

— И не на одно мгновение, мисс Ли. До самой этой минуты вы не раз думали обо мне и о том, что я вам наговорил, спрашивая себя, что за этим стоит.

— Вы ошибаетесь, я вообще о вас не вспоминала.

— Опять ложь! Я начинаю думать, что молодая леди, столь мало уважающая правдивость в разговоре, не очень достойная воспитательница для маленькой Элвиан.

— Поскольку вы — друг этой семьи, вы должны их немедленно предупредить об этом.

— Да, но, если Коннан ТреМеллин из-за этого уволит гувернантку своей дочери, это будет так печально! Я буду бродить по этим лесам без всякой надежды встретить вас.

— Я чувствую, что вы очень легкомысленный человек.

— Это правда. И мой брат был легкомысленным. Моя сестра — единственный достойный представитель нашей семьи.

— Я с ней уже встречалась.

— Что вполне естественно, так как она — частый гость Маунт Меллина. Она обожает Элвиан.

— Это тоже естественно, ведь она — ближайшая соседка ТреМеллинов.

— И мы с вами, мисс Ли, тоже теперь — ближайшие соседи. Что вы по этому поводу ощущаете?

— Абсолютно ничего.

— Мисс Ли, вы не только не правдивы, но еще и жестоки. Я надеялся, что вас обрадует мой интерес к вам. Я уже был готов сказать вам, что если обстановка в Маунт Меллине станет для вас невыносимой, вам достаточно прийти в Маунт Уидден, и вы найдете сочувствие и помощь. Я убежден, что в моем обширном круге знакомых есть кто-то, кто остро нуждается в услугах гувернантки.

— Почему жизнь в Маунт Меллине должна стать для меня невыносимой?

— Это — гробница, а не дом, а Коннан — чересчур властная личность. Элвиан же — угроза миру и спокойствию всех и каждого. Не говоря уже о том, что атмосфера в доме, с тех пор, как умерла Элис, мало способствует веселью.

Я резко повернулась к нему и сказала:

— Вы советовали мне остерегаться Элис. Что вы имели в виду?

— А-а, значит, вы все-таки помните наш разговор?

— Я запомнила, потому что это прозвучало так странно.

— Элис умерла, — сказал он, — но ее присутствие в доме, тем не менее, ощутимо. Я всегда это чувствую, приходя туда. Все изменилось с тех пор, как ее не стало.

— Как она умерла?

— Разве вы еще не слышали эту историю?

— Нет.

— Я думал, что миссис Полгри или кто-нибудь из горничных рассказали вам об этом. Выходит, что нет. Может быть, они побаиваются гувернантки?

— Мне бы хотелось знать, как это произошло.

— История очень простая. Это может случиться в любой семье. Жена начинает находить своего мужа невыносимым. Она покидает дом, чтобы уйти к другому. Довольно банальная ситуация. Только в случае Элис она имела другую развязку.

Он смотрел на носки своих сапог, как тогда, в поезде.

— Мужчина, замешанный в этой истории, был мой брат.

— Джеффри Нанселлок! — воскликнула я.

— Значит, вы о нем слышали.

Я подумала о Джиллифлауер, чье появление на свет заставило ее мать покончить с собой.

— Да, — сказала я, — я слышала о Джеффри Нанселлоке. Он был распутником.

— Это слишком суровая характеристика для бедного Джеффа. У него было обаяние… Обаяние, доставшееся ему одному из всей нашей семьи, как считали некоторые. — Он улыбнулся мне. — Другие думают, что и на долю остальных кое-что досталось. Он не был дурным человеком. Я был привязан к нему. Да, женщины были его слабостью. Он любил женщин, находя их неотразимыми. А женщины любят мужчин, которые любят их, как же иначе? Ведь это им льстит, не так ли? И вот, одна за другой они становились жертвами его обаяния.

— При этом он не гнушался обольщением чужих жен.

— Речь истинной гувернантки! Увы, моя дорогая мисс Ли, это правда… Ведь среди его жертв была Элис. Но правда и то, что обстановка в Маунт Меллине была тяжелой. Вы думаете, что с таким человеком, как Коннан, легко жить?

— Гувернантка не должна обсуждать характер своего хозяина.

— Мисс Ли, вы сотканы из противоречий! Вы просто пользуетесь своим положением — когда вам это выгодно, напоминаете, что вы — гувернантка, а когда — нет, рассчитываете, что окружающие об этом забудут. Что касается нашей темы, то я думаю, что человек, которому приходится жить в этом доме, должен знать кое-какие из его тайн.

— Каких тайн?

Он наклонился ко мне.

— Элис боялась Коннана. Она была дружна с моим братом еще до своего замужества. Она и Джеффри вместе сели в поезд, осуществляя свой побег.

— Понятно. — Я отодвинулась от него, чувствуя, что обсуждать эту скандальную историю было недостойно, тем более, что меня она совершенно не касалась.

— Они опознали Джеффа, хотя его труп был сильно искалечен. Рядом с ним был труп женщины, обгоревший до неузнаваемости. Но на ней был принадлежавший Элис медальон, по которому ее опознали. Этому способствовало, конечно, и ее исчезновение из дома перед тем, как это случилось.

— Какая страшная смерть!

— Благонравная гувернантка шокирована тем, что бедная Элис погибла в момент заключения незаконного союза с моим очаровательным, но грешным братом.

— Неужели она была так несчастна в Маунт Меллине?

— Вы уже знакомы с Коннаном. И помните, что он знал о ее любви к Джеффри, который к тому же не исчез со сцены после их женитьбы. Я могу себе представить, какова была жизнь Элис в такой ситуации!

— Да, эта история очень трагична, — сказала я, — но она закончилась. Почему же вы сказали: «Остерегайтесь Элис», как будто она все еще существует?

— Вы пугливы, мисс Ли? Нет, конечно же, нет. Вы — гувернантка, обладающая завидной долей здравого смысла. Фантастические домыслы для вас не имеют значения.

— Какие фантастические домыслы?

Он заговорщицки улыбнулся, подойдя ко мне еще ближе, и я вдруг осознала, что скоро начнет темнеть. Мне захотелось как можно скорее вернуться домой, и он понял мое нетерпение.

— Опознан был только ее медальон, но не она сама. Кое-кто думает, что в поезде с Джеффом погибла не Элис, а другая женщина.

— Если это так, то где же она сама?

— Именно этот вопрос задают себе люди, которые так думают. Вот почему Маунт Меллин полон теней.

Я встала.

— Мне пора идти. Скоро стемнеет.

Он стоял рядом со мной, и наши глаза встретились.

— Я подумал, что вы должны все это знать, — сказал он мягко. — Это только справедливо.

Я пошла в сторону дома.

— Мои обязанности здесь, — сказала я на ходу, — ограничиваются воспитанием Элвиан. Остальное меня не касается.

— Но ведь даже гувернантка, каким бы здравым смыслом она ни обладала, не может знать, что уготовила ей судьба.

— Мне кажется, что моя судьба мне достаточно хорошо известна.

Мне было не по себе оттого, что он шел рядом. Я хотела отделаться от него, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Я чувствовала, что этот человек стремился умалить мое чувство собственного достоинства, за которое я цеплялась с отчаянием, свойственным тем, кто боится потерять то малое, чем они обладают. Он зло подшутил надо мной в поезде и, возможно, ждал случая, чтобы сделать это опять.

— Я убежден, что так оно и есть, дорогая мисс Ли.

— Вам нет нужды провожать меня домой.

— Я вынужден вам возразить. Как раз нужда есть.

— Вы думаете, я неспособна позаботиться о себе сама?

— Я думаю, что никто не способен сделать это лучше, чем вы, но дело в том, что, когда я встретил вас, я как раз направлялся в Маунт Меллин с визитом, а эта тропинка — кратчайшая дорога к дому.

Весь оставшийся путь мы проделали в молчании. Когда мы подходили к дому, из конюшни вышел Коннан ТреМеллин.

— Привет, Кон! — крикнул Питер Нанселлок.

Коннан ТреМеллин посмотрел на нас с легким удивлением, вызванным, как я полагаю, тем, что мы появились вместе.

Я поспешила оставить их и пошла за дом, где находился вход для прислуги.

* * *

Я плохо спала этой ночью. События дня теснились в моей голове, и я лежала, думая о себе и Коннане ТреМеллине, об Элвиан, Селестине и о своей встрече в лесу с Питером Нанселлоком.

Я снова слышала шепот моря, плещущегося в Меллинской бухте, и мне опять казалось, что таинственные голоса вопрошали: «Элис, где ты, Элис?»

* * *

Наутро все эти тревожные мысли и полуфантастические догадки показались мне нелепыми. Я спрашивала себя, зачем многие люди, включая меня, пытаются представить себе эту весьма заурядную историю, как некую таинственную загадку.

Ответ, казалось мне, был прост. Думая о таких старинных домах, как Маунт Меллин, люди часто внушают себе, что дома эти полны тайн, которые они могли бы поведать, если бы обладали даром речи. И поэтому, думая о многих поколениях людей, живших и, может, страдавших в этих старых стенах, они отдаются воле своего воображения. А когда хозяйка такого дома неожиданно и трагически погибает, им кажется, что ее призрак блуждает по дому и что она, хотя и умерла, все еще таинственно присутствует в нем. Но я-то, надеюсь, — все-таки разумная женщина. Элис погибла в железнодорожной катастрофе, и Элис больше нет.

Я посмеялась над собой за то, что позволила себе попасться в сеть этих нелепых домыслов. Разве Дейзи или Китти не объяснили мне, что голоса, которые я слышала по ночам, были всего лишь плеском волн в бухте? Нет, больше этими фантастическими бреднями я забивать себе голову не буду.

Моя комната была залита солнцем, и настроение этим утром было иным, чем прежде. Я чувствовала какой-то подъем и знала, почему. Причиной его был Коннан ТреМеллин. Не то чтобы он очень нравился мне, скорее наоборот, но он как будто бросал мне вызов, который я с радостью приняла. Я добьюсь успеха с Элвиан. Я не только превращу ее в образцовую ученицу, но и сделаю ее очаровательным, естественным и ласковым ребенком.

Я услышала звук конских копыт и подошла к окну. Внизу никого не было видно. Лужайка перед домом казалась еще зеленее, чем всегда, на ней сверкала утренняя роса. «Как же здесь красиво!» — подумала я. Пальмы придавали пейзажу какой-то тропический вид, а прозрачное голубое небо обещало, что день будет замечательным.

Я шире распахнула окно и, облокотившись о подоконник, любовалась лужайкой, напевая одну из песен, которые мы когда-то пели с сестрой. И вдруг из конюшни вышел Коннан ТреМеллин. Он успел меня увидеть прежде, чем я отпрянула от окна, чувствуя, что краснею оттого, что показалась ему в ночной рубашке и с заплетенными с ночи косами.

— Доброе утро, мисс Ли, — крикнул он весело.

Тут только я поняла, что слышала его лошадь. Интересно, он ездил на раннюю верховую прогулку или возвращался после ночи, проведенной вне дома? Я представила себе, что он навещал одну из тех злополучных «веселых дам», о которых я слышала, — если, конечно, таковые имелись поблизости. Меня разозлило то, что в нем не было и тени смущения, а я заливалась краской стыда.

— Доброе утро, — ответила я, и мой голос против моей воли прозвучал почти резко.

Он быстрым шагом шел к дому через лужайку, видимо, рассчитывая смутить меня еще больше, увидев мой ночной наряд с более близкого расстояния.

— Прекрасное утро! — воскликнул он.

— Чрезвычайно, — ответила я.

Я отошла от окна и услышала, как он крикнул:

— Привет, Элвиан! Ты тоже рано встала?

Я стояла на безопасном расстоянии от окна, но услышала, как Элвиан ответила на его приветствие. В ее голосе были та же нежность и та же грусть, которые я заметила накануне во время ее разговора с отцом. Я знала, что она была счастлива его видеть, что, услышав на улице его голос, она бросилась к окну, надеясь, что, заметив ее, он остановится, чтобы поболтать с ней.

Но он этого не сделал, а сразу вошел в дом. Я посмотрела на себя в зеркало. «Ужасный вид, — подумала я, — и к тому же неприличный».

Я надела халат и, повинуясь неожиданному импульсу, прошла через классную комнату в спальню Элвиан. Она сидела верхом на стуле и разговаривала сама с собой.

— Это совсем не страшно. Бояться совершенно нечего. Надо только крепко держаться, и тогда не упадешь.

Она была так сосредоточена на том, что делала, что даже не заметила моего появления. Несколько секунд я стояла молча, наблюдая за ней, потому что она сидела спиной к двери в классную комнату.

Я многое поняла в эти секунды. Ее отец был прекрасный наездник и хотел, чтобы его дочь освоила верховую езду. Но Элвиан, которая мечтала завоевать его одобрение, боялась лошадей.

Я хотела подойти к ней и сказать, что научу ее ездить верхом. Сама я ездила очень хорошо, потому что у нас в деревне всегда были лошади, и, начиная с пятилетнего возраста, мы с Филлидой участвовали в местных конных соревнованиях.

Но я сдержала себя, потому что уже начала понимать Элвиан. Она была несчастным ребенком. Случившаяся трагедия была для нее двойным ударом. Сначала она потеряла мать — а что может быть страшнее этого для ребенка, а потом убедилась в равнодушии отца, которого обожала.

Я тихо закрыла за собой дверь и вернулась к себе в комнату. Я взглянула на солнечные пятна на ковре, и мое хорошее настроение ко мне возвратилось. Я добьюсь успеха, я знаю. Если придется, я объявлю Коннану ТреМеллину войну ради счастья его дочери. Я заставлю его ею гордиться, заставлю уделять ей внимание, которое принадлежит ей по праву и в котором только совершенно бесчувственный человек может отказать.

* * *

Уроки в это утро шли трудно. Для начала Элвиан опоздала, потому что она завтракала с отцом. Я представила их сидящими за большим столом в комнате, которая, как мне сказали, использовалась в качестве столовой в отсутствие гостей. Ее называли малой столовой, но «маленькой» она была только по сравнению с другими апартаментами в Маунт Меллине. Он, наверное, читает газету или проглядывает свою почту, а Элвиан сидит в противоположном конце длинного стола, надеясь услышать хоть слово в свой адрес, которое он, в силу своего эгоизма, вряд ли ей подарит.

Мне пришлось послать за ней, что ей, конечно, очень не понравилось.

Я старалась сделать урок как можно интереснее, и, должно быть, мне это удалось, потому что, несмотря на свою неприязнь ко мне, Элвиан не смогла подавить свой интерес к истории и географии, которыми мы занимались в этот день.

Она ела ланч в обществе отца, а я — одна в классной комнате. После ланча я решила поговорить с Коннаном ТреМеллином.

Пока я думала, где искать его, он вышел из дома и направился в сторону конюшни. Я сразу пошла за ним и, дойдя до конюшни, услышала, как он приказывал Билли оседлать Ройал Рассета.

Он удивился, увидев меня, но улыбнулся, и я подумала, что он вспомнил, что последний раз видел меня в неглиже.

— А вот и мисс Ли, — произнес он.

— Я хотела бы поговорить с вами, — сказала я, — но, может быть, это неподходящий момент.

— Это зависит от того, как долго вы собираетесь говорить. — Он вытащил часы и, посмотрев на них, добавил: — я могу дать вам пять минут, мисс Ли.

Я знала, что Билли в конюшне слышит нас, и, если Коннан ТреМеллин собирался оскорблять меня, я не хотела бы, чтобы это происходило в присутствии кого-либо из слуг.

— Давайте пройдемся по этой аллее, мисс Ли, — предложил он. Крикнув Билли, что лошадь должна быть готова через пять минут, он пошел по дорожке, ведущей в сад, и я поспешила за ним.

— В юности, — сказала я, догнав его, — я почти постоянно была в седле. Мне кажется, Элвиан хочет научиться ездить верхом. Я прошу вашего разрешения на то, чтобы обучать ее.

— Я даю вам разрешение попробовать, мисс Ли, — ответил он.

— Кажется, вы сомневаетесь в успехе?

— Боюсь, что да.

— Я не понимаю, почему вы должны сомневаться в моей способности научить ее, еще не зная, как я умею ездить.

— О, мисс Ли, — сказал он почти насмешливым тоном, — я сомневаюсь не в вашей способности научить Элвиан, а в ее способности научиться.

— Вы хотите сказать, что кто-то уже учил ее и потерпел неудачу?

— Я сам учил ее и потерпел неудачу. Странно, чтобы ребенок до такой степени боялся лошади — обычно дети начинают ездить без всякого страха.

Он говорил почти резко, и выражение его лица было жестким. Мне хотелось крикнуть ему: «Что же вы за отец!» Я представила себе его уроки — полное отсутствие понимания и терпения, ожидание немедленных результатов. Неудивительно, что девочка была напугана.

Он продолжал:

— Есть люди, которые не способны научиться ездить верхом.

— Есть люди, которые не способны научить этому, — вырвалось у меня невольно.

Он изумленно уставился на меня, и я поняла, что никто в доме не осмеливался с ним так говорить. «Вот и все, — подумала я, — сейчас он мне скажет, что в моих услугах больше не нуждается и в конце месяца я должна буду уехать».

Я чувствовала, что он с трудом сдерживает свою ярость. Он не сводил с меня своих светлых глаз, выражение которых я не могла прочитать. Затем он отвернулся и посмотрел в сторону конюшни.

* * *

— Вам придется извинить меня, мисс Ли, — сказал он холодно и ушел.

Я пошла к Элвиан. Она была в классной комнате. Она посмотрела на меня угрюмо и одновременно вызывающе, и я поняла, что она знает, что я говорила о ней с ее отцом.

Я сразу заговорила о деле.

— Твой отец разрешил мне давать тебе уроки верховой езды, Элвиан.

В ее глазах мелькнул страх, и у меня упало сердце. Можно ли научить ездить ребенка, который так боится лошадей?

Не давая ей времени ответить, я продолжала:

— Мы с сестрой в твоем возрасте очень любили ездить верхом. Она на два года младше меня, и мы соревновались в верховой езде на конных праздниках в нашей деревне. Это было замечательно!

— Здесь тоже бывают такие праздники со скачками.

— Это очень интересно! А когда научишься, то сидишь в седле совершенно спокойно, и все получается легко.

Она немного помолчала и сказала:

— Я не смогу. Я не люблю лошадей.

— Не любишь лошадей! Они же самые ласковые существа на свете.

— Нет. Они меня не любят. Я ездила на Грей, и она понесла и не хотела останавливаться. Если бы Тэпперти не схватил ее за повод, она бы убила меня.

— Грей просто не подходящая для тебя лошадь. Тебе нужно начать с пони.

— А потом у меня была Баттеркап (кувшинка). Она, наоборот, не двигалась с места, когда я посылала ее. Она стояла и жевала кусты, и что бы я ни делала, она не слушалась.

Я рассмеялась, и она посмотрела на меня с ненавистью. Я поспешила объяснить ей, что лошадь всегда так себя ведет, пока не начинает понимать всадника. Поняв же его, она становится его другом.

Увидев грусть в ее глазах, я обрадовалась, потому что поняла, ее агрессивность происходила от одиночества и жажды любви.

— Давай попробуем, Элвиан, — сказала я, не обращая внимания на ее видимое нежелание. — Прежде чем начать ездить верхом, надо научиться любить свою лошадь. Тогда не будет страха, а как только пропадет страх, твоя лошадь полюбит тебя. Она будет знать, что ты — ее хозяйка, а лошади всегда нужен добрый, любящий хозяин.

Теперь она слушала меня с интересом.

— Если лошадь тебя понесла, как Грей, значит, она испугана. Она так же боится, как и ты, и именно так она выражает свой страх. Если ты боишься, то не должна дать ей это понять. Ты должна тихо сказать ей: «Все в порядке, Грей… Я с тобой». Ну а Баттеркап — просто старая вредина и лентяйка. Она знала, что ты не умеешь ею управлять, вот и делала, что хотела.

— Я не знала, что Грей боялась меня, — сказала Элвиан.

— Твой отец хочет, чтобы ты научилась ездить.

Я тут же поняла, что не надо было этого говорить, потому что это напомнило ей прежние ее страхи и унижение. В ее взгляде вновь появилось упрямство, и я ощутила новую волну раздражения против этого надменного человека, который был так безразличен к чувствам своего ребенка.

— Разве не здорово будет сделать ему сюрприз, удивить его? Представляешь, ты научишься ездить галопом и прыгать, и он вдруг увидит, как хорошо ты умеешь это делать.

У меня сжалось сердце, когда я увидела радость, которой осветилось ее лицо. Каким же бесчувственным должен быть человек, чтобы отказывать ребенку в любви, которая ему так нужна!

— Элвиан, — снова сказала я, — давай попробуем.

— Да, — ответила она, — давайте попробуем. Я пойду и переоденусь.

И тут я вспомнила, что у меня не было с собой костюма для верховой езды. Пока я жила в Лондоне у тети Аделаиды, у меня не было возможности ездить верхом, а мою старую амазонку так изъела моль, что я не взяла ее в Маунт Меллин.

Я сказала об этом Элвиан. Ее лицо погасло и тут же просияло.

— Пойдемте со мной, — сказал она с заговорщицким видом, и мне стало радостно от этой перемены в наших отношениях, которая означала начало нашей дружбы.

Пройдя через галерею, мы оказались в той части дома, которая, как сказала миссис Полгри, была не для меня. Элвиан остановилась перед какой-то дверью, и мне показалось, что она собиралась с духом, чтобы открыть ее. Наконец она распахнула ее и пропустила меня вперед.

Это была маленькая комната, видимо, гардеробная. В ней было зеркало в полный рост и стояли высокий шкаф для одежды, комод и дубовый сундук. Как и в большинстве комнат в доме, в ней было две двери. Вторая дверь была чуть приоткрыта, и, когда Элвиан подошла к ней и заглянула в смежную комнату, я последовала ее примеру.

Я увидела просторную, красиво обставленную спальню с голубым ковром на полу и голубыми же бархатными занавесями на окнах.

Элвиан, похоже, была недовольна моим интересом к этой комнате, потому что она быстро закрыла дверь ведущую в нее.

— Здесь куча всякой одежды, — сказала она. — В комоде и в шкафу. Наверняка где-нибудь есть и амазонка, которую вы можете взять.

Она подняла крышку сундука. Я была рада увидеть в ней возбуждение, которое показывало, что я нашла к ней подход и смогу завоевать ее расположение.

В сундуке были платья, нижние юбки, шляпы и сапожки.

Я достала черную дамскую шляпу, явно предназначенную для верховой езды. Я надела ее, и Элвиан рассмеялась. Этот смех меня очень тронул, потому что это был смех ребенка, который не привык смеяться и делал это почти виновато. «Я добьюсь того, чтобы она научилась смеяться часто и без всякого чувства вины!» — подумала я.

Она вдруг посерьезнела, как будто вспомнила, где находилась.

— Вы так… странно выглядите в ней, мисс, — сказала она.

Я подошла к зеркалу. Я действительно была не похожа на себя.

Мои глаза сияли, а волосы казались медными на фоне черной шляпы. Я решила, что я выглядела более привлекательной, чем всегда, и, видимо, это Элвиан имела в виду, когда сказала, что я выгляжу «странно».

— Совсем не похоже на гувернантку, — пояснила она. Она достала какое-то платье, и я увидела, что это была черная шерстяная амазонка элегантного покроя, с голубым воротником и такими же манжетами.

— Примерьте ее, — сказала Элвиан и после паузы добавила: — …нет, не здесь, а в вашей комнате.

Казалось, что ей не терпелось уйти из этой комнаты. Она схватила шляпу и выбежала в коридор. Я подумала, что она просто хотела скорее начать наш урок, а до чая оставалось уже не так много времени.

Я взяла платье и шляпу из рук Элвиан и отправилась к себе, чтобы примерить амазонку. Она была мне чуть тесновата, но я не была избалована дорогой одеждой и готова была примириться с этим, тем более, что на меня в зеркале смотрела совершенно другая женщина, которая понравилась мне еще больше, когда я надела шляпу.

Я побежала к Элвиан. Она уже переоделась в свою амазонку, и, когда она увидела меня, в ее глазах появился какой-то новый интерес.

Мы пошли в конюшню, и я попросила Билли седлать Баттеркап для Элвиан и какую-нибудь лошадь для меня, объяснив, что у нас будет урок верховой езды. Он уставился на меня с изумлением, но я велела ему поторопиться, так как у нас было мало времени.

Мы почти час провели в леваде, где я водила лошадь Элвиан на корде, и я почувствовала, что мы с Элвиан вступили в новую фазу отношений. Она еще не готова была признать это, но я знала, что больше она не считала меня врагом.

Целью моего первого урока было придать ей уверенность в себе, научить ее просто сидеть на лошади, разговаривать с ней. Я заставила ее откинуться назад на спину Баттеркап и посмотреть на небо, а затем полежать так с закрытыми глазами. Я научила ее садиться на лошадь и слезать с нее. Хотя кроме простого шага мы ничего не пробовали, Элвиан почти преодолела свой страх, что и было самым главным достижением.

Время пролетело так быстро, что я удивилась, увидев, что уже было полчетвертого, и мы едва успевали переодеться к чаю. Когда мы выезжали из левады, из высокой травы поднялась фигура, и к моему изумлению перед нами возник Питер Нанселлок.

Вместо приветствия он похлопал в ладоши и сказал:

— Вот и закончился первый урок, и, должен сказать, он был превосходен. Я не знал, — добавил он, обращаясь ко мне, — что искусство наездницы входит в число ваших достоинств.

— Вы наблюдали за нами, дядя Питер? — спросила Элвиан.

— Последние полчаса. У меня нет слов, чтобы выразить свое восхищение вами обеими.

Элвиан улыбнулась.

— Вам правда понравилось?

— Как бы мне ни хотелось сделать комплимент двум прекрасным дамам, — сказал он, прикладывая руку к сердцу и сгибаясь в элегантном поклоне, — я бы никогда не сказал им неправду.

— До настоящего момента, — сказала я язвительно.

Лицо Элвиан погасло, и я поспешно добавила:

— Нет ничего особенного в том, чтобы учиться ездить верхом. Тысячи людей занимаются этим ежедневно.

— Но это искусство никогда не преподавалось с таким изяществом и никогда не постигалось с таким терпением.

— Твой дядя — шутник, — сказала я Элвиан.

— Да, — ответила Элвиан с грустью, — я знаю.

— А нам с тобой пора возвращаться домой, а то мы опоздаем к чаю.

— Могу ли я надеяться, что меня пригласят на чай в классной комнате?

— Вы собирались нанести визит мистеру ТреМеллину? — спросила я.

— Я собирался выпить чаю с двумя леди.

Элвиан засмеялась, и я поняла, что она была небезразлична к легкомысленному шарму этого человека.

— Мистер ТреМеллин уехал сегодня утром, — сказала я, — и я не знаю, когда он вернется.

— И без кота мышам раздолье, — пробормотал он, нарочито смерив дерзким взглядом мой костюм.

— Поехали, Элвиан, а то мы опоздаем, — сказала я холодно.

Питер Нанселлок пошел за нами, и, когда мы доехали до конюшни, он отправился к дому. Мы слезли с лошадей, отдали поводья грумам и поспешили домой.

Я переоделась и, взглянув на себя в зеркало, увидела, как непривлекательно я выгляжу в своем сером повседневном платье. Злясь на самое себя, я взяла амазонку, чтобы повесить в шкаф, решив, что при первой возможности спрошу миссис Полгри, могу ли я пользоваться ею в дальнейшем.

Расправляя ее перед тем, как повесить, я увидела вышитое вдоль талии имя, которое заставило меня вздрогнуть: «Элис ТреМеллин». Наконец я поняла. Та комната была ее гардеробной, а другая, в которую я заглянула, — ее спальней.

Сердце мое стучало, как сумасшедшее. Я убеждала себя, что нелепо так реагировать, потому что нет ничего особенного в том, что Элвиан предложила мне амазонку своей матери. Где бы мы еще нашли подходящий костюм? И почему я не могу ею воспользоваться? Ей она теперь уже не нужна. А мне не привыкать носить одежду с чужого плеча.

Я решительно взяла амазонку и повесила ее в шкаф. Но волнение мое не проходило. «Она была бы только рада этому, — убеждала я себя. — Разве я не стараюсь помочь ее дочери?» Я пыталась себя успокоить, что было нелепо. Что случилось с моим здравым смыслом? Но что бы я ни говорила себе, я не могла не признаться себе в том, что предпочла бы, чтобы прежней владелицей этой злополучной амазонки был кто угодно, только не покойная Элис.

В дверь постучали, и вошла миссис Полгри. Ее появление меня обрадовало.

— Заходите, пожалуйста, — сказала я ей. — Я как раз хотела вас видеть.

Она с достоинством вплыла в мою комнату, я вдруг почувствовала к ней небывалую симпатию. Ее облик дышал такой обыденностью, что все мои неприятные мысли и болезненные фантазии улетучились сами собой.

— Я начала учить мисс Элвиан верховой езде, — сказала я торопливо, так как хотела разрешить вопрос с амазонкой до того, как она скажет мне о цели своего визита. — И поскольку у меня не было подходящего костюма, она дала мне амазонку своей матери. — Я подошла к шкафу и достала ее.

Миссис Полгри кивнула.

— Я ее только раз надела сегодня. Может быть, я не должна была этого делать?

— А хозяин дал вам разрешение на эти уроки?

— Да, я спросила его об этом.

— Ну тогда вам нечего волноваться. Он не станет возражать против того, что вы надеваете этот костюм. Я не вижу, почему бы вам не держать его у себя в комнате, при условии, что вы будете надевать его только для занятий с мисс Элвиан.

— Благодарю вас, вы меня успокоили.

Миссис Полгри одобрительно кивнула. Я поняла, ей понравилось, что я с ней посоветовалась.

— Мистер Питер Нанселлок внизу, — сообщила она.

— Да, мы видели его, когда возвращались домой.

— Хозяина нет дома, и мистер Питер попросил вас угостить его чаем — вместе с мисс Элвиан, конечно.

— А разве это будет прилично, ведь я…

— Да-да, это вполне прилично, мисс. Я уверена, что хозяин не стал бы возражать, тем более, что мистер Питер предложил это. Мисс Дженсен, пока была здесь, часто помогала принимать гостей. Я даже помню случай, когда ее пригласили к ужину в большой столовой.

— Надо же! — сказала я, надеясь, что мне удалось изобразить приличествующее случаю почтительное удивление.

— Видите ли, мисс, отсутствие хозяйки в доме создает некоторые трудности. И уж если джентльмен просит вас составить ему компанию… Нет, я не вижу ничего в этом плохого. Я сказала мистеру Нанселлоку, что чай будет сервирован в пуншевой комнате и что вы с удовольствием присоединитесь к нему и мисс Элвиан. Так вы не против?

— Нет, не против.

Миссис Полгри улыбнулась.

— Так вы спуститесь?

— Да, спущусь.

Она выплыла из моей комнаты так же величественно, как вошла в нее, а я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Это был поистине замечательный день!

* * *

Когда я вошла в пуншевую комнату, Элвиан там не было, а Питер Нанселлок сидел, развалившись, на одном из обитых гобеленом стульев. Он вскочил на ноги, как только увидел меня.

— Я в восторге, что вы пришли.

— Миссис Полгри сказала мне, что в отсутствие мистера ТреМеллина я должна исполнить роль хозяйки.

— Как это похоже на вас — тут же напомнить мне, что вы всего лишь гувернантка!

— Я сочла это необходимым, так как вы могли забыть.

— Вы — очаровательная хозяйка! А когда вы давали Элвиан урок верховой езды, вы выглядели еще менее похожей на гувернантку, чем когда бы то ни было.

— Это из-за амазонки. Чужие перья, так сказать. И фазан станет похож на павлина, если прицепит его хвост.

— Моя дорогая мисс Фазан, я не согласен. Не платье красит человека, а его манеры, не так ли? Позвольте вас спросить, пока нет Элвиан: что вы думаете о Маунт Меллине? Вы не собираетесь ли нас покинуть?

— Дело скорее в том, что Маунт Меллин думает обо мне, и желают ли те, от кого зависит, чтобы я здесь осталась.

— Да, а те, от кого это зависит, весьма непредсказуемы. Что вы думаете о старом Коннане?

— Эпитет, который вы употребили, неверен, а мое положение в доме не позволяет мне обсуждать мистера ТреМеллина.

Он весело рассмеялся, блеснув красивыми белыми зубами.

— Моя дорогая гувернантка, вы будете причиной моей смерти!

— Мне жаль это слышать.

— Хотя говорят, — продолжал он, — что умереть от смеха должно быть весьма приятно.

Эта шутливая перепалка была прервана появлением Элвиан.

— А-а, вот и наша маленькая леди собственной персоной! — воскликнул Питер. — Дорогая Элвиан, как мило, что ты и мисс Ли позволили мне выпить с вами чаю.

— Я не понимаю, почему вам так этого захотелось, — ответила Элвиан, — вы раньше никогда этого не делали… Только, когда здесь была мисс Дженсен.

— Тсс, ты выдаешь меня, — пробормотал он.

В этот момент появилась миссис Полгри в сопровождении Китти. Последняя поставила на стол поднос, а миссис Полгри зажгла спиртовку. Коробочка с заваркой стояла на подносе. Китти постелила скатерть на маленький стол и принесла пирожные и сэндвичи с огурцом.

— Мисс, вы сами заварите чай? — спросила миссис Полгри.

Я ответила, что сделаю это с удовольствием, и она подала знак Китти, которая стояла, уставившись на Питера Нанселлока, с видом язычника, поклоняющегося божеству. Китти с большой неохотой покинула комнату, и я подумала, что было жестоко отправлять ее. Мне показалось, что миссис Полгри тоже была неравнодушна к обаянию этого человека. Должно быть, потому, подумала я, что он так отличался от хозяина дома. Питер умудрялся польстить одним своим взглядом, и при этом он с одинаковой щедростью одаривал им всех присутствующих в комнате женщин: Китти, миссис Полгри, Элвиан и меня.

«Что ж, значит, грош цена его любезностям и взглядам», — подумала я с досадой, потому что у этого человека была способность заставить находящуюся в его обществе женщину почувствовать себя привлекательной. Деля эту способность на всех, он как бы обесценивал ее эффект.

Я заварила чай, и Элвиан вручила ему сэндвич.

— Какая роскошь! — воскликнул он. — Я чувствую себя султаном, которому прислуживают две прекрасные леди.

— Вы опять говорите неправду, — сказала Элвиан. — Среди нас нет ни одной леди, потому что я еще не выросла, а мисс — гувернантка.

— Какое святотатство, — пробормотал он, бросив на меня почти ласковый взгляд.

Мне стало неловко, и я поспешила сменить тему.

— Мне кажется, из Элвиан со временем выйдет хорошая наездница, как вы думаете?

Я заметила, с каким волнением девочка ждала его ответа.

— Вот увидите, она будет чемпионкой Корнуэлла!

Элвиан не могла скрыть своего удовольствия.

— И не забудь, — сказал он ей, погрозив пальцем, — кого ты должна будешь за это благодарить!

Взгляд, брошенный на меня Элвиан, был почти смущенным, и вдруг я почувствовала прилив радости. В этот момент мое недовольство жизнью почти забылось и я перестала завидовать моей очаровательной сестре. Сейчас я хотела быть только одним человеком, и этим человеком была Марта Ли, сидящая за чаем в пуншевой комнате с Питером Нанселлоком и Элвиан ТреМеллин.

Элвиан сказала:

— Только пока это секрет.

— Да, мы хотим сделать сюрприз ее отцу.

— Я буду нем, как могила.

— Почему говорят: «Нем, как могила?»

— Потому что мертвые не разговаривают, — ответил Питер.

— Но иногда из могил выходят призраки, — сказала Элвиан, оглядываясь через плечо.

— Мистер Нанселлок хотел сказать, что он сохранит наш секрет, — вмешалась я. — Элвиан, мне кажется, мистер Нанселлок хотел бы съесть еще сэндвич.

Она вскочила, чтобы подать ему блюдо. Мне было очень приятно видеть ее такой послушной и дружелюбной.

— Вы еще ни разу не навестили нас в Маунт Уиддене, мисс Ли, — сказал Питер. Хотя наш дом не такой старинный и большой, как этот, в нем очень хорошо, и к тому же моя сестра была бы очень рада, если бы вы с Элвиан нанесли нам визит. Почему бы вам не прийти как-нибудь к чаю?

— Я не уверена… — начала я.

— Что это входит в вашу компетенцию? Я скажу вам, как мы это устроим. Вы приведете Элвиан на чай в Маунт Уидден. Привести ее к нам и затем отвести домой — это то, что должна сделать гувернантка, не правда ли?

— Когда нам прийти? — спросила Элвиан.

— Когда вам угодно.

Я улыбнулась. Я знала, что это означает. Опять он говорил, лишь бы что-то сказать. На самом деле он вовсе не имел намерения приглашать меня на чай. Я представила себе, как он приходил сюда, чтобы пофлиртовать с мисс Дженсен, которая, судя по всему, была очень привлекательной женщиной.

Неожиданно открылась дверь, и в комнату, к моему большому замешательству, вошел Коннан ТреМеллин.

Я чувствовала себя так, как будто меня застигли за чем-то недозволенным — гувернантка, узурпировавшая роль хозяйки дома в отсутствие хозяина.

Я встала, и он улыбнулся мне.

— А для меня найдется чашка чаю, мисс Ли? — спросил он.

— Элвиан, — сказала я, — позвони, чтобы принесли еще чашку, пожалуйста.

Она тут же встала, чтобы сделать это, и я заметила, что манера ее изменилась. Теперь она была напряжена, ее желание угодить отцу сделало ее неловкой, и, вставая со стула, она опрокинула свою чашку. Ее лицо вспыхнуло от отчаянного смущения.

— Ничего страшного, — сказала я. — Позвони. Китти уберет это, когда придет.

Я знала, что Коннан ТреМеллин с интересом наблюдает эту сцену. Если бы я предполагала, что он так рано вернется, я бы вряд ли согласилась угощать Питера Нанселлока чаем в пуншевой комнате, в которой, как наверняка считал хозяин дома, я вообще не должна была находиться.

Питер сказал:

— Со стороны мисс Ли было очень мило выступить в роли хозяйки. Я попросил ее об этом, и она любезно согласилась.

— Безусловно, это было мило, — небрежно бросил Коннан ТреМеллин.

Вошла Китти, и я указала ей на чайную лужу и осколки на ковре.

— И, пожалуйста, принесите еще одну чашку — для мистера ТреМеллина, — сказала я ей.

Китти ухмылялась, я же не находила ситуацию забавной. Мне и так нелегко давалась роль хозяйки чайного стола, а с приходом хозяина дома я и вовсе почувствовала себя не в своей тарелке. Теперь и мне придется быть начеку, чтобы не разбить что-нибудь вслед за Элвиан.

— Много было дел сегодня, Коннан? — спросил Питер.

Коннан ТреМеллин начал рассказывать о своих делах, как бы давая мне понять, что мое дело — разливать чай, а не участвовать в разговоре. Все для того, чтобы я не возомнила себя настоящей хозяйкой, принимающей гостей. Я была не более чем прислугой высшего ранга.

Зачем только он пришел и испортил мне все удовольствие! Интересно, как он среагирует, когда я продемонстрирую ему его дочь в качестве искусной наездницы? Неужели сделает какое-нибудь обидное замечание и проявит свое обычное равнодушие?

«Бедная девочка! — думала я. — Ты пытаешься завоевать любовь человека, который не знает, что это такое. Бедная Элвиан… И бедная Элис».

Китти принесла чашку, и я налила ему чай.

— Элвиан, — сказала я, — передай, пожалуйста, своему отцу.

Она с радостью сделала это, и в ответ услышала небрежное «спасибо». Питер воспользовался паузой, чтобы втянуть меня в разговор.

— Мисс Ли и я встретились в поезде в день ее приезда, — сказал он.

— Вот как?

— Да. Хотя она, конечно, не знала тогда, как меня зовут. Я же сразу понял, кто она. По странному совпадению мы оказались в одном купе.

— Это очень интересно, — произнес Коннан так, как будто на самом деле в этом не было совершенно ничего интересного.

Я взглянула на часы и сказала:

— Я прошу извинить Элвиан и меня. Уже почти пять, и нам надо заниматься.

— И мы ни в коем случае не должны мешать этому, — сказал Коннан.

— Но неужели, — воскликнул Питер, — ради такого случая нельзя пренебречь правилом?

Элвиан с надеждой посмотрела на меня. Бедная девочка и терялась в присутствии отца, и не могла наглядеться на него.

— Я думаю, что это было бы крайне неразумно, — сказала я, поднимаясь со своего стула.

Элвиан взглянула на меня с неприязнью, и я подумала, что перечеркнула все, чего достигла в этот день.

— Пожалуйста, папа… — начала она.

Он бросил на нее строгий взгляд и сказал:

— Моя дорогая девочка, ты слышала, что сказала твоя гувернантка.

Элвиан вспыхнула, а я, стараясь не обращать внимания на ее несчастный вид, попрощалась с Питером Нанселлоком и пошла к двери.

В классной комнате Элвиан дала волю своей обиде.

— Ну почему вам нужно было все испортить! — воскликнула она.

— Испортить? — повторила я. — Все?

— Мы же могли заняться чтением в любое другое время, когда угодно, только не сейчас.

— Но по вашему расписанию мы должны заниматься чтением именно сейчас, с пяти до шести, а не когда угодно. — Мой голос прозвучал холодно, потому что я пыталась скрыть охватившие меня чувства. Мне хотелось сказать ей: «Ты любишь своего отца, ты жаждешь его похвалы. Но, дорогая девочка, ты не знаешь, как ее добиться. Я хочу помочь тебе, позволь мне помочь тебе». Но, разумеется, я ничего этого не сказала. Я никогда не была несдержанной в выражении своих эмоций, и сейчас было не время изменять себе.

— Иди сюда, — продолжала я. — У нас всего час, и мы не должны тратить ни минуты.

Она сидела за столом, надувшись, и даже «Записки Пиквикского клуба», которые я выбрала для чтения в этот день, не смогли исправить ее настроения.

Она вдруг посмотрела мне в лицо и сказала:

— Мне кажется, вы его ненавидите. Вы просто не можете находиться в одной комнате с ним.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь.

— Нет, понимаете. Вы знаете, что я говорю о папе.

— Какая чепуха, — пробормотала я, чувствуя, что краснею.

— Давай продолжим, мы теряем время.

Вечером, когда Элвиан легла спать, я пошла погулять в лесу. Этот лес стал для меня чем-то вроде убежища, где я могла остаться наедине со своими мыслями, обдумывая и события прошедшего дня, и дальнейший ход своей жизни.

Я внушила себе, что мне нужно забыть о Коннане ТреМеллине и стараться, по возможности, избегать его. Но это было нелегко, так как даже отсутствуя физически, он все равно занимал мои мысли.

Я оставалась в лесу до темноты. Вернувшись в свою комнату, я услышала от Китти, постучавшей ко мне в дверь, что хозяин дома хочет меня видеть.

Китти провела меня в библиотеку, где я никогда раньше не была. Она находилась в неизвестном мне крыле дома, и я вновь осознала, сколь огромен был Маунт Меллин. Апартаменты, через которые мы проходили, были еще более роскошно обставлены, чем комнаты, виденные мной до сих пор.

Китти открыла дверь в библиотеку и объявила:

— Мисс здесь, сэр.

— Спасибо, Китти. Проходите, пожалуйста, мисс Ли.

Он сидел у стола, заваленного книгами в кожаных переплетах и какими-то бумагами.

— Садитесь, пожалуйста, мисс Ли, — сказал он.

Я подумала: «Он узнал, что я надевала амазонку Элис, и пришел в ярость. Сейчас он мне скажет, что не нуждается больше в моих услугах».

— Я был удивлен, узнав сегодня, что вы уже успели раньше познакомиться с мистером Нанселлоком, — начал он.

— Да? — спросила я с неподдельным удивлением, так как ожидала совсем другого.

— Конечно, — продолжал он, — рано или поздно вы должны были бы с ним встретиться. И он, и его сестра — частые гости в этом доме, но…

— Но вы считаете, что ему необязательно встречаться с гувернанткой вашей дочери, — сказала я с вызовом.

— Обязательно это или нет, мисс Ли, решать вам или ему, — ответил он.

Я смутилась и попыталась загладить свою резкость:

— Я имею в виду, вы полагаете, что в качестве гувернантки я не должна быть на равной ноге с вашими друзьями.

— Я прошу вас, мисс Ли, не вкладывать в мои уста слова, которые я совершенно не собирался произносить. Выбор друзей — это исключительно ваше дело. Но ваша тетя в некотором смысле доверила вас моему попечению, и я попросил вас прийти сюда, чтобы дать вам совет относительно предмета, который, боюсь, может показаться вам чересчур деликатным.

Я покраснела, смущаясь еще больше от сознания того, что его наверняка забавляла эта столь неловкая для меня ситуация.

— Мистер Нанселлок имеет репутацию… Как бы это лучше выразиться… Человека, неравнодушного к чарам молодых леди.

— Боже мой! — воскликнула я невольно, не в силах скрыть своего крайнего смущения.

— Мисс Ли, — сказал он с улыбкой, и на мгновение его лицо приобрело почти ласковое выражение, — это всего лишь предупреждение.

— Мистер ТреМеллин, — сказала я, с трудом овладевая собой, — мне кажется, что я не нуждаюсь в подобных предупреждениях.

— Он очень хорош собой, — продолжал он тоном, в котором снова зазвучала ирония, — и пользуется репутацией обаятельного мужчины. До вас здесь была молодая леди по имени мисс Дженсен, которую он часто навещал. Мисс Ли, я прошу вас понять меня правильно. И еще: пожалуйста, не принимайте то, что говорит мистер Нанселлок, всерьез.

Я не узнала свой голос, когда я ответила ему:

— С вашей стороны очень любезно, мистер ТреМеллин, так заботиться о моем благополучии.

— Ну, разумеется, я должен о нем заботиться. Вы здесь для того, чтобы воспитывать мою дочь, следовательно, ваше благополучие меня непосредственно касается.

Он встал, и я последовала его примеру. Я поняла, что аудиенция закончена.

Он вдруг быстро подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

— Простите меня, — сказал он. — Я прямолинейный человек и не обладаю светским лоском, который столь заметен в мистере Нанселлоке. Я просто хотел вас по-дружески предупредить.

В течение нескольких секунд я смотрела в эти холодные светлые глаза, и мне показалось, что я увидела, пусть мельком, образ человека, скрывающегося за маской. В этот момент я вдруг еще острее осознала свое одиночество и трагедию людей, у которых нет никого, кто по-настоящему любил бы их и заботился о них. Меня охватила жалость к себе и к таким, как я. Я не знаю, почему я вдруг почувствовала ее именно в тот момент.

— Благодарю вас, — проговорила я и чуть не выбежала из библиотеки, торопясь вернуться в свою комнату, чтобы успокоиться и прийти в себя.

* * *

Каждый день мы с Элвиан проводили час в леваде, занимаясь верховой ездой. Наблюдая за девочкой, сидящей верхом на Баттеркап, я все больше убеждалась, что причиной ее прежних неудач и ее страха было нетерпение ее отца, потому что, хотя она и не была прирожденной наездницей, она была совсем не безнадежна.

Я узнала, что каждый год, в ноябре, в деревне устраивались конные соревнования, в которых любой местный житель — и ребенок, и взрослый — мог принять участие. Я сказала Элвиан, что она должна обязательно участвовать в одном из заездов для детей.

Мы с удовольствием строили эти планы, потому что знали, ее отец будет в числе судей, и представляли себе, как он изумится, когда вдруг окажется, что маленькая всадница, прискакавшая первой, — не кто иная, как его дочь! Эта мечта была у нас общей, хотя мотивы, двигавшие Элвиан, были более благородны, чем мои: ей хотелось добиться успеха из любви к отцу, я же хотела показать ему, что мне удалось то, в чем он, надменный Коннан ТреМеллин, потерпел неудачу.

Итак, каждый день я надевала амазонку Элис (меня перестало волновать, кому она раньше принадлежала, я настолько к ней привыкла, что считала ее своей) и мы отправлялись в поле, где я обучала Элвиан езде разными аллюрами.

Однажды, возвращаясь домой после того, как Элвиан попробовала свой первый галоп, мы вместе вошли в дом через парадный вход, где меня встречала миссис Полгри в день моего приезда в Маунт Меллин.

Как только мы оказались в холле, Элвиан побежала через него в ту дверь, через которую меня провела тогда миссис Полгри. Я пошла за ней и, выйдя из холла, почувствовала запах сырости и плесени и увидела, что дверь часовни приоткрыта. Подумав, что Элвиан спряталась от меня там, я вошла в часовню. Там было так холодно, что я дрожала, стоя на каменном полу и глядя на алтарь и скамьи.

Сделав несколько шагов по проходу в сторону алтаря, я вдруг услышала за собой, как кто-то охнул и с шумом вдохнул воздух.

— Нет! — произнес голос, искаженный ужасом до неузнаваемости.

На мгновение я словно окаменела от неожиданности, а когда обернулась, увидела Селестину Нанселлок.

Она была так бледна, что, казалось, вот-вот потеряет сознание. И тут я поняла, в чем дело. Она увидела меня в полумраке часовни в амазонке Элис, и ей на секунду почудилось, что это и была Элис!

— Мисс Нанселлок, — сказала я поспешно, чтобы успокоить ее, — у нас с Элвиан был урок верховой езды.

Она чуть покачнулась, а ее лицо приобрело сероватый оттенок.

— Простите, что я испугала вас, — продолжала я.

— Я подумала: «Кто это в часовне?» — сказала она почти резко. — Что это вам вздумалось сюда зайти?

— Я вошла в дом вместе с Элвиан. Она убежала от меня, и я решила, что она здесь.

— Элвиан? Да нет… сюда никто никогда не заходит. Это мрачное место, не правда ли?

— Вам, кажется, нехорошо, мисс Нанселлок. Хотите, я попрошу, чтобы вам принесли немного бренди?

— Нет-нет… не надо… со мной все в порядке.

Я набралась смелости и сказала:

— Вы смотрите на мой наряд. Это не моя амазонка. Я начала обучать Элвиан верховой езде, но у меня не было подходящего костюма. Это… амазонка ее матери.

— Понятно.

— Я спросила у миссис Полгри, и та сказала, но я могу ею воспользоваться для занятий с Элвиан.

— Конечно, почему бы и нет?

— Боюсь, что я напугала вас.

— О нет, глупости. Просто в этом полумраке все кажутся ужасно бледными, и вы, кстати, тоже, мисс Ли. Еще эти витражи, искажающие дневной свет… — она рассмеялась. — Пойдемте отсюда, мисс Ли.

Мы вернулись в холл и вышли из дома. Я заметила, что к ней вернулся ее нормальный цвет лица.

— Элвиан с удовольствием занимается верховой ездой? — спросила она. — Скажите, у вас наладились отношения с ней? Я заметила, что в начале она была настроена к вам враждебно.

— Это просто ее характер. Она испытывает изначальную враждебность по отношению к тому, кому должна подчиняться. Но я думаю, мы постепенно становимся друзьями, во многом благодаря этим урокам. Между прочим, это наш с ней секрет от ее отца.

На лице Селестины отразилось удивление, и я поспешила объяснить, что сами уроки не были тайной, так как он дал на них свое согласие, но успехи, достигнутые Элвиан, должны были стать для него сюрпризом.

— Понятно. Я только надеюсь, мисс Ли, что она не перевозбуждается в результате этих занятий.

— Перевозбуждается? Но почему? Она — нормальный ребенок, здоровый ребенок.

— Она очень нервная девочка. Я вообще не уверена, что у нее подходящий темперамент для того, чтобы быть хорошей наездницей.

— Она еще так мала, что у нас есть возможность влиять на формирование ее характера, а через него — на темперамент. Ей очень нравятся эти уроки, и она мечтает о том, чтобы сделать отцу приятный сюрприз.

— Я вижу, вы действительно становитесь друзьями. Я очень рада этому, мисс Ли. Но мне пора идти. Я как раз собиралась уходить, когда увидела, что дверь часовни приоткрыта.

Я попрощалась и поднялась к себе в комнату. Следуя своей установившейся здесь привычке, я подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

— Да, это могла бы быть Элис… — пробормотала я, — …если бы не лицо… — я полузакрыла глаза, пытаясь представить себе другое, незнакомое мне лицо.

Да… Это действительно должен был быть шок для Селестины…

Интересно, что сказал бы Коннан ТреМеллин, если бы узнал, что я разгуливаю в костюме его жены, пугая таких здравомыслящих особ, как Селестина Нанселлок. Думаю, ему бы это не понравилось.

Поскольку я хотела, чтобы наши с Элвиан уроки продолжались, я предпочла бы, чтобы этот эпизод в часовне остался для него неизвестным. Впрочем, мне почему-то казалось, что Селестина тоже предпочтет не упоминать о нем.

* * *

Прошла неделя. Наши занятия — как в классной, так и в поле для верховой езды — шли успешно. Дважды за эту неделю в Маунт Меллин наведывался Питер Нанселлок, но мне удавалось избежать встречи с ним. Я помнила предупреждение Коннана ТреМеллина и понимала, что оно не лишено оснований. Я сознавала, что Питер мне нравился и что я была недалека от того, чтобы начать ждать его посещений. А этого мне совсем не хотелось. Мне не нужны были предупреждения Коннана ТреМеллина, чтобы разобраться в том, что Питер Нанселлок — дамский угодник и волокита.

Вспоминая то, что я слышала о его брате Джеффри, я думала, что Питер, видимо, похож на него, а думая о Джеффри, я невольно вспоминала и печальную историю дочери миссис Полгри Дженнифер.

Меня пробрала дрожь при мысли о пропасти, в которую могут в любой момент ступить женщины, лишенные осмотрительности. У таких непривлекательных, как я, судьба невеселая, потому что их хлеб насущный зависит от прихоти других людей. Но еще ужаснее может стать удел красивой женщины, притягивающей к себе взгляды развратника — рано или поздно она может оказаться в положении, самый достойный выход из которого — самоубийство.

Увлекшись нашими уроками верховой езды и размышлениями о характере и личности отца Элвиан, я на какое-то время почти забыла о Джилли. Иногда она напоминала о себе своими песенками, которые я слышала, не видя саму девочку. Слыша ее пение, я говорила себе, что если она могла научиться петь, то может научиться и другим вещам.

Должно быть, я превратилась в настоящую фантазерку, потому что вслед за картиной, в которой Элвиан получала первый приз на соревнованиях, а Коннан ТреМеллин бросал на меня восхищенный и извиняющийся взгляд, я видела и другую картину: Джилли, сидящую рядом с Элвиан в классной комнате за уроками. Я как будто уже слышала шепот у себя за спиной: «Только мисс Ли смогла добиться этого. Она так хорошо управляется с детьми. Посмотрите, что она сделала для мисс Элвиан, а теперь вот и для Джилли…»

Но эти триумфальные видения были преждевременны, так как Элвиан все еще оставалась очень своенравным ребенком, а Джилли была все такой же неуловимой и странной.

Но, в общем, дни проходили более или менее мирно и спокойно, пока не произошли два события, которые вывели меня из душевного равновесия.

Первое из них было незначительным, но, тем не менее, воспоминание о нем долго преследовало меня.

Как-то раз я просматривала тетрадь для упражнений Элвиан, в то время как она сидела тут же за столом и писала сочинение. Я перевернула страницу тетради, и из нее выпал листок бумаги.

Он был весь покрыт рисунками. Я уже давно обнаружила у Элвиан способности к рисованию и собиралась поговорить о них с ее отцом. Сама я могла обучить ее только основам этого искусства, а девочка, по-моему мнению, заслуживала того, чтобы по-настоящему учиться рисованию.

Все рисунки на этом листке изображали лица, среди которых я узнала и свое собственное. Неужели у меня правда такой строго-благонравный вид? Надеюсь, что не всегда. Но, наверное, такой она меня видит. Там было и несколько рисунков ее отца, тоже вполне узнаваемых. Я перевернула листок. Другая сторона была заполнена изображениями лиц девочек. Я не могла понять, кто там был нарисован. Она сама? Нет… Это все-таки, скорее, Джилли, хотя похоже и на Элвиан. Я так пристально рассматривала рисунки, что не заметила, как Элвиан перегнулась через стол и вырвала у меня из рук листок.

— Это мое! — сказала она.

— А это, — ответила я строго, — проявление очень дурных манер.

— Вы не имели права подглядывать.

— Моя дорогая девочка, этот листок лежал в твоей тетради.

— Он не имел права там быть.

— Не надо злиться на листок бумаги. И я прошу тебя никогда не вырывать ничего у людей из рук. Это грубо и некрасиво.

— Извините, — пробормотала она, но в ее голосе все еще был вызов.

Я вернулась к проверке упражнений по арифметике. Последняя была слабым местом Элвиан — может быть, потому, что она уделяла больше времени рисованию лиц, чем примерам на сложение и вычитание. Почему она так рассердилась? И почему нарисованные ею лица были похожи одновременно и на Джилли, и на саму Элвиан?

— Элвиан, тебе нужно больше заниматься арифметикой, — сказала я. — Если бы твои примеры и задачки были так хороши, как твои рисунки, я была бы очень рада.

Она промолчала.

— Почему ты не хотела, чтобы я видела портреты, которые ты нарисовала? Я думаю, что некоторые из них очень удачны.

Она продолжала молчать.

— Особенно, — продолжала я, — портрет твоего отца.

Даже в такой момент упоминание об отце заставило ее улыбнуться.

— И рисунки девочек тоже очень хороши. Скажи мне, кого ты рисовала — себя или Джилли?

Улыбка словно застыла у нее на губах. И вдруг она спросила:

— А за кого вы их приняли, мисс?

— Ну дай мне еще раз взглянуть.

После некоторого колебания она протянула мне листок.

Я внимательно рассмотрела рисунки.

— Вот это может быть портрет как Джилли, так и твой.

— Значит, вы думаете, что мы похожи?

— Нет-нет. До этого момента я так не думала.

— А теперь думаете?

— Вы — ровесницы, а дети одного возраста часто имеют какие-то общие черты.

— Я не похожа на нее! — крикнула Элвиан. — Я не похожа на эту… идиотку!

— Элвиан, ты не должна называть ее так! Разве ты не понимаешь, что это грубо и зло?

— Но зато это правда! А я на нее ни капли не похожа. И не смейте говорить этого. Если вы опять это скажете, я попрошу папу отослать вас прочь! Он послушает меня… Если я попрошу его. Мне стоит только попросить его, и вас здесь не будет!

Она кричала, словно стараясь убедить самое себя в том, что между ней и Джилли не было ни малейшего сходства, и в том, что ей стоило только попросить о чем-либо отца и ее желание будет исполнено.

«Почему? — спрашивала я себя. — В чем причина этой яростной горячности?»

Она замолчала, но лицо ее было по-прежнему мрачным и непроницаемым.

Посмотрев на часы, я спокойно сказала:

— У тебя есть ровно десять минут, чтобы закончить сочинение.

Сама же я опять взяла тетрадь, делая вид, что мое внимание вновь сосредоточено на арифметических примерах.

* * *

Второе событие вывело меня из равновесия еще больше. Произошло оно в конце относительно спокойного дня, когда Элвиан уже спала, а я возвратилась со своей ежевечерней прогулки в лесу. Подойдя к дому, я увидела два стоящих перед ним экипажа. Один из них был мне хорошо знаком и принадлежал Нанселлокам, а второй я видела впервые. Это была элегантная коляска, украшенная фамильным гербом. Я стала было гадать, кому она принадлежит, но тут же напомнила себе, что меня это не касается, и быстро прошла в дом и поднялась к себе.

Вечер был теплый, и я села у окна, потому что спать мне еще не хотелось. Из одного из открытых окон внизу слышалась музыка, и я поняла, что Коннан ТреМеллин принимает гостей.

Я пыталась представить себе, что они делают и о чем разговаривают, сидя в одной из тех парадных комнат, в которых я никогда не была. «А почему ты, собственно, должна там бывать? — спрашивала я себя. — Ты всего лишь гувернантка». Но перед моим мысленным взором настойчиво появлялся Коннан ТреМеллин — стройный, элегантно одетый, сидящий за карточным столом или слушающий музыку со своими гостями.

Я узнала «Сон в летнюю ночь» Мендельсона и вдруг ощутила острое, почти непреодолимое желание оказаться там. По непонятной мне самой причине мне захотелось этого несравненно больше, чем хотелось в свое время бывать на вечерах, которые давали тетя Аделаида и Филлида. Но о том, чтобы спуститься в гостиную, и речи быть не могло, поэтому, не в силах сдержать своего любопытства, я позвонила, чтобы пришли Китти или Дейзи, зная, что они только рады будут рассказать мне о том, что происходит внизу.

На звонок пришла Дейзи. Вид у нее был необыкновенно возбужденный.

Я сказала ей:

— Мне нужна горячая вода, Дейзи. Не могла бы ты принести мне ее?

— Ну, конечно, мисс, — ответила она.

— Насколько я понимаю, в доме гости.

— О да, мисс. Хотя это ничто по сравнению с теми приемами, что у нас здесь бывали раньше. Но сейчас уж год прошел после смерти хозяйки, так что хозяин снова начнет принимать гостей. Так миссис Полгри говорит.

— А кто сегодня в гостях?

— А-а, во-первых, конечно, мисс Селестина и мистер Питер.

— Это я поняла — я видела их карету. — В моем голосе было возбуждение, из-за которого мне стало стыдно. Чем я лучше сплетницы-служанки!

— Да, но я вам скажу, кто еще приехал.

— Так кто же?

— Сэр Томас и леди Треслин.

Дейзи произнесла эти имена с таким заговорщицким видом, как будто приезд этих людей имел какое-то особое значение.

— Да? — сказала я, надеясь услышать что-нибудь еще.

— Хотя, по правде говоря, — продолжала Дейзи, — как считает миссис Полгри, сэру Томасу не по гостям разъезжать надо, а в постели лежать смирнехонько.

— А что, он болен?

— Да ему уж давно за семьдесят перевалило, и сердце у него слабое. Миссис Полгри говорит, что с таким сердцем можно когда угодно раз — и все, и помогать не надо! Не то чтобы…

Она вдруг остановилась и стрельнула в меня веселыми глазами. Мне не терпелось услышать продолжение, но просить ее о нем мне было не к лицу. К моему разочарованию, взгляд Дейзи погас, и она совсем другим уже тоном сказала:

— Ну, она-то — совсем другая птица.

— Кто — она?

— Да леди Треслин, конечно! Видели бы вы ее сейчас! Декольте аж досюда, а на плечах — такие цветы, умрешь! Уж она-то красавица из красавиц, и видно, что она только дожидается…

— Видимо, она моложе своего мужа?

Дейзи захихикала.

— Говорят, между ними сорок лет разницы, а ей бы хотелось притвориться, что и все пятьдесят.

— Мне кажется, она тебе не нравится.

— Мне-то? Ну так что ж, мне не нравится, а кое-кому нравится!

Сказав это, Дейзи разразилась чуть не истерическим смехом, и, глядя на ее обтянутую тесным платьем фигуру и слыша этот вульгарный хохот, я снова устыдилась того, что выслушивала сплетни служанки, и холодно сказала ей:

— Мне бы очень хотелось получить горячую воду, Дейзи.

Дейзи сразу словно проглотила свой смех и быстро вышла, оставив меня обдумывать ту картину, которая теперь уже довольно четко вырисовывалась в моей голове.

Уже умывшись и переодевшись на ночь, я все думала о том, что происходит в гостиной, из окна которой теперь доносились звуки шопеновского вальса. Его мелодия заставила меня на минуту забыть о том, кто я, и словно вынесла меня из моей скромной спальни, перенеся туда, где я так мечтала оказаться — в просторную гостиную, украшенную цветами, где я увидела себя такой, какой я хотела бы быть: красивой, остроумной, способной завоевать любовь своего избранника…

Меня поразила эта нелепая фантазия, возникшая в моем воображении под музыку Шопена. Какое отношение все это — гостиные, вальсы, цветы — имеет ко мне, простой гувернантке?

Я подошла к окну. Прекрасная теплая погода стояла уже так давно, что я была уверена, вот-вот она уступит место осенней сырости и туманам, а также сильным ветрам с юго-запада, которые, как выражался о них Тэпперти, были «кое-что».

Я чувствовала запах моря и слышала мягкий плеск волн в Меллинской бухте.

И вдруг я увидела свет в темной части дома, где никого не могло быть в этот час, и у меня побежали мурашки по спине. Я знала, что осветившееся вдруг окно принадлежало комнате, смежной с той, куда Элвиан привела меня тогда за амазонкой. Это было окно спальни ее матери.

Наружные шторы на окне были опущены, чего я раньше никогда не замечала. Я была уверена, что несколько часов назад они были подняты, так как, в силу появившейся у меня с некоторых пор привычки, я взглянула на эти окна, когда перед этим подходила к окну.

Шторы были из какого-то тонкого материала, поэтому через них был совершенно ясно виден свет, горящий в комнате. Это был слабый свет, но в его реальности сомневаться не приходилось. К тому же я видела, что источник света передвигается по комнате, как будто кто-то ходит по ней со свечой в руке.

Я стояла у окна, не в силах оторвать взгляда от этой таинственной и жутковатой картины, как вдруг за шторой появился силуэт. Это был силуэт женщины.

— Это Элис, — произнес рядом со мной чей-то голос, и я поняла, что сама невольно сказала это вслух.

«Боже мой, я брежу, — подумала я. — Мне все это кажется».

И тут я снова увидела силуэт женщины, стоящей за шторой. Я вцепилась дрожащими пальцами в кромку подоконника и, не отрываясь, смотрела на мелькавший огонек. Я уже готова была позвать Китти или Дейзи или самой броситься к миссис Полгри, но мысль о том, как глупо я буду выглядеть в их глазах со своими страхами и фантазиями, отрезвила меня. Я не двинулась с места, продолжая наблюдать за мерцающим за шторой светом.

Через некоторое время он погас, но я еще долго стояла у окна, вглядываясь в темноту. В гостиной по-прежнему играли вальсы Шопена, а я стояла на своем посту, пока не замерзла, но больше ничего уже не увидела.

Когда я легла в постель и после долгих стараний мне наконец удалось уснуть, мне приснилось, что в мою комнату входит женщина в черной амазонке с голубыми манжетами и говорит мне: «Меня не было в том поезде, мисс Ли. Подумайте, где я. Вы должны найти меня».

Даже сквозь сон я слышала шепот волн в бухте, а проснувшись, сразу подошла к окну и посмотрела в него. Уже почти совсем рассвело, и мне были хорошо видны окна комнат, чуть больше года назад принадлежавших Элис. Наружная штора спальни была поднята. Я отчетливо видела красивые занавеси из голубого бархата, висящие на окне.

* * *

Прошло около недели, прежде чем я наконец увидела Линду Треслин. Было начало седьмого. Мы с Элвиан отложили свои книги и пошли в конюшню взглянуть на Баттеркап, которая в этот день растянула сухожилие. У нее уже побывал ветеринар, который поставил ей припарки. Элвиан была по-настоящему огорчена, и меня это радовало, как и любое другое проявление ее добрых чувств.

— Не волнуйтесь, мисс Элвиан, — успокаивал ее Джо Тэпперти, — и недели не пройдет, как Баттеркап поправится, вот увидите! Джим Бонд — лучший лошадиный доктор во всем свете, уж вы мне поверьте.

Элвиан воспряла духом, и я сказала ей, что завтра она будет ездить на Черном Принце. Она обрадовалась, так как знала, что Черный Принц — серьезная лошадь, которой она должна будет показать все свое умение, и я с удовольствием отметила, что она совершенно избавилась от своего панического страха перед лошадьми.

Мы вышли из конюшни, и я взглянула на часы.

— У нас есть полчаса. Хочешь погулять по саду?

К моему удивлению она сказала, что хочет, и мы пошли по аллее.

Плато, на котором стоял Маунт Меллин, было примерно в милю шириной. Склон, спускавшийся к морю, был довольно крутой, но по нему было проложено несколько зигзагообразных дорожек, которые облегчали спуск. Садовники трудились здесь на совесть, и результатом их усилий и выдумки был действительно прекрасный парк, засаженный великим множеством разнообразных цветущих кустарников. В нескольких местах были устроены увитые зеленью беседки, окруженные высокими кустами роз. Даже теперь, в начале осени, воздух был наполнен их нежным ароматом.

Сидя в такой беседке, можно было любоваться морем, а позади нее открывался величественный вид на дом — эту громаду из серого гранита, стоящую на плоской вершине холма, словно неприступная крепость.

Мы спустились по одной из благоухающих розами дорожек, ведущих к морю, и оказались на уровне беседки, в которой неожиданно для нас обеих увидели двоих людей. Первой их заметила Элвиан, а затем и я, обернувшись на ее невольный возглас, увидела их. Они сидели, почти прижавшись друг к другу, на скамейке под увитым розами сводом беседки. У нее были темные, почти черные волосы, и она была невероятно хороша собой, с правильными, четко вылепленными чертами лица. Ее прическу покрывал прозрачный газовый шарф, усыпанный блестками. Мне пришло в голову, что она была похожа на персонаж из «Сна в летнюю ночь» — может быть, даже на Титанию, хотя я всегда представляла ее себе светловолосой. У нее был тот тип красоты, который притягивает к себе взгляды, как магнит иголки. На нее просто нельзя было не смотреть, хотелось вам этого или нет, ей просто нельзя было не восхищаться. Ее светло-лиловое платье из какого-то легкого материала, похожего на шифон, было заколото у ворота большой бриллиантовой брошкой.

Первым заговорил Коннан.

— Надо же, — сказал он, — вот и моя дочь со своей гувернанткой. Итак, мисс Ли, вы с Элвиан решили подышать воздухом?

— Да, сегодня замечательный вечер, — ответила я, пытаясь взять Элвиан за руку, чтобы уйти, но она вырвалась и подбежала к скамейке.

— Можно я посижу с тобой и леди Треслин, папа? — спросила она.

— Ты гуляешь с мисс Ли, не так ли? Тебе не кажется, что вы должны продолжить прогулку вместе, как вы ее начали?

— Да, — ответила я за нее. — Пойдем, Элвиан.

Коннан повернулся к леди Треслин.

— Нам невероятно повезло, что мы нашли мисс Ли. Она… достойна всяческого восхищения.

— Идеальная гувернантка в наше время? Надеюсь, что вы не преувеличиваете, Коннан, — сказала леди Треслин.

Мне стало ужасно неловко — я почувствовала себя лошадью, выставленной на обозрение покупателя, обсуждающего с владельцем ее достоинства. К тому же я была уверена, что он прекрасно понимал, что я должна была испытывать в этот момент, и наслаждался ситуацией. Иногда, как в этот момент, он казался мне по-настоящему неприятным человеком.

— Мне кажется, нам пора возвращаться, — сказала я холодно. — Мы просто вышли ненадолго прогуляться перед тем, как Элвиан ляжет спать. Идем, Элвиан, — добавила я, крепко взяв ее за руку.

— Но я хочу остаться и поговорить с тобой, папа!

— Но ты же видишь, что я занят. Как-нибудь в другой раз, детка.

— Нет, — сказала она, — сейчас… это очень важно.

— Это не может быть уж настолько важно. Давай обсудим это завтра.

— Нет… нет… сейчас! — в ее голосе зазвучали истерические нотки. Я никогда раньше не слышала, чтобы она так яростно противоречила ему.

Леди Треслин пробормотала, ни к кому не обращаясь:

— Я вижу, что Элвиан — очень упрямая особа.

— Мисс Ли разберется с этим, — ответил ей Коннан ТреМеллин холодно.

— Ну, разумеется. Идеальная гувернантка… — насмешка, прозвучавшая в ее голосе, меня так разозлила, что я грубо схватила Элвиан за руку и почти потащила ее за собой по дорожке.

Всю дорогу до дома Элвиан всхлипывала, но не проронила ни слова. И только, когда мы вошли в холл, она вдруг сказала:

— Я ненавижу ее! Вы ведь знаете, мисс Ли, что она хочет стать моей мамой?

Я промолчала, потому что боялась, что нас может кто-нибудь услышать. Когда же мы оказались в ее комнате, я закрыла дверь и сказала:

— Что за странные вещи ты говоришь! Как она может хотеть стать твоей мамой, если у нее есть муж?

— Он скоро умрет.

— Откуда ты можешь это знать?

— Все говорят, что они просто дожидаются, когда это случится.

Меня очень огорчило, что до ушей Элвиан доносятся эти циничные сплетни, и я решила поговорить об этом с миссис Полгри. Они должны думать, что говорить в присутствии девочки. Наверняка это Дейзи или Китти, или, может, Джо Тэпперти или его жена?

— Она все время здесь, — продолжала Элвиан. — Я не позволю ей занять мамино место. Никому не позволю.

— Не слишком ли ты переживаешь из-за этих нелепых фантазий? Я бы просила тебя никогда больше не передавать мне подобных сплетен. Они бросают тень на твоего отца.

Как всегда, упоминание об ее отце сыграло свою роль. Она задумалась, как будто переваривая мои слова. «Как же она любит его! — подумала я. — Бедная маленькая Элвиан, несчастный одинокий ребенок!»

Всего полчаса назад я жалела самое себя, стоя в прекрасном саду под насмешками этой красивой женщины, сидящей в беседке. Я говорила себе тогда: «Это несправедливо! Почему у одного человека есть все, а у других ничего нет? Может, и я была бы красивой в шифоне и бриллиантах. Пусть не такой красивой, как леди Треслин, но уж, конечно, я бы выглядела лучше, чем в моем бумажном платье, украшенном лишь скромной бирюзовой брошкой, что досталась мне от бабушки».

Но теперь я и думать забыла о жалости к себе и жалела только Элвиан, которой так не хватало любви и тепла.

* * *

Я уложила Элвиан спать и пошла к себе. Настроение у меня было подавленное. Я все время думала о Коннане ТреМеллине, сидящем в беседке с леди Треслин, пытаясь угадать, о чем они там разговаривали и, может, разговаривают до сих пор. Друг о друге? Конечно же, мы с Элвиан помешали им, нарушив их уединение. Что это могло быть, если не флирт! Мне была неприятна мысль о том, что Коннан ТреМеллин не гнушался интрижкой с женщиной, у которой был законный муж.

Я подошла к окну и, облокотившись на подоконник, стала смотреть в сад. Еще не совсем стемнело, но солнце уже скрылось за деревьями, и начинали сгущаться сумерки. Я взглянула на то окно, в котором я несколько дней назад увидела женский силуэт. Штора, как обычно, была поднята, и мне были видны голубые занавеси. Я пристально смотрела на них, как будто ожидая чего-то. Чего я ждала, я сама не знала. Может, я надеялась — и боялась, — увидеть в окне лицо или зовущий взмах руки? При свете дня мои фантазии казались мне смешными, но вечером, когда темнело, они приобретали пугающую осязаемость.

Вдруг занавеси шевельнулись, и я поняла, что в комнате кто-то есть.

Я до сих пор не понимаю, что на меня нашло в тот вечер. Возможно, причиной было унижение, которое я пережила в обществе Коннана ТреМеллина и леди Треслин и которое странным образом придало мне смелость. Не знаю. Но как бы то ни было, я выскользнула из своей комнаты и пошла в то крыло дома, где была спальня Элис. Я знала, что если кто-нибудь застанет меня там, мне нелегко будет объяснить, что я делаю там, где мне бывать не положено. Но в этот момент мне было все равно. Мысли об Элис преследовали меня, и, если с ее смертью была связана какая-то тайна, я была готова попытаться раскрыть ее любой ценой.

Я быстро прошла по галерее и тихонько постучала в дверь спальни Элис. За ней было тихо, и в этой тишине мое сердце стучало, как кузнечный молот. Я отворила дверь и вошла, остановившись у порога. В первый момент я никого не увидела, затем я заметила, как дрогнули занавеси на окне. За ними кто-то прятался.

— Кто здесь? — спросила я решительно, стараясь скрыть свой страх.

Ответа не последовало, я подошла к окну и, отдернув занавеси, увидела прятавшуюся за ними Джилли. Веки ее синих глаз трепетали — бедняжка была напугана еще больше меня. Я протянула к ней руку, но она отпрянула от меня к окну.

— Не бойся, Джилли, — сказала я мягко. — Я тебе ничего плохого не сделаю.

Она продолжала смотреть на меня, и я спросила:

— Скажи мне, что ты здесь делаешь?

Она молчала. Ее взгляд оставил мое лицо и начал блуждать по комнате — словно в поисках кого-то, кто мог ей помочь. На секунду мне почудилось, что она действительно видела кого-то, кого не видела я.

— Джилли, — сказала я, — ты же знаешь, что ты не должна быть в этой комнате, правда?

Она отодвинулась от меня еще дальше, и я повторила свои слова. Тогда она кивнула и тут же помотала головой, как бы говоря «нет».

— Я сейчас отведу тебя в свою комнату, и мы поговорим.

Я обняла ее за плечи. Она вся дрожала. Я подвела ее к двери, и у самого порога она вдруг оглянулась через плечо и закричала:

— Мадам, вернитесь! Мадам, идите сюда… сейчас!

Я вывела ее из комнаты, закрыла дверь и повела ее к себе, не обращая внимания на ее молчаливое сопротивление.

Оказавшись с ней в своей спальне, я закрыла за нами дверь и встала к ней спиной, глядя на Джилли. У нее дрожали губы, но она молчала.

— Джилли, — начала я, — ты должна понять, что я хочу быть твоим другом. — В ее глазах по-прежнему не отражалось ничего, кроме испуга, и я сказала наудачу, по какому-то наитию:

— Я хочу дружить с тобой так, как дружила миссис ТреМеллин.

Она вздрогнула, и в глазах ее промелькнуло осмысленное выражение.

И тут я поняла, что случайно сделала еще одно открытие. Элис была добра к этой бедной девочке.

— Ты пошла туда, чтобы искать миссис ТреМеллин, ведь правда?

Она кивнула.

У нее был такой несчастный вид, что я не могла удержаться и, встав рядом с ней на колени, обняла ее.

— Ее нельзя найти, Джилли. Она умерла, и нет никакого смысла искать ее в доме.

Джилли кивнула, но я не поняла, что это должно было означать: то ли она соглашалась со мной, то ли, наоборот, хотела сказать, что была уверена в том, что она сможет найти Элис в доме.

— Поэтому мы должны попробовать забыть о ней, разве нет, Джилли?

Она опустила веки, пряча от меня глаза.

— Мы будем с тобой друзьями, — продолжала я. — Я очень этого хочу. Ведь, когда мы подружимся, тебе уже не будет одиноко, правда?

Она опять кивнула и внимательно посмотрела на меня. Она перестала дрожать, и я была уверена, что она меня уже не боялась.

Вдруг она выскользнула из моих рук и побежала к двери. Я не пыталась остановить ее, и, когда она открыла дверь и оглянулась на меня, на ее губах была робкая улыбка. Через мгновение она скрылась за дверью.

Итак, Элис была добра к Джилли — это был новый штрих к ее портрету, который постепенно вырисовывался у меня в голове.

Я снова подошла к окну и посмотрела на то окно, вспоминая вечер, когда я увидела в нем чей-то силуэт. Сегодняшнее присутствие Джилли в комнате Элис не объясняло увиденного мною тогда. Фигура, чьи контуры я увидела через штору, не была детской. В тот вечер там был не ребенок. Это была взрослая женщина.

Пусть Джилли и пряталась иногда в комнате Элис, тень, брошенная пламенем свечи на оконную штору, принадлежала не ей.

* * *

На следующий день я была приглашена миссис Полгри на чай в ее комнате. Точнее, я напросилась к ней сама, что мне надо обсудить с ней кое-что очень важное. Она была польщена, и я поняла, что гувернантка, спрашивающая у нее совета, приближалась в ее глазах к идеалу.

— Я буду рада уделить вам час своего времени и угостить вас чашечкой своего лучшего Эрл Грея, — сказала она мне.

Разлив чай, она посмотрела на меня с несвойственным ей добродушием и спросила:

— Ну и что же вы такое хотели обсудить со мной, мисс Ли?

— Я немного обеспокоена, — сказала я, помешивая свой чай, — одной репликой Элвиан. Боюсь, что до нее доходят сплетни, совершенно не подходящие для ее ушей.

— Думаю, что и для наших с вами тоже, — произнесла миссис Полгри, и я заподозрила, что в этом замечании была некоторая доля лицемерия.

Я рассказала ей о нашей прогулке в саду и встрече в беседке.

— И после этого, — продолжала я, — Элвиан произнесла слова, которые меня поразили. Она сказала, что леди Треслин надеется стать ее мамой.

Миссис Полгри покачала головой и сказала:

— Как насчет ложечки виски в чай, мисс? Это очень поднимает настроение.

Мне совершенно не хотелось виски, но я поняла, что не должна отказываться составить ей компанию.

— Если только чуть-чуть, миссис Полгри, совсем маленькую ложечку, пожалуйста.

Она отперла буфет, достала бутылку и отмерила виски еще более тщательно, чем отмеряла заварку из своей заветной коробочки. «Интересно, какие еще «сокровища» хранятся в ее буфете?» — подумала я.

— Боюсь, что вас шокирует то, что я вам скажу, мисс, — начала она.

— Я готова к этому, — ответила я.

— Так вот, сэр Томас Треслин, — очень старый человек, и не так давно он женился на этой молодой женщине. Говорят, она была актрисой в Лондоне. Сэр Томас как-то поехал туда по своим делам и вернулся с женой. Представляете, какого шуму наделала эта история, а главное, сама новая леди Треслин в нашей округе!

— Да, уж могу себе представить.

— Некоторые считают ее самой красивой женщиной в стране.

— В это тоже нетрудно поверить.

— Да, но известно ведь, что по-настоящему красив лишь тот, кто красиво поступает.

— Это правда, но поступки поступками, а красивая женщина есть красивая женщина.

— Вот именно, а мужчины из-за них теряют голову. Вот и наш хозяин не без слабостей, — как бы с неохотой призналась миссис Полгри.

— Какие бы сплетни про это не ходили, я не могу допустить, чтобы они достигали ушей Элвиан.

— Я вас понимаю, мисс. Но сплетников молчать не заставишь, а у девочки уши — как у зайца.

— Вы не думаете, что это Китти с Дейзи болтают при ней?

Миссис Полгри наклонилась ко мне, и я ощутила запах виски из ее рта. Неужели и от меня сейчас пахнет виски?

— Все болтают, мисс.

— Понятно.

— Кое-кто говорит, что они не из тех, кто стал бы дожидаться, пока их благословит священник.

— Может быть, и так.

Я чувствовала себя ужасно. Как все грязно, отвратительно! И как же можно было посвятить в это ребенка, да еще такого чувствительного, как Элвиан!

— Хозяин по натуре человек импульсивный и по-своему неравнодушен к женщинам.

— Значит, вы думаете…

Она кивнула с серьезным видом.

— Когда умрет сэр Томас, в этом доме появится новая хозяйка. Они только и ждут, когда его не станет. Вот и миссис ТреМеллин… Ее уже нет в живых.

Я не хотела задавать вопрос, который сам собой возник в моей голове после этих слов, но, казалось, какая-то сила заставила меня произнести его:

— А… когда миссис ТреМеллин была жива, мистер ТреМеллин тоже встречался с леди Треслин?

Миссис Полгри медленно кивнула.

— Он часто навещал ее. Это началось чуть ли не как только она приехала. Иногда он уезжает верхом на ночь глядя, и мы до утра его не видим. Но ведь он хозяин здесь, и это его дело, как жить. Наше дело готовить еду, вытирать пыль, вести хозяйство или учить его дочь — кому что положено по службе. Вот и все.

— Значит, вы думаете, что Элвиан всего лишь повторяет то, что всем известно? Когда сэр Томас умрет, леди Треслин станет ее новой мамой.

— Некоторые из нас думают, что так оно и будет, и кое-кому это даже придется по душе. Ее светлость не из тех, кто будет захаживать на половину слуг и вмешиваться в хозяйственные дела. А что до меня, так по мне уж лучше, если хозяин, которому я служу, живет в законном браке, чем в грехе, уверяю вас. Да и для всех нас это лучше.

— А не могли бы мы внушить девушкам, чтобы они не болтали об этом при Элвиан?

— Это все равно, что запретить кукушке куковать весной. Их хоть излупи до синяков, а они все равно будут языком трепать. Это у них в крови. И они не хуже других девушек, которых в наше время можно найти.

Я понимающе кивнула, но думала я в этот момент об Элис, на глазах которой развивались отношения между ее мужем и леди Треслин.

Ничего удивительного в том, что она была готова убежать из дома с Джеффри Нанселлоком.

«Бедная Элис! — подумала я. — Нелегко тебе было быть женой такого человека».

Миссис Полгри была в таком общительном настроении, что я решила поговорить с ней и на другую интересующую меня тему.

— Вы никогда не думали о том, чтобы научить Джилли грамоте? — спросила я.

— Джилли! Да какой в этом толк? Вы ведь, должно быть, заметили, мисс, что она немного не в себе, — ответила миссис Полгри, постучав пальцем себе по лбу.

— Она же так часто поет. Раз она смогла выучить слова песен, то она сможет выучить и другие вещи.

— Она странная девочка. Может, это оттого, как она появилась на свет. Я не очень-то люблю говорить об этом, но вы ведь, наверное, уже слыхали о моей Дженнифер. — Голос миссис Полгри слегка дрогнул. — Иногда я думаю, что на Джилли лежит проклятие. Мы не хотели ее… Она совсем еще крошкой была, всего два месяца ей было, когда Дженнифер не стало, Прилив выбросил ее на берег спустя два дня. Ее нашли в Меллинской бухте.

— Я очень сочувствую вам, — мягко сказала я.

Миссис Полгри покачала головой, как бы стряхивая с себя нахлынувшие воспоминания.

— Ее не стало, но была Джилли. И с самого начала было видно, что она не такая, как все дети.

— Может, она чувствовала, что произошла трагедия, — вставила я. Миссис Полгри посмотрела на меня почти высокомерно.

— Мы делали для нее все, что могли, — я и мистер Полгри. Он души в ней не чает.

— Сколько ей лет? Она, должно быть, почти ровесница Элвиан.

— Родилась на несколько месяцев позже, чем мисс Элвиан. Они играли вместе, ведь все-таки жили в одном доме и были одногодки. Потом произошел несчастный случай… ей было тогда без малого четыре года.

— Что за несчастный случай?

— Она играла на подъездной аллее, недалеко от ворот, а хозяйка ехала по аллее верхом. Она была очень хорошей наездницей, хозяйка-то. Джилли выскочила на аллею из кустов прямо перед носом лошади, ну и та задела ее копытом. Джилли отлетела в сторону и упала, ударившись головой. Счастье, что не убилась насмерть.

— Бедная Джилли, — сказала я.

— Хозяйка — та уж так огорчилась, так огорчилась. Винила себя, хотя ее вины-то вовсе не было. Джилли должна была знать, что делает. Ей столько раз говорили, что на дороге надо быть осторожней. А она, небось, за бабочкой погналась и обо всем забыла. Она вечно возится со всякими птичками, цветами, насекомыми… Хозяйка после того случая с ней нянчилась чуть не больше, чем с миссис Элвиан, а уж Джилли-то ходила за ней хвостом и места себе не находила, когда она уезжала куда-нибудь.

Миссис Полгри налила себе еще чашку чая и хотела налить и мне, но я отказалась. Она же снова добавила в свой, чай виски и продолжала:

— Джилли родилась в грехе. Она не имела права на свет появляться. Похоже, Бог ее и наказывает — говорят ведь, что грехи отцов падают на детей.

Меня вдруг охватила ярость. Меня всегда возмущали эти дикие предрассудки ограниченных людей. Мне захотелось ударить эту женщину, которая могла спокойно сидеть и попивать чай с виски, рассуждая о беде своей внучки как о наказании божьем. Я была поражена невежеством этих людей, которые были неспособны увидеть связь между «странностью» Джилли и травмой, которую она получила при падении, а вместо этого считали, что ее наказывает Бог за грехи ее родителей.

Но я ничего этого не сказала, потому что не хотела восстанавливать против себя миссис Полгри. Если я хотела чего-то добиться в этом странном доме, мне нужны были союзники, а не враги. А я хотела добиться многого — найти ключ к Джилли и смягчить душу и нрав Элвиан. Я вдруг поняла, что люблю детей, — никогда раньше, до приезда в Маунт Меллин, я не знала этого, может быть, потому, что просто никогда не имела с ними дела.

Была и еще одна причина, по которой я стремилась сосредоточить свое внимание на Элвиан и Джилли: забота о них отвлекала меня от неприятных мыслей о Коннане ТреМеллине и леди Треслин. Я не могла думать о них без гнева, который тогда объясняла себе отвращением к их постыдному поведению.

* * *

В эти дни в доме царило необычайное возбуждение. Дело в том, что в Маунт Меллине должен был состояться бал — первый со времени смерти Элис. Целую неделю все разговоры в доме вертелись вокруг бала. Мне с трудом удавалось сосредоточить внимание Элвиан на уроках, и я постоянно натыкалась на Китти и Дейзи, вальсирующих в коридорах в объятиях друг друга.

Садовники трудились в эти дни, не покладая рук. Они должны были украсить бальный зал и гостиные цветами из оранжереи. У всех в доме прибавилось забот. Гостей ожидалось много, так как приглашения на бал были разосланы по всей округе.

— Я не понимаю, — сказала я Элвиан, — почему ты так взбудоражена, ведь ни ты, ни я на бал не идем.

— Когда моя мама была жива, у нас очень часто были балы, — заговорила Элвиан с мечтательным видом. — Она так любила их и так хорошо танцевала. Она всегда заходила ко мне перед балом показаться в своем бальном платье. Она была такая красивая… А потом она отводила меня в солярий, и я сидела там в нише за занавесками и смотрела вниз, на зал, через потайное окошко.

— Что за потайное окошко? — спросила я.

— А-а, вы не знаете, — она посмотрела на меня почти торжествующе. Я думаю, ей было приятно убедиться в том, что ее гувернантка, которая вечно поражается ее невежеству, может сама чего-то не знать.

— Я много чего не знаю об этом доме, — ответила резко. — Я, наверное, и трети его не видела.

— Да, вы не видели солярий, — согласилась она. — В этом доме несколько потайных окошек, или глазков. Ой, мисс, как же вы не знаете, что такое потайные окошки? Они есть во многих старинных домах. Даже в Маунт Уиддене есть одно. Мама мне рассказывала, что в старые времена, когда считалось, что дамам неприлично участвовать в пиршествах, они сидели около таких глазков в потолке или в стене и наблюдали за тем, как пируют мужчины. Смотреть им разрешалось, а присутствовать там было нельзя. В часовне у нас тоже есть что-то вроде такого потайного окошка. Оно выходит в маленькую потайную комнату за стеной часовни. Мы называем ее «тайник прокаженных». Им ведь нельзя было заходить в церковь, зато они могли подсматривать в глазок. Так вот, когда начнется бал, я пойду в солярий и буду смотреть оттуда вниз, на зал, где будут танцевать. Вы тоже должны пойти со мной, мисс, пожалуйста, давайте пойдем вместе!

— Посмотрим, — сказала я.

* * *

В день бала, когда начали прибывать гости, я не смогла удержаться и подошла к окну своей комнаты, чтобы полюбоваться на них. Подъездная аллея была забита экипажами, а платья, которые мне удалось увидеть, вызывали у меня приступ зависти.

Танцы должны были происходить в центральном холле, который в старину был пиршественным залом. Я заглянула туда днем по настоянию Китти, которая сказала мне:

— Вы обязательно должны посмотреть на эту красоту, мисс. Мистер Полгри там, как цербер, сторожит свои цветы. Он убьет нас, если с ними что-нибудь случится до приезда гостей.

И правда, зал был удивительно красив. Потолочные балки были увиты зеленью — по старому корнуэлльскому обычаю, как сообщила мне Китти, повсюду стояли горшки и кадки с цветами из оранжереи и огромные восковые свечи в старинных канделябрах. Я представила себе, как все это будет выглядеть вечером, когда свечи будут гореть, освещая танцующие пары в бальных туалетах и отражаясь в бриллиантовых украшениях дам.

Как мне хотелось быть среди них! Одной из этих дам в прекрасном вечернем платье с живыми цветами и драгоценностями… Китти начала кружиться по залу под воображаемую музыку, забыв обо всем вокруг, как и я, представляя себя на балу.

Нет, хватит об этом думать! Это глупо и унизительно. Выходит, я совсем не лучше Китти.

Я повернулась и вышла из зала, но в горле у меня был комок, и мне хотелось плакать.

В этот вечер Элвиан и я ужинали вместе в классной комнате. Ее отец был занят с гостями, поэтому она не могла ужинать с ним в малой столовой, как в обычные дни.

— Скорее заканчивайте, мисс, — поторопила меня Элвиан. — Не забывайте, что мы идем в солярий.

— Я надеюсь, твой отец разрешил тебе это.

— Мисс, я всегда подсматриваю из солярия. Все это знают. Мама даже иногда поглядывала вверх и махала мне. — Ее лицо погрустнело. — Сегодня я буду представлять, что она там… Несмотря ни на что… Как будто она там танцует вместе со всеми. Мисс, как вы думаете, люди иногда возвращаются после того, как умрут?

— Что за невероятный вопрос! Конечно, нет.

— Значит, вы не верите в призраков. А некоторые люди верят и говорят, что они их видели. Значит, они лгут, когда так говорят?

— Я думаю, что люди, которые говорят это, просто стали жертвами собственного воображения.

— И все же, — продолжала она мечтательно, — я буду представлять себе, что она там танцует… Может, если я буду очень сильно представлять, я ее правда увижу. Может, я тоже стану жертвой своего воображения.

Я ничего на это не ответила, потому что мне было не по себе.

— Если она все-таки вернется, — размышляла вслух Элвиан, — она обязательно придет на бал, потому что она больше всего на свете любила танцевать… Мисс, — сказала она, словно вспомнив вдруг о моем существовании, — если вы не хотите идти со мной в солярий, я могу пойти одна.

— Я пойду с тобой, — ответила я, — только сначала закончим ужин.

* * *

Идя с Элвиан по галерее, поднимаясь по каменным лестницам и проходя через неизвестные мне комнаты, я, в который уже раз, поражалась тому, сколь огромен был этот дом и как мало я о нем знала. Наконец мы пришли в солярий. Часть его крыши была стеклянной, и я поняла, почему он так назывался.

На стенах висели прекрасные гобелены, изображающие сцены восстания Кромвеля и реставрации: казнь Карла Первого, возвращение в Англию Карла Второго, его коронация и посещение им судостроительных верфей.

— Не тратьте время на гобелены, мисс. Мама так любила здесь бывать. Она говорила, что отсюда видно все, что происходит внизу. Здесь два потайных окошка. Мисс, ну что же вы, разве вы не хотите их увидеть?

А я смотрела на изящный письменный стол, диван и стулья с золоченными спинками и представляла себе, как она сидела здесь, разговаривая со своей дочерью, — умершая уже Элис, которая, казалось, становилась для меня все более и более живой и реальной с каждым днем.

В обоих концах вытянутой в длину комнаты были высокие окна, завешенные парчовыми шторами. Такие же шторы закрывали, как я подумала сначала, двери — по одной в каждой стене солярия.

Элвиан скрылась за одной из этих штор и позвала меня оттуда. Пойдя на ее зов, я оказалась в алькове и вместо двери увидела звездообразное отверстие в стене. Хотя оно было довольно большое, оно было так хитроумно украшено каменной резьбой, что его можно было заметить, только зная, что оно там есть.

Я посмотрела в него и поняла, что оно выходит в часовню. Мне была отчетливо видна та ее часть, где был алтарь.

— Мама мне рассказывала, что раньше, в старые времена, если кто-нибудь из семьи или слуг был болен и не мог идти на службу в часовню, они приходили сюда, чтобы здесь молиться, наблюдая за всем сверху. В доме раньше был свой священник. Это мне уже не мама сказала. Она не так уж хорошо знала историю дома. Это мне говорила мисс Дженсен. Она ужасно много знала о нашем доме. И она любила приходить сюда и смотреть через глазок. И часовня ей тоже очень нравилась.

— Тебе было жаль, что она уехала?

— Да. А еще одно окошко — в другой стене. Из него виден большой холл, где сегодня танцуют.

Она подошла к шторам, висящим на другой стене комнаты, и отдернула их. За ними оказалось такое же отверстие в форме звезды.

Я взглянула вниз, на зал, и у меня перехватило дыхание от великолепной картины, которая мне открылась. На украшенном цветами помосте сидели музыканты, а гости в великолепных нарядах стояли и прогуливались по залу, разговаривая. Их было очень много, и до нас доносился гул их голосов. Элвиан, затаив дыхание, стояла рядом со мной. Ее глаза искали кого-то в этой толпе. Мне стало не по себе от того выражения напряженного ожидания, которое я увидела на лице девочки. Неужели она действительно верила в то, что Элис восстанет из могилы, потому что она так любила танцевать?

Мне захотелось обнять ее и притянуть к себе. «Бедная девочка, — подумала я, — несчастный, одинокий, потерянный ребенок!»

Но, конечно, я не сделала этого. Я знала, что Элвиан моя жалость не нужна.

Я увидела внизу Коннана ТреМеллина, занятого разговором с Селестиной Нанселлок. Питер тоже был там. Наблюдая за ними, я решила для себя, что если Питер Нанселлок был самым красивым мужчиной из тех, кого я видела в зале, Коннан был, несомненно, самым элегантным. Я мало кого знала из собравшихся внизу, но не узнать леди Треслин я, конечно, не могла. Даже в этой блестящей толпе она выделялась своей удивительной красотой. На ней было платье из огненного шифона, и я подумала, что редкая женщина может отважиться выбрать такой цвет. Но она не боялась привлечь к себе всеобщее внимание, скорее даже стремилась к этому, и ее наряд как нельзя лучше способствовал достижению этой цели. На фоне огненного платья ее темные волосы выглядели почти черными, а ее великолепные плечи и грудь сияли необыкновенной белизной. Прическу украшала бриллиантовая тиара, и бриллианты же сверкали в ее ушах и на шее.

Элвиан тоже заметила ее и нахмурилась.

— И она здесь, — пробормотала она.

— А мужа ты ее не видишь? — спросила я.

— Да, вон тот маленький старичок, который разговаривает с полковником Пенландзем.

— А где полковник Пенландз?

Она показала мне, где стоял полковник, и рядом с ним я увидела старого, согбенного человека с совершенно седыми волосами и морщинистым лицом. Было трудно поверить, что он был мужем такой женщины, как Линда Треслин.

— Смотрите, папа сейчас будет открывать бал. Раньше всегда он это делал в паре с тетей Селестиной, а мама была с дядей Питером. Интересно, с кем он будет сегодня? — Сейчас начнется музыка, — продолжала она. — Они всегда начинают с одной и той же мелодии. Знаете, с какой? Это старинный танец, под который танцевали наши предки. Мама и папа всегда сначала танцевали первые несколько тактов со своими партнерами, а потом вступали и все остальные пары.

Музыканты начали играть, и я увидела, как Коннан взял за руку Селестину и повел ее в центр зала. За ними последовал Питер Нанселлок, выбравший леди Треслин.

Я смотрела, как они танцевали старинный танец, и думала: «Бедная Селестина!» Даже в роскошном бальном платье из голубого атласа она выглядела бледно и неприметно в обществе Коннана и другой пары. В ней не было ни элегантности Коннана, ни красоты леди Треслин, ни эффектного обаяния ее брата.

Жаль, что традиция требовала, чтобы Коннан открывал бал в паре с Селестиной. Но в этом доме традиции соблюдались свято. Что-то делалось, потому что это делалось всегда, и часто только по этой причине. Ну что ж, так, наверное, принято во всех по-настоящему старинных семьях.

Прошел час, а мы с Элвиан все любовались танцующими. Мне показалось, что Коннан раз или два взглянул наверх, видимо, зная, что Элвиан могла быть в солярии. Я понимала, что ей уже пора спать, но решила, что в такой день можно разрешить ей лечь попозже.

Уже стемнело, но солярий освещался смотревшей на нас сквозь стеклянную крышу луной. В лунном свете комната приобрела какой-то таинственный облик. Казалось, что в ней может произойти что угодно, самое невероятное, фантастическое событие.

Я снова стала смотреть в потайное окошко. В зале теперь танцевали вальс, и я невольно начала раскачиваться в такт музыке. В свое время никто не был удивлен больше, чем я сама, когда оказалось, что я хорошо танцую. Благодаря этому умению у меня не было недостатка в партнерах на балах, на которые меня водила тетя Аделаида в надежде найти мне мужа. К огорчению тети Аделаиды, интерес ко мне моих кавалеров начинался и заканчивался танцами, дальше которых ни с кем из них дело не пошло.

Я так увлеклась музыкой и этими воспоминаниями, что вскрикнула от неожиданности, почувствовав прикосновение чьей-то руки. Оглянувшись, я увидела неизвестно откуда появившуюся рядом с нами Джилли.

— Ты пришла посмотреть, как танцуют? — спросила я ее.

Она кивнула.

Она была ниже ростом, чем Элвиан, и не доставала до отверстия в стене, поэтому я приподняла ее, чтобы она могла заглянуть в него.

— Принеси, пожалуйста, ту скамеечку, чтобы Джилли могла встать на нее, — попросила я Элвиан. — Тогда ей будет все видно.

— Пусть она сама принесет, — сказала Элвиан.

Джилли опять кивнула, и я поставила ее на пол. Она тут же побежала и принесла скамеечку. «Она ведь все понимает, — подумала я. — Почему же она не хочет разговаривать?!»

Элвиан была явно не рада появлению Джилли. Она отошла от потайного окошка, как будто у нее пропало всякое желание наблюдать за танцующими, но тут оркестр заиграл «Голубой Дунай» Штрауса, и она начала кружиться по комнате.

Эта музыка словно околдовала мои ноги, и они сами собой, помимо моего желания, пустились в танец. Я оказалась в середине комнаты, рядом с Элвиан, и я танцевала так, как когда-то на балах в Лондоне. Нет, пожалуй, я никогда раньше не танцевала так легко и с таким упоением, как в этот волшебный вечер в солярии.

Элвиан вскрикнула от удовольствия, а Джилли засмеялась робким, но радостным смехом.

— Танцуйте, танцуйте, мисс! — воскликнула Элвиан. — Не останавливайтесь. У вас так хорошо получается!

И я все танцевала и танцевала с воображаемым партнером, кружась по освещенному луной солярию. И вдруг, когда я приблизилась к стене, из темноты навстречу мне вышла фигура, и я оказалась в объятиях мужчины.

— Вы восхитительны, — произнес голос Питера Нанселлока, державшего меня за талию так, как положено держать партнершу, танцуя вальс.

Я сбилась с такта и остановилась.

— Нет-нет, — сказал он, — смотрите, дети протестуют. Вы должны танцевать со мной, мисс Ли, вам на роду написано со мной танцевать.

И мы продолжили танец, и мои ноги кружили меня по комнате вопреки моему замешательству и желанию остановиться.

— Это нелепо и неприлично, — сказала я ему.

— Зато восхитительно, — ответил он.

— Вы должны быть внизу, с гостями.

— Мне гораздо приятнее быть здесь с вами.

— Вы забываете…

— Что вы — гувернантка? Я бы с радостью забыл, если бы вы мне не напоминали.

— Вам нет никакого резона забывать об этом.

— Не считая того, что, по моему мнению, вам самой будет гораздо легче и радостнее жить, если мы все про это забудем. Как же вы замечательно танцуете!

— Это единственное из моих светских достоинств.

— А я уверен, что это одно из многих ваших достоинств, которые понапрасну пропадают в этой пустой комнате.

— Мистер Нанселлок, вам не кажется, что эта нелепая шутка исчерпала себя?

— Это не шутка.

— Мне пора вернуться к детям. — В этот момент мы как раз оказались рядом с ними, и я увидела восхищение, написанное на лицах обеих девочек. Перестав танцевать, я бы тут же разрушила очарование, снова став обычной гувернанткой, пока же я танцевала, и в их, и в своих собственных глазах я была каким-то иным, будто заколдованным существом. Я понимала, сколь смешны эти мои мысли и те фантазии, которые в этот момент стали зарождаться в моей голове, но мне было все равно — в этот вечер все было как всегда, и пока он продолжался, я упивалась своими мечтами, с радостью забросив свою рассудительность и трезвый взгляд на свою жизнь.

— А-а, вот он где, — произнес вдруг чей-то голос, и к своему ужасу я увидела, что в солярий вошли несколько гостей. Увидев огненное платье леди Треслин, я смутилась еще больше, понимая, что, раз она здесь, Коннан ТреМеллин не может быть нигде больше.

Кое-кто начал аплодировать, и вслед за ними захлопали все остальные. И тут «Голубой Дунай» кончился.

В страшном смущении я провела рукой по волосам, зная, что от танца моя прическа пришла в беспорядок. «Завтра же меня уволят за мою безответственность, и, может быть, я этого заслуживаю», — подумала я.

— Какая прекрасная мысль! — сказал кто-то. — Танцы при луне. Что может быть более романтично? И музыку здесь слышно не хуже, чем внизу.

— Чем это не зал для танцев, Коннан? — спросил кто-то другой.

— Так давайте его используем, — ответил он и, подойдя к окну в стене, крикнул вниз музыкантам, чтобы они повторили «Голубой Дунай».

И снова заиграла музыка.

Я повернулась к Элвиан и взяла за руку Джилли. Кое-кто уже начал танцевать. Я слышала, как они переговаривались, даже не пытаясь понизить голос, чтобы я не могла различить их слов. А почему, собственно, их должно было волновать, слышит их разговор гувернантка или нет!

Кто-то сказал:

— Это гувернантка Элвиан.

— Нахальное существо! Полагаю, одна из подружек Питера.

— А мне даже жаль этих гувернанток. У них, наверное, не очень-то веселая жизнь.

— Да, но пуститься танцевать наедине с мужчиной, да еще при лунном свете — это же верх неприличия!

— Предыдущую, кажется, уволили?

— Да, а теперь, видно, очередь за этой.

У меня пылали щеки от негодования. Мне хотелось бросить им всем в лицо, что мое поведение не более неприлично, чем то, что делают некоторые из них.

Но к моей ярости примешивался страх. Я видела освещенное луной лицо Коннана, стоящего недалеко от меня, и мне казалось, что он смотрит на меня с выражением крайнего неодобрения или даже гнева.

— Элвиан, — сказал он жестко, — иди к себе и забери с собой Джиллифлауер.

Она не осмеливалась противоречить ему, когда он говорил таким тоном.

— Да, нам пора идти, девочки, — сказала я, стараясь не выдать голосом своих чувств.

Но как только я, вслед за детьми, направилась к выходу, Коннан догнал меня и крепко сжал мою руку выше локтя.

— Вы замечательно танцуете, мисс Ли. Я никогда не мог устоять против хорошей партнерши. Может, потому, что сам я не столь искусен в этом.

— Благодарю вас, — сказала я, но он не отпускал мою руку.

— Я уверен, что «Голубой Дунай» — ваш любимый вальс. У вас был прямо-таки зачарованный вид. — И тут он захватил меня в объятия и закружил по комнате. Не успев опомниться, я уже танцевала с Коннаном ТреМеллином в окружении его гостей. Я — в своем бледно-лиловом хлопчатобумажном платье, и они — в своих шифонах и бархатах, со своими бриллиантами и изумрудами.

Я благословляла полумрак комнаты, скрывавший мое пылающее от стыда и неловкости лицо. Я знала, что он зол на меня и стремится еще больше унизить меня перед всеми, чтобы дать мне урок.

Между тем мои ноги поймали ритм, и я подумала, что с этого дня, услышав «Голубой Дунай», я всегда буду вспоминать этот фантастический танец в солярии в объятиях Коннана ТреМеллина.

— Я прошу прощения, мисс Ли, — сказал он, — за дурные манеры моих гостей.

— Я должна была ожидать этого, так как, без сомнения, заслужила то, что они говорили.

— Какая чепуха, — ответил он, и я подумала, что брежу, потому что его голос, прозвучавший около самого моего уха, был почти нежным.

Танцуя, мы оказались в конце комнаты, и, к моему изумлению, он, не переставая кружить меня в вальсе, вывел меня из солярия, и мы оказались на небольшой каменной лестничной площадке, где я никогда до сих пор не была.

Мы остановились, но он все еще обнимал меня. На стене горела парафиновая лампа в абажуре из зеленого нефрита, и в ее неярком свете его лицо вдруг показалось мне чуть ли не жестоким.

— Мисс Ли, — произнес он, — когда вы оставляете свою благонравную суровость, вы становитесь очаровательны.

У меня перехватило дыхание, потому что он вдруг прижал меня к стене и стал целовать в губы.

Я не знаю, что ужаснуло меня больше — то, что происходило, или то, что я при этом ощущала. Я знала, что означал этот поцелуй: «Ты не возражаешь против флирта с Питером Нанселлоком, почему бы не пофлиртовать и со мной?»

Я так рассердилась, что потеряла контроль над собой. Я оттолкнула его от себя изо всей силы, и от неожиданности он едва устоял на ногах. Я же, подобрав юбки, бросилась вниз по лестнице, хотя совершенно не представляла, куда она вела.

Спустившись, я бежала наугад по незнакомым коридорам, через какие-то комнаты, пока не оказалась в галерее, откуда я уже легко нашла дорогу в свою комнату.

Там я бросилась на кровать и лежала, пока не отдышалась.

«Единственное, что я могу сделать, — сказала я себе, — это завтра же уехать отсюда. Он открыл свои намерения относительно меня, и я уверена, что мисс Дженсен уволили не за кражу, а из-за того, что она отвергла его ухаживания. Это чудовище, а не человек. Он думает, что все, кому он платит деньги, принадлежат ему телом и душой. Кем он себя воображает — восточным пашой? Как он смеет так обращаться со мной!»

У меня стоял ком в горле, мне было трудно дышать. Я никогда еще не чувствовала себя такой несчастной, и все из-за него. Я не хотела себе в этом признаваться, но меня больше всего убивало то, что он мог относиться ко мне с таким презрением.

«Нет, не о нем ты должна думать, а о себе. Где твой здравый смысл?» — сердясь на себя, подумала я.

Я встала и заперла дверь. Я должна чувствовать себя в безопасности, оставаясь эту последнюю ночь под его крышей. Конечно, в мою спальню можно было попасть через комнату Элвиан и классную, но я знала, что он не решится воспользоваться этим путем.

И все же я чувствовала себя неспокойно, хотя и говорила себе, что, если он посмеет войти, я сразу позвоню.

Следующим моим шагом было сесть за письмо Филлиде, но у меня так дрожали руки и путались мысли, что я решила отложить его до утра. Вместо этого я принялась упаковывать вещи.

Я подошла к шкафу и открыла его. На мгновение мне показалось, что в нем кто-то стоит, и я вскрикнула от испуга, потому что мои нервы были действительно на пределе. Но я тут же поняла, что это было: новая амазонка, которую Элвиан, должно быть, сама повесила ко мне в шкаф взамен прежней, которая порвалась накануне. Это тоже, конечно, была амазонка ее матери.

Упаковать мои скромные пожитки было делом нескольких минут, и к этому времени я достаточно успокоилась, чтобы снова приняться за письмо Филлиде. Когда я закончила его писать, я услышала голоса на улице и подошла к окну. Кое-кто из гостей вышел в сад, и я увидела несколько пар, танцующих на лужайке.

Кто-то сказал:

— Какая дивная ночь! И луна так хороша, что грех сидеть в доме.

Стоя так, что меня не могло быть видно снаружи, я наблюдала за происходящим внизу и скоро увидела то, чего подсознательно ждала. В саду появились Коннан и леди Треслин. Они танцевали, и его голова почти касалась ее волос. Я представила себе, что он шептал ей на ухо. В сердцах я отошла от окна, убеждая себя, что мое раздражение было вызвано лишь отвращением к этой низкой интриге.

Я долго не могла заснуть в эту ночь, и в полудреме мне виделись отрывочные картины, в которых фигурировали Коннан и Треслин и я сама. В очередной раз провалившись в сон, я вдруг проснулась и, открыв глаза, вздрогнула от страха. В неясном свете луны перед моими еще затуманенными сном глазами возникла фигура женщины в темном платье. Я знала, что это была Элис. Она молчала, но в моем сознании как бы прозвучали слова: «Ты не должна уезжать отсюда. Ты должна остаться. Ты должна мне помочь обрести покой. Ты должна помочь всем нам».

Меня всю трясло. Я села в кровати, и тут я поняла, что меня так испугало: в открытой двери уже пустого шкафа было видно висевшее там единственное оставленное мною платье — амазонка Элис, которую я и приняла за ее призрак.

Я, видимо, заснула по-настоящему только под утро, потому что с трудом проснулась лишь тогда, когда принесшая мне воду Китти изо всех сил забарабанила в дверь. До этого моя дверь была всегда отперта, и Китти, естественно, решила, что случилось что-то неладное.

Я выскочила из кровати и впустила ее.

— Что-нибудь не так, мисс? — спросила она.

— Нет, — ответила я резко, видя, что она ждет объяснения запертой двери. Я не собиралась ей ничего объяснять, но она, к счастью, была настолько под впечатлением вчерашнего бала, что такая мелочь, как закрытая на замок дверь моей комнаты, не могла занимать ее слишком долго.

— Ведь правда это было замечательно, мисс? Я смотрела из своей комнаты, как они танцевали на лужайке под луной. Ей-богу, я такой красоты отродясь не видала! А гостей-то, гостей — как в прежние времена, при хозяйке. А у вас усталый вид, мисс. Вам, небось, музыка спать не давала?

— Да, — сказала я.

— Ну теперь уж все позади. Мистер Полгри с садовниками уже и цветы из дома выносят обратно в оранжерею. Он над ними трясется, как наседка над цыплятами. А холл-то сегодня, бог знает, на что похож. Нам с Дейзи там целый день убираться придется, это уж точно.

Я нарочито зевнула, и она поставила кувшины с водой около сидячей ванны и вышла. Через пять минут она появилась снова.

Я была полуодета и завернулась в полотенце, чтобы защитить себя от ее не в меру любопытных глаз.

— Вас хозяин спрашивает, — сказала она. — Хочет вас видеть прямо сейчас. В пуншевой комнате. Так и сказал: «Передайте мисс Ли, что очень срочно».

— Да? — сказала я.

— Очень срочно, мисс, — повторила Китти, и я кивнула.

Я быстро оделась. Мне было ясно, что это означало: скорее всего будет придумана какая-нибудь претензия, какой-нибудь предлог для того, чтобы меня рассчитать. Я опять вспомнила о мисс Дженсен и подумала, не так ли все это происходило с ней. Вымышленное обвинение и расчет. А что если он и про меня что-нибудь придумает, в чем-нибудь меня обвинит? Он ведь, судя по всему, неразборчив в средствах.

Ну что ж, я его опережу. Я скажу ему о своем решении уехать до того, как он успеет сообщить мне об увольнении.

Я спустилась в пуншевую комнату, готовая к бою.

На нем был костюм для верховой езды, и по его виду никак нельзя было сказать, что он был полночи на ногах.

— Доброе утро, — произнес он и, к моему изумлению, улыбнулся.

Я не ответила на его улыбку.

— Доброе утро, — сказала я, — я уже упаковала вещи и хотела бы уехать как можно скорее.

— Мисс Ли! — В его голосе был укор, и у меня от радости застучало сердце. «Он не хочет, чтобы я уезжала, — сказала я себе, — он позвал меня, чтобы извиниться».

Я услышала свой голос — неприятно высокий и педантичный в этот момент, произносящий на редкость банальные слова:

— Я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах это единственное, что я могу сделать после…

— После моего возмутительного поведения прошедшей ночью, — перебил он меня, — мисс Ли, я прошу вас забыть об этом. Я боюсь, что я потерял голову на какой-то момент. Я забыл, с кем я танцевал. Прошу вас простить мой безнравственный поступок и великодушно обещать мне — а я не сомневаюсь в вашем великодушии, — что мы предадим забвению этот неприятный инцидент и будем продолжать жить, как жили до него.

На мгновение мне показалось, что он смеется надо мной, но я была так счастлива, что мне это было безразлично. Я не должна была уезжать! И мне не нужно было отправлять письмо Филлиде, в котором я описывала свой позор.

Я наклонила голову и сказала:

— Я принимаю ваши извинения, мистер ТреМеллин. Мы забудем этот злополучный и неприятный инцидент.

Не помня себя от радости, я вышла из комнаты и, перепрыгивая через две ступеньки, взлетела к себе наверх.

Все самое неприятное было позади. Инцидент был исчерпан, и я с честью могла остаться в Маунт Меллине. Я вдруг осознала, что я успела полюбить этот дом и что мне было бы очень грустно покинуть его. «Но почему? — спрашивала я себя. — Почему меня так пугает мысль, что мне чуть было не пришлось уехать отсюда?» Мой ответ на этот вопрос не заставил себя ждать. Потому что в доме есть какая-то тайна, и я хочу ее разгадать. Потому что я хочу помочь двум одиноким, потерянным девочкам обрести свое детское счастье.

Но я знала, что дело было не только в этом. Хозяин дома был еще одним магнитом, удерживающим меня в Маунт Меллине. Была бы я тогда мудрее и будь у меня хоть какой-то опыт в сердечных делах, я насторожилась бы, осознав свой отнюдь не рядовой интерес к этому человеку. Но ни мудрости, ни опыта у меня тогда не было, и откуда им было тогда взяться?

* * *

В этот день мы с Элвиан как обычно занимались верховой ездой. Урок прошел гладко, и единственным необычным обстоятельством было то, что на мне был новый костюм. Он отличался от прежнего тем, что состоял из облегающего в лифе платья из легкой ткани и жакета почти мужского покроя.

Когда мы возвратились домой, я отправилась в свою комнату, чтобы переодеться перед чаем.

Я сбросила с себя жакет, посмеявшись над своими ночными страхами, потом сняла амазонку и переоделась в свое повседневное серое платье. Расправляя жакет перед тем, как повесить его в шкаф, я почувствовала, что в одном из карманов что-то есть. Я сунула туда руку — в самом кармане было пусто, но что-то лежало под шелковой подкладкой. Разложив жакет на кровати, я обнаружила на внутренней стороне полы потайной карман, застегнутый на крючок. Я расстегнула его и достала маленькую записную книжку.

Сердце мое забилось, как сумасшедшее, потому что я сразу поняла, что это была записная книжка Элис.

Секунду я колебалась, но искушение было слишком велико, и я открыла ее, оправдывая себя тем, что это может пролить свет на тайну, раскрыть которую я уже считала своим долгом.

На титульном листке было написано: «Элис ТреМеллин». Почерк напоминал детский. Я посмотрела на дату. Это был прошлый год, значит, Элис делала записи в этой книжке в течение последнего года своей жизни.

Я перевернула страницу и начала читать. Если я ожидала найти записи, раскрывающие характер и личность Элис, то я ошибалась. В этой книжке Элис просто записывала свои планы, и в ней не было ничего, что могло бы помочь мне лучше узнать ее.

Записи были предельно лаконичны. «На чай в Маунт Уидден». «Полковник Пендланз с женой к обеду». «К. уезжает в Пензанс». «К. возвращается домой».

Но как бы то ни было, все это было написано рукой Элис и уже этим было мне интересно.

Я дочитала до последней записи, помеченной двадцатым августа. Я пролистала назад к июльским записям. Под четырнадцатым числом было написано: «Треслины и Треландеры к обеду в М.М.» и тут же: «К портнихе за голубым атласным платьем». «Сказать Полгри о цветах». «Послать Джилли к портнихе». «Взять Элвиан на примерку». «Если ювелир не пришлет брошку к 16.07, поехать к нему». И шестнадцатого июля: «Брошку не прислали; завтра поехать к ювелиру. Нужна к обеду у Треландеров 18.07».

Все это выглядело вполне тривиально. То, что я было приняла за важную находку, ничего особенного из себя не представляло. Я положила книжку в тот же карман и пошла пить чай в классную комнату.

Но когда после чая мы с Элвиан сели за наше чтение, меня вдруг пронзила одна мысль. Хотя я не знала, в какой именно день умерла Элис, это должно было произойти вскоре после того, как она сделала в своем ежедневнике эти тривиальные записи. Разве не странно, что она могла думать обо всех мелочах накануне запланированного ею побега из дома с другим мужчиной? Я должна была узнать точную дату ее гибели!

После урока, оставив Элвиан в обществе ее отца и нескольких гостей, заехавших поблагодарить за вчерашний вечер, я отправилась в деревню, чтобы разыскать могилу Элис на церковном кладбище.

Деревня лежала в долине у подножия холма, на котором стоял Маунт Меллин. В центре ее была старая церковь из серого камня, наполовину увитая плющом.

Я прошла через калитку в церковный двор. Там стояла обычная для этого времени дня тишина. Я вдруг почти пожалела, что не взяла с собой Элвиан. Как я найду могилу Элис среди этих рядов серых гранитных крестов и плит? И тут мне пришло в голову, что у ТреМеллинов должно быть что-то вроде семейного пантеона или склепа, хранящего останки всех их многочисленных предков. Я огляделась вокруг себя и увидела большую усыпальницу из черного мрамора с позолотой. Подойдя к ней, я обнаружила, что она принадлежит семейству Нанселлоков. И тут меня осенило, что в ней должен быть похоронен Джеффри Нанселлок, умерший в один день с Элис.

Я нашла плиту в стене склепа с выгравированными на ней именами членов семьи, начиная с середины восемнадцатого века. Я вспомнила, что Нанселлоки жили в этих краях не с таких древних времен, как ТреМеллины. Имя Джеффри найти было нетрудно, ведь он был последним в этом перечне почивших Нанселлоков. Итак, я прочла на мраморной плите, что Джеффри Нанселлок скончался семнадцатого июля прошлого года.

Мне не терпелось вернуться домой и сверить эту дату с дневником Элис.

Отвернувшись от усыпальницы, чтобы пойти к выходу, я увидела идущую мне навстречу Селестину Нанселлок.

— А-а, мисс Ли, — сказала она, — я так и подумала, что это вы.

— Я пошла пройтись по деревне, — ответила я, — и вот забрела сюда.

— Я вижу, вас заинтересовала наша семейная усыпальница.

— Да, это красивое сооружение.

— Если подобное сооружение может быть красивым. Я часто прихожу сюда. Я люблю приносить цветы на могилу Элис.

— А-а, да, — запинаясь, сказала я.

— Вы уже, наверно, видели склеп ТреМеллинов?

— Нет, я не знаю, где он.

— Вон там. Пойдемте посмотрим.

Я пошла вслед за ней по высокой траве к усыпальнице, которая своим великолепием соперничала со склепом Нанселлоков. На черной плите стояла ваза с крупными маргаритками.

— Я только что поставила их сюда, — сказала Селестина. — Это были ее любимые цветы.

У нее дрогнули губы, и я подумала, что она сейчас заплачет.

— Мне пора идти, — сказала я.

Селестина кивнула. Казалось, она не могла говорить от нахлынувших на нее чувств. «Как же она любила ее. Наверное, не считая Элвиан, ее никто так не любил, как Селестина», — подумала я.

Я чуть было не рассказала ей о своей находке, но в последний момент меня что-то остановило. Воспоминание о неприятной сцене в солярии, свидетельницей которой была и Селестина, было еще слишком живо во мне. А что если в ответ на мой рассказ она напомнит мне, что я всего лишь гувернантка, которая не должна совать нос в дела семьи и друзей дома?

Я оставила ее и пошла к выходу. Оглянувшись уже у калитки, я увидела, что Селестина стоит на коленях у могилы Элис, закрыв руками лицо. Плечи ее вздрагивали, как будто она плакала.

Вернувшись домой, я сразу поспешила к себе и достала записную книжку из потайного кармана амазонки. Итак, из нее следовало, что шестнадцатого июля, накануне своего побега с Джеффри, Элис написала себе напоминание о том, что назавтра следует поехать к ювелиру за брошкой, которая нужна ей к восемнадцатому числу, когда она собиралась, видимо, с мужем, на ужин к их общим друзьям.

Нет, эта запись никак не могла быть сделана женщиной, готовящейся на следующий день совершить побег из дома.

Я чувствовала, что в моих руках оказалось почти неоспоримое доказательство того, что труп, найденный в искореженном вагоне поезда рядом с телом Джеффри Нанселлока, был останками не Элис, а какой-то другой женщины.

Таким образом, я вернулась к тому, с чего начала. Что произошло с Элис? И если это не она лежала в черном мраморном склепе, то где же тогда она?

* * *

Итак, я держала в своих руках важную нить, ведущую к раскрытию тайны, но как ею воспользоваться и какой шаг сделать дальше, я не знала. Каждое утро я просыпалась с ожиданием, что произойдет что-то такое, что натолкнет меня на какие-то новые открытия, но дни проходили один за другим, и я ни на дюйм не приближалась к заветной цели. Обдумывая, что предпринять, я чуть не решилась рассказать Коннану ТреМеллину о найденной мною записной книжке его жены, из которой явно следовало, что у нее не было намерения бежать из дома.

Но я все-таки не вполне ему доверяла, и, кроме того, меня беспокоили вопросы, которые я уж никак не могла задать Коннану: допустим, Элис не было в потерпевшем аварию поезде, и с ней случилось что-то совсем другое. Но что может вдруг случиться с молодой здоровой женщиной? О самоубийстве речи быть не могло, опять же, исходя из записей в ее ежедневнике. Что тогда? Что если только сам Коннан, по причине, о которой мне страшно было думать, знает, как она умерла и где на самом деле похоронена?

Можно было обсудить все это с Питером Нанселлоком, но меня останавливало его легкомыслие, вследствие которого он любой разговор превращал во флирт.

Пожалуй, самым подходящим человеком, с которым я могла поделиться, была его сестра. Я знала, что она была очень привязана к Элис, и они наверняка были близкими подругами. И все же я колебалась. Селестина принадлежала к тому миру, в котором, как мне уже неоднократно было показано, мне места не было. Кто я такая, чтобы самовольно взяться раскрывать тайны, касающиеся людей не моего круга?

Поговорить с миссис Полгри? Нет, эту идею я тоже отвергла, вспомнив о ее тайном пристрастии к виски и ее отношении к Джилли.

Таким образом, получалось, что до поры до времени я должна была держать все свои открытия и подозрения при себе.

Тем временем наступил октябрь. Погода стояла по-прежнему теплая, и продолжали цвести гортензии, розы и фуксии.

Отправившись однажды на прогулку в деревню, я увидела объявление на церковной ограде, гласившее, что на первое ноября назначены конные соревнования.

Вернувшись домой, я сказала об этом Элвиан и с радостью отметила, что ее энтузиазм по поводу участия не пропал.

— Осталось три недели, — сказала я ей. — Нам надо побольше потренироваться.

Она согласилась, и мы решили немного изменить наш распорядок, с тем, чтобы заниматься верховой ездой и утром, и после ланча.

Коннан ТреМеллин между тем уехал в Пензанс, в свое другое имение. Я узнала об этом случайно от Китти, принесшей мне как-то вечером воду для мытья. Она же сообщила мне, что его, возможно, не будет неделю или больше.

— Я надеюсь, он вернется к конному празднику, — сказала я.

— Это уж как пить дать! Он же один из судей. Он всегда здесь в это время.

Ну что же он все-таки за человек! Конечно, сообщать мне о своем отъезде он не обязан, но ведь он мог же хотя бы попрощаться с дочерью!

Я часто думала о нем в эти дни, спрашивая себя, действительно ли он был в Пензансе, и если да, то где сейчас леди Треслин — дома или, может быть, ей неожиданно потребовалось навестить каких-нибудь дальних родственников? Не будучи в состоянии сопротивляться этим мыслям, я, тем не менее ругала себя за них. Ведь кроме сплетен слуг и того, что я услышала от миссис Полгри, у меня не было никаких доказательств того, что они — любовники. Я старалась внушить себе, что пока Коннан был в отъезде, самое лучшее было просто выбросить его из головы и спокойно заниматься своими делами.

На самом деле сознание того, что его нет в доме, и правда облегчало мне жизнь. Хотя бы из-за того, что уже не было нужды запирать на ночь дверь спальни. Но я продолжала это делать и в его отсутствие из-за горничных — чтобы они не подумали, что я запираюсь, потому что опасаюсь ночного визита хозяина дома.

Итак, мы с Элвиан усиленно готовились к соревнованиям. Я раздобыла программу скачек, в которой значились два заезда с препятствиями, предназначенные для детей его возраста. Один из них должен был быть проще, чем другой, и я решила, что именно в нем будет участвовать Элвиан. У нее были реальные шансы выиграть этот заезд, а ведь именно победа в скачках была нашей главной целью — победа, которая должна была приятно удивить ее отца.

— Смотрите, мисс, — сказала Элвиан, — здесь есть заезд для вас! Почему бы вам не записаться на него?

— Это исключено.

— Но почему?

— Детка, я здесь для того, чтобы учить тебя, а не для того, чтобы участвовать в скачках.

В ее глазах появился лукавый огонек.

— Мисс, — сказала она, — я сама запишу вас на этот заезд. Вы победите, я знаю! Здесь никто не умеет ездить лучше вас. Пожалуйста, мисс, ну пожалуйста!

Она смотрела на меня с какой-то застенчивой гордостью, и меня охватила радость. Мне было приятно, что она мной гордится и хочет, чтобы я победила.

А действительно, почему бы и нет? Ведь в этих скачках мог участвовать кто угодно, независимо от социального положения.

— Посмотрим, — ответила я.

Однажды, отъехав подальше от дома, мы оказались около Маунт Уиддена и встретили Питера Нанселлока. Он сидел на великолепной гнедой кобыле, при виде которой я не смогла удержаться от зависти.

Он галопом подъехал к нам и, остановив лошадь, театральным жестом снял шляпу и отвесил нам поясной поклон, вызвав веселый смех Элвиан.

— Вот мы и встретились, милые дамы! — воскликнул он. — Вы едете к нам в гости?

— Вовсе нет, — ответила я.

— Как это жестоко с вашей стороны! Но раз вы уже здесь и я вас встретил, вы просто должны зайти к нам.

Я уже собиралась отказаться, как Элвиан воскликнула:

— Пожалуйста, мисс, давайте зайдем! Да, дядя Питер, мы зайдем к вам.

— Я вас давно жду в гости, — сказал он мне укоризненно.

— У нас не было конкретного приглашения, — напомнила я ему.

— Для вас Маунт Уидден открыт в любое время, разве я не говорил вам этого?

Он развернул лошадь, и мы все втроем шагом поехали в сторону дома. Заметив восхищение, с которым я смотрела на его кобылу, он спросил:

— Вам она нравится?

— Очень. Она изумительна.

— Ты ведь у меня красавица, Джесинс, правда?

— Джесинс. Вот как ее зовут, оказывается.

— Да — красивое имя для красивого существа. Она у меня, как ветер. Она стоит четырех таких старых кляч, как та, на которой вы сидите, мисс Ли.

— Старая кляча? Что за чепуха! Дион — очень хорошая лошадь.

— Был таковою, вы хотите сказать. Был! Разве вам не кажется, мисс Ли, что он видал лучшие дни? Честно говоря, я ожидал, что Коннан найдет для вас в своей конюшне что-нибудь поприличнее этого.

— Это не он выбирал для мисс лошадь, — вступилась Элвиан за отца. — Он даже не знает, на каких лошадях мы ездим, ведь правда, мисс? Это Тэпперти дал нам лошадей.

— Бедная мисс Ли! Нет, ей нужна лошадь, достойная ее искусства. Я бы хотел, чтобы вы попробовали Джесинс перед тем, как возвращаться домой. Она вам сразу покажет, что значит сидеть на хорошей лошади.

— Ну, — сказала я небрежно, — мы вполне довольны тем, что у нас есть. Эти лошади меня устраивают, так как моя цель научить Элвиан ездить верхом.

— Мы тренируемся, чтобы участвовать в скачках, — сказала ему Элвиан, — Я записалась на один заезд. Только не говорите папе, это сюрприз.

Питер поднес палец к губам.

— Положитесь на меня. Я сохраню ваш секрет.

— Мисс тоже будет участвовать в одном из заездов. Это я уговорила ее!

— Она обязательно победит, — сказал он. — Я поставлю на ее лошадь.

— Я вовсе не уверена, что буду участвовать. Это идея Элвиан, а не моя.

— Но вы должны, мисс! — воскликнула Элвиан. — Я настаиваю.

— Мы оба настаиваем, — вставил Питер.

Мы подъехали к широко распахнутым воротам Маунт Уиддена. Сторожки у ворот здесь не было, но вдоль ведущей к дому аллеи росли те же цветы, что и в Маунт Меллине — гортензии и фуксии. Скоро показался дом — из такого же серого камня, как и Маунт Меллин, но не такой огромный и с меньшим количеством служебных построек вокруг него. Я поймала себя на том, что с гордостью за «наш» дом отметила, что сад в Маунт Уиддене и само здание содержались явно не столь безупречно, как в Маунт Меллине.

Питер отдал распоряжение конюху позаботиться о наших лошадях, и мы вошли в дом.

На зов Питера появился мальчик-слуга, который несколько раз приходил в Маунт Меллин с поручениями.

— Чай, Дик, — сказал ему Питер. — И немедленно. В библиотеку. У нас гости.

Мы находились в холле, который по сравнению с нашим выглядел довольно современным. Пол был выложен цветными плитками, а в дальнем конце холла была широкая лестница, ведущая в галерею, увешанную портретами.

Питер провел нас в библиотеку — просторную комнату, три стены которой были заняты стеллажами с книгами. Я обратила внимание на пыль, лежащую на мебели и в складках тяжелых портьер. «Чего им не хватает, так это миссис Полгри с ее скипидаром и пчелиным воском», — подумала я.

— Прошу вас садиться, милые дамы, — сказал Питер. — Будем надеяться, что чай не заставит себя долго ждать, хотя я должен предупредить вас, что угощение в этом доме не подается с той безупречной пунктуальностью, которой славится его соперник по ту сторону бухты.

— Соперник? — переспросила я с удивлением.

— Ну как же здесь обойтись без соперничества? Хотя наш дом и рядом с Маунт Меллином, все преимущества на стороне последнего. Он и больше, и слуг в нем хватает, чтобы содержать его, как следует. Твой отец, Элвиан, очень богатый человек. Нанселлоки по отношению к нему просто бедные родственники.

— Вы нам не родственники, — напомнила ему Элвиан.

— Да, но не странно ли это? Казалось бы, что две семьи, живущие бок о бок не одну сотню лет, давно могли бы породниться и слиться в одну. Наверняка в каждом поколении были очаровательные девушки в семье ТреМеллинов и достойные юноши в семье Нанселлоков, или наоборот. Как странно, что они не переженились. Наверно, высокомерные ТреМеллины всегда смотрели свысока на небогатых Нанселлоков и искали подходящие партии в других семьях, дальше от дома. Но теперь в Маунт Меллине есть прелестная Элвиан. Как ужасно, что в нашей семье нет мальчика твоего возраста, который мог бы со временем жениться на тебе, Элвиан. Придется мне тебя дождаться, ничего другого не остается.

Элвиан радостно засмеялась. Было очевидно, что она обожает его. Между тем, мне пришла в голову мысль, что в шутке Питера могла быть доля правды и что он, возможно, таким образом уже готовит почву для ухаживания за ней в будущем.

Элвиан завела разговор о конном празднике, и он ее внимательно слушал. Время от времени и я вставляла реплики, и так прошло время, пока мы ждали чай. Когда, наконец, его принесли, Питер попросил меня быть хозяйкой чайного стола, и я согласилась.

Пока я разливала чай, он наблюдал за мной с явным восхищением, и я почувствовала себя неловко.

— Как я рад, что мы встретились, — пробормотал он, когда Элвиан передавала ему его чашку. — Подумать только, ведь пятью минутами раньше или позже и наши пути бы не пересеклись. Как много в жизни зависит от случая.

— Ну, мы могли бы встретиться в другой раз.

— Мы могли бы не успеть.

— Что за мрачные слова! Вы говорите так, как будто ждете, что что-то случится.

Он очень серьезно посмотрел на меня и сказал:

— Мисс Ли, я уезжаю.

— Куда, дядя Питер? — спросила Элвиан.

— Далеко, девочка моя, на край света, в Австралию.

— Скоро? — спросила я.

— Возможно, сразу после Нового года. Я получил письмо от моего друга и сокурсника в Кембридже. Он уехал в Австралию и разбогател там. Золото! Только подумай, Элвиан, и вы тоже, мисс Ли, — чудесное золото, которое может сделать человека богатым. И все, что нужно, это просто добыть его из земли, где его много.

— Туда ведь многие едут, рассчитывая на удачу, — сказала я, — но разве все они ее находят?

— Речь разумной и практичной женщины. Нет, мисс Ли, удачу, конечно, находят не все. Но есть нечто, что называется надеждой, которая, как я думаю, вечно живет в человеческом сердце. Золото есть не у всех, но надеждой не обделен никто.

— Какой толк от надежды, если она не оправдывается?

— До того, как это станет очевидным, надежда может принести многие радости.

— Ну что ж, желаю вам, чтобы ваши надежды оправдались.

— Спасибо вам, мисс Ли.

— Но я не хочу, чтобы вы уезжали, дядя Питер.

— Спасибо и тебе, Элвиан. Но я вернусь богатым человеком. Только представь себе это. Я пристрою к Маунт Уиддену новое крыло, я сделаю этот дом таким же великолепным — нет, еще более великолепным! — как и Маунт Меллин. И все будут говорить, что Питер Нанселлок спас семью от разорения. А спасать ее необходимо, и как можно скорее.

Он стал рассказывать о своем друге, который поехал в Австралию без гроша в кармане и теперь был миллионером, о своих планах по переустройству дома, чем он займется по возвращении.

Последняя тема нас заняла настолько, что мы начали фантазировать вместе с ним, представляя, каким станет Маунт Уидден в результате всех усовершенствований.

Я наслаждалась обществом Питера. Он никогда не напоминал мне о моем положении, и при нем мне и самой было легко забыть о том, что я всего лишь гувернантка. Даже его бедность, вернее, то, что он считал бедностью, делала его как-то ближе и помогала мне чувствовать себя почти на равных с ним.

После чая он повел нас в конюшню, и они с Элвиан настояли на том, чтобы я села на Джесинс и показала на ней свое искусство. На нее переложили мое седло, и я проскакала на ней галопом и взяла несколько препятствий, наслаждаясь той чуткостью, с которой она воспринимала все мои команды. Это была удивительная лошадь, и я не могла не позавидовать Питеру, которому она принадлежала.

— Вы ей явно понравились, мисс Ли, — сказал Питер, когда я подъехала к конюшне. — Ни малейшего протеста против нового седока.

— Она красавица, — сказала я, ласково похлопав ее шею.

Потом мы сели на наших лошадей, и Питер, верхом на Джесинс, проводил нас до ворот Маунт Меллина.

Мы с Элвиан поднялись наверх, и Элвиан зашла со мной в мою комнату. Несколько минут она постояла молча, склонив голову на бок и глядя на меня, а потом сказала:

— Мне кажется, вы ему нравитесь, мисс.

— Он просто вежлив со мной, — ответила я.

— Нет, мне кажется, вы ему как-то по-особому нравитесь… Так же, как мисс Дженсен.

— А мисс Дженсен приходила в Маунт Меллин на чай?

— О да! Верховой ездой мы с ней не занимались, но часто ходили гулять в ту сторону. И однажды получилось так же, как сегодня. Он тогда только что купил Джесинс и показал нам ее. Ее тогда звали по-другому, и он сказал, что даст ей новое имя — Джесинс. Так звали мисс Дженсен.

Все мое радостное настроение тут же улетучилось.

— Должно быть, он был очень огорчен ее отъездом, — сказала я.

— Да, очень. Но он скоро про нее забыл. В конце концов… «Она была всего лишь гувернанткой», — мысленно закончила я недоговоренную Элвиан фразу.

* * *

К вечеру того же дня в мою дверь постучала Китти, чтобы сказать, что из Маунт Уиддена прислали для меня записку.

— И кое-что еще, мисс, — сообщила она с таким видом, что я поняла, она чем-то необыкновенно возбуждена.

— Ну и где же записка? — спросила я.

— В конюшне, мисс, — сказала она, ухмыляясь. — Пойдите посмотрите.

Я отправилась в конюшню, и Китти увязалась за мной.

Подойдя, я увидела Дика, слугу из Маунт Уиддена, который, к моему изумлению, держал под уздцы Джесинс. Он вручил мне записку.

Я заметила, что бывшие там Китти, Дейзи, их отец и конюх Билли смотрели на меня с интересом.

Я развернула записку и прочла следующее:

«Дорогая мисс Ли, вам не удалось скрыть от меня ваше восхищение Джесинс. Мне кажется, она отвечает вам тем же. Поэтому я дарю ее вам. Я не могу смириться с тем, что такая грациозная наездница, как вы, ездит на бедном старом Дионе. Так что прошу вас принять мой подарок».

Как я не старалась держать себя в руках, я почувствовала, что мое лицо и шею заливает краска. Тэпперти, заметивший мое смущение, не сумел подавить смешок.

Боже мой, как Питер мог это сделать! Может, он смеялся надо мной? Как я могу принять такой подарок, даже если бы я хотела? Лошадей надо кормить и содержать в конюшне. Он как будто забыл, что я живу не у себя в доме.

— Ответ будет, мисс? — спросил Дик.

— Непременно, — сказала я. — Я пойду к себе и напишу ответ, и ты отнесешь его в Маунт Уидден.

Я пошла к дому с тем достоинством, на которое в этот момент была способна, учитывая всю эту армию зрителей, которая наверняка провожала меня взглядом.

Оказавшись в своей комнате, я написала короткую записку:

«Дорогой мистер Нанселлок!

Благодарю вас за великолепный подарок, который я, разумеется, ни в коем случае не могу принять. У меня нет ни средств, ни возможности содержать здесь лошадь. Возможно, вы забыли, что я служу в этом доме гувернанткой и не могу себе позволить иметь собственную лошадь. Благодарю вас за ваше любезное внимание и щедрость.

Искренне ваша Марта Ли»

Возвращаясь к конюшне, я слышала веселый смех и возбужденные голоса собравшейся там компании.

— Пожалуйста, Дик, — сказала я, — забери эту записку вместе с Джесинс.

— Но… — забормотал Дик, — хозяин сказал оставить ее здесь.

Я посмотрела прямо в глаза Тэпперти и сказала:

— Мистер Нанселлок — большой шутник.

С этими словами я вернулась в дом.

* * *

Назавтра была суббота, и Элвиан попросила меня устроить нам обеим выходной и поехать с ней вместе навестить ее двоюродную бабушку Клару, живущую в доме на вересковой пустоши. Подумав, я с удовольствием согласилась, так как мне хотелось хоть на несколько часов вырваться из дома, где, как я была уверена, слуги шептались за моей спиной обо мне и Питере Нанселлоке.

Я чувствовала, что Питер вел себя с мисс Дженсен так же, как он пытался вести себя со мной, и слугам, видимо, было очень интересно наблюдать, как история с одной гувернанткой переходит в историю с другой.

Я пыталась представить себе мисс Дженсен. Может быть, она отвечала на его ухаживания, кокетничала с ним? Я даже подумала, что она могла украсть то, что она украла, для того чтобы купить себе новые платья для обольщения Питера Нанселлока.

А он даже особенно и не переживал из-за ее увольнения! Хороший друг может из него получиться, нечего сказать!

Итак, после завтрака мы с Элвиан сели на лошадей и поехали в сторону вересковой пустоши. День был чудесный, нас ласково грело октябрьское солнце и обвевал легкий теплый ветер. Элвиан была в прекрасном настроении, и я подумала, что эта поездка должна оказаться очень хорошей тренировкой на выносливость: если она легко перенесет эту довольно дальнюю дорогу к дому своей бабушки и обратно, я буду очень рада.

В дороге мы руководствовались картой, без которой в вересковой пустоши очень легко заблудиться.

Наконец мы добрались до цели нашего путешествия. Это был очаровательный дом на окраине небольшой, расположившейся на вересковой пустоши деревушки. В деревне были свои церковь, гостиница и несколько домов, из которых дом бабушки Элвиан был самым большим. Бабушка Клара жила в нем с тремя слугами, и наше неожиданное появление вызвало в доме радостную суматоху, в которой участвовало все его небольшое население.

— Надо же, кто к нам пожаловал! — воскликнула пожилая экономка. — Сама мисс Элвиан! И кого же вы привезли с собой, милая моя?

— Это мисс Ли, моя гувернантка, — ответила Элвиан.

— Вот оно что! И вы что же, вдвоем приехали? А папа ваш где?

— Папа уехал в Пензанс.

Я вдруг подумала, что совершила бестактность, пойдя навстречу Элвиан и приехав с ней к ее двоюродной бабушке без приглашения. Может, меня отошлют на кухню, чтобы предложить угощение в компании слуг? Ну и пусть, это лучше, чем сидеть в гостиной в обществе высокомерной старухи, не скрывающей своего неодобрения моему поступку.

Но очень скоро я поняла, что нарисованная мною картина не соответствовала действительности. Нас обеих провели в гостиную, и я увидела бабушку Клару — симпатичную старую женщину, сидящую в кресле, совершенно седую, розовощекую и с живыми приветливыми глазами.

Элвиан подбежала к ней, и ее тут же заключили в объятия. Затем эти живые голубые глаза остановились на мне.

— Значит, вы гувернантка Элвиан, душенька, — сказала она. — Очень приятно. И как мило, что вы привезли ее проведать меня. И очень вовремя, потому что у меня сейчас гостит мой внук, и я боюсь, он немного скучает, потому что ему не с кем играть. Он очень обрадуется, когда узнает, что приехала Элвиан.

Я сомневаюсь, что ее внук может обрадоваться приезду Элвиан больше, чем она сама. И она была так мила по отношению ко мне, что я забыла свои опасения и чувствовала себя скорее настоящей гостьей, навещающей знакомую, чем гувернанткой, привезшей свою воспитанницу повидать родственницу.

Принесли вино из одуванчиков, и нас уговорили его попробовать. Оно было замечательно, так же, как и сопровождавшее его печенье. Я разрешила Элвиан выпить маленькую рюмку, с запозданием подумав, что этого не надо было делать, так как вино оказалось довольно крепким.

Бабушка Клара пожелала услышать все новости Маунт Меллина, и мы с Элвиан стали рассказывать ей все, что могло быть ей интересно.

В разгар беседы появился ее внук — симпатичный мальчик чуть младше Элвиан, и дети вместе ушли играть в сад.

Как только Элвиан покинула нас, я поняла, что бабушка Клара ждала этой возможности свободно поговорить, если не посплетничать. Она заговорила об Элис с откровенностью, которой я до сих пор не слышала ни от одного человека, упоминавшего при мне это имя. Было ясно, что от этой разговорчивой дамы я узнаю гораздо больше, чем от кого бы то ни было еще.

— Смерть Элис была таким ударом, — сказала она. — Это случилось так внезапно — ужасная трагедия, ведь она была почти что девочкой.

— Да?

— Только не говорите мне, что вы ничего об этом не знаете.

— Я знаю очень мало.

— Элис с Джеффри Нанселлоком убежали вместе… Ну и случилась эта ужасная авария.

— Да, я слышала об аварии.

— Я часто по ночам думаю об этих молодых людях. И виню себя за то, что случилось.

Я была поражена. Я не могла понять, почему эта добродушная разговорчивая старушка должна была винить себя за то, что Элис задумала измену мужу и побег от него.

— Нельзя вмешиваться в жизнь других людей… А может, наоборот, нужно? Как вы думаете, дорогая моя? Если можно чем-то помочь…

— Да, — твердо сказала я, — если можно чем-то помочь, то такое вмешательство простительно или даже необходимо.

— А как узнать, поможешь или навредишь своим вмешательством?

— Надо делать только то, в правильности чего не сомневаешься.

— Но ведь можно делать то, что считаешь правильным, и при этом сделать только хуже, разве не так?

— Да, пожалуй.

— Я так много думаю о ней… моей бедной маленькой племяннице… Она была очаровательным существом. Но совершенно неподготовленным к жестокой стороне жизни… Я вот смотрю на вас, мисс Ли, и мне кажется, что вы просто находка для нашей бедной девочки. Элис была бы счастлива, если бы могла увидеть, что вы для нее сделали. Последний раз Элвиан приезжала сюда со своим… с Коннаном. Она была тогда совсем не такой веселой и раскрепощенной, как сегодня.

— Я рада слышать, что она изменилась к лучшему. Я учу ее верховой езде, и мне кажется, это как-то повлияло на ее характер.

Мне очень не хотелось, чтобы разговор перешел с Элис на другие темы, тем более что каждую минуту могли вернуться дети.

— Так вы рассказывали мне о ее матери, — напомнила я. — Я уверена, что вам не в чем обвинять себя.

— Если бы я могла в это поверить! Меня это так мучит. Может, я не должна надоедать вам этим, но вы кажетесь мне очень чутким человеком, и потом вы живете в этом доме, заботитесь об Элвиан, словно мать. Я очень благодарна вам за это, моя дорогая.

— Мне ведь платят за то, чтобы я о ней заботилась.

— На свете есть вещи, которые за деньги не купишь. Любовь, преданность… И так далее. Элис перед своим замужеством долго гостила у меня в этом доме. Это было очень удобно — всего пара часов верхом до Маунт Меллина. Благодаря этому у молодых людей была возможность лучше узнать друг друга.

— У молодых людей?

— У помолвленной пары, то есть.

— Значит, перед этим они не знали друг друга?

— Их брак был делом решенным, когда они еще были в колыбели. Она принесла ему большие деньги и земельные владения. Они очень хорошо друг другу подходили в этом смысле. Оба — богатые наследники, оба из хороших семей. Отец Коннана тогда был еще жив, и ему хотелось, чтобы свадьба состоялась как можно скорее, ведь Коннан был весьма своевольным и непредсказуемым юношей.

— И несмотря на это он позволил, чтобы за него решили, на ком он должен жениться?

— И для него, и для Элис этот брак был чем-то само собой разумеющимся. Ну так вот, она жила у меня несколько месяцев перед свадьбой. Я ее очень полюбила.

Я подумала о Джилли и сказала:

— Мне кажется, ее многие любили.

Бабушка Клара кивнула, и в этот момент в гостиную вбежали Элвиан и ее кузен.

— Я хочу показать Элвиан мои рисунки, — объявил он.

— Так пойди и принеси их сюда. Покажешь здесь.

Я решила, она спохватилась, что слишком разговорилась со мной и сказала больше, чем должна.

Ее внук вернулся со своей папкой, и дети сели за стол, чтобы посмотреть рисунки. Подойдя к ним, я увидела, что мальчик не обладал и долей таланта Элвиан, и решила, что при первой же возможности поговорю с ее отцом о найме учителя рисования.

Я была очень раздосадована тем, что наш разговор с бабушкой Кларой прервался. Я была уверена, что еще немного и она сказала бы мне что-то очень важное.

После ланча мы отправились домой. Про себя я решила, что обязательно еще раз навещу дом на вересковой пустоши и попробую разговорить ее хозяйку на тему, которая не давала мне покоя.

* * *

Однажды, гуляя по деревне, я наткнулась на маленькую ювелирную лавку. Заглянув в витрину, я не увидела никаких по-настоящему ценных украшений. Там было несколько серебряных брошек и простых золотых колец, в некоторые из которых были вправлены полудрагоценные камни — топазы, гранаты и бирюза. Одна из брошек привлекла мое внимание. Она была серебряная, в форме хлыста для верховой езды, и была сделана вполне со вкусом, хотя вряд ли стоила слишком дорого. Мне захотелось купить для Элвиан эту брошку, чтобы подарить ей накануне конного праздника как талисман.

Я открыла дверь и спустилась на три ступеньки, ведущие в магазин. За прилавком сидел пожилой человек в очках.

— Я хотела бы взглянуть на брошку в витрине, — сказала я ему. — Серебряная, в форме хлыста.

— Конечно, мисс. Я вам с удовольствием ее покажу.

Он достал ее из витрины и протянул мне.

— Вот, — сказал он. — Приколите ее перед зеркалом.

Сделав это и посмотрев на себя в зеркало, я окончательно решила, что брошка очень подходит для подарка Элвиан. Рядом с зеркалом на прилавке лежал небольшой поднос с различными украшениями, некоторые из которых были сломаны. Я поняла, что одной из статей дохода хозяина был ремонт безделушек и драгоценностей, и подумала, что именно ему Элис могла принести свою сломанную брошку в июле прошлого года.

— Вы ведь из Маунт Меллина, мисс? — спросил ювелир.

— Да, — ответила я с улыбкой, надеясь вызвать его на разговор. — Я хочу подарить эту брошку моей ученице, мисс Элвиан.

— Да-а, — отозвался он, — бедная сирота. Как хорошо, что у нее такая добрая и заботливая гувернантка.

Я сказала, что покупаю брошку, и он вытащил из-под прилавка маленькую карточную коробочку и стал выкладывать ее ватой, поглядывая на меня с добродушной улыбкой.

— Теперь редко кто из Маунт Меллина сюда заходит, — проговорил он. — Вот миссис ТреМеллин была у меня частой гостьей. Увидит что-нибудь в витрине и купит — когда для себя, когда в подарок. Ведь она у меня была в тот самый день, когда случилась беда.

Последнюю фразу он сказал почти шепотом, и меня охватило волнение. Я подумала о ежедневнике Элис, лежащем в кармане ее амазонки.

— Неужели? — спросила я, надеясь на продолжение.

Старик на мое счастье был не прочь поговорить. Он положил брошку в коробочку и посмотрел на меня.

— Мне тогда это показалось немного странным. Я до сих пор помню, как все было. Она пришла сюда и говорит: «Вы починили брошку, мистер Пастерн? Мне она очень нужна. Я непременно хочу надеть ее завтра к ужину у мистера и миссис Треландер, потому что миссис Треландер подарила мне ее к Рождеству, и ей будет очень приятно на мне ее увидеть». Она была настоящая леди — миссис ТреМеллин. Она всегда так разговаривала — обязательно скажет, куда идет и почему ей что-то нужно. Надменности в ней не было ни на грош. Так вот когда я услышал, что она в тот самый вечер ушла из дома, я ушам своим поверить не мог. Просто в голове не укладывалось, что она могла мне вот так рассказать об ужине назавтра, собираясь сбежать из дому в тот же день.

— Да, это очень странно, — подтвердила я вполне искренне.

— Понимаете, мисс, ведь ей вообще нужды не было мне все это говорить. Кому другому — еще ладно, чтобы с толку сбить или еще для чего. Но мне-то зачем? Я до сих пор себе над этим голову ломаю, мисс.

— Может, вы ее просто не поняли?

Он покачал головой. Он не сомневался, что понял и запомнил ее слова абсолютно верно. Не сомневалась в этом и я, так как то, что он мне рассказал, подтверждалось записью в ежедневнике Элис.

* * *

На следующий день навестить Элвиан приехала Селестина Нанселлок. Мы как раз собирались заняться верховой ездой, и Селестина настояла на том, чтобы присоединиться к нам.

— Что ж, Элвиан, — сказала я, — это будет для тебя как бы репетицией. Если тебе удастся удивить мисс Нанселлок, ты удивишь и своего отца.

Мы собирались потренироваться в прыжках, так что поехали на поле, лежащее по другую сторону деревни.

Селестина была поражена тем, чего достигла Элвиан.

— Вы совершили чудо, мисс Ли, — сказала она мне.

Мы наблюдали, как Элвиан рысью объезжает поле.

— Я надеюсь, что ее отец будет рад ее успехам, — сказала я. — Она записалась на участие в один из заездов в соревнованиях.

— Он будет в восторге, — ответила Селестина.

— Только, пожалуйста, не говорите ему ничего. Мы хотим сделать ему сюрприз.

Селестина улыбнулась мне.

— Он будет вам очень благодарен, мисс Ли. Я уверена в этом.

Доброжелательно глядя на меня, она вдруг добавила:

— Да, насчет моего брата, Питера. Я хотела переговорить с вами с глазу на глаз по поводу этой истории с Джесинс. Я знаю, что он прислал вам ее, а вы отказались от этого слишком дорогого подарка.

— Это был подарок, слишком дорогой, чтобы я могла его принять, и слишком дорогой для того, чтобы я могла содержать его в дальнейшем.

— Разумеется. Боюсь, что он просто не подумал об этом. Но он очень щедрой души человек и боится, что оскорбил вас.

— Пожалуйста, передайте ему, что я ничуть не обижена и надеюсь, что он понимает, почему я не могу принять этот подарок.

— Я уже все объяснила ему. Он вами восхищается, мисс Ли, но в его жесте был и некоторый эгоистический расчет. Ему хотелось быть уверенным, что он оставляет Джесинс в хороших руках. Вы ведь знаете, что он уезжает из Англии?

— Да, он упомянул об этом.

— Наверное, он продаст некоторых лошадей. Я, конечно, оставлю пару для себя, но держать большую конюшню в его отсутствие просто нет смысла. Джесинс же его любимица, и продавать ее он не хочет. Увидев вас на ней, он решил, что вы стали бы для нее достойной хозяйкой. Поэтому он и предложил вам ее в подарок.

— Понятно.

— Мисс Ли, вам ведь хотелось бы иметь такую лошадь?

— Кому бы не хотелось!

— А что если я спрошу Коннана, примет ли он ее в свою конюшню, чтобы вы могли на ней ездить? Не возражаете?

— Это очень любезно с вашей стороны, мисс Нанселлок, — сказала я с чувством, — и я ценю ваше желание — и желание вашего брата — доставить мне удовольствие. Но я не хочу, чтобы у меня здесь были какие-то особые привилегии. У мистера ТреМеллина и так большая конюшня, и его лошадей вполне хватает для всех нас. Мне бы не хотелось, чтобы мне делались какие-то одолжения и поблажки.

— Я вижу, вы очень горды.

Она наклонилась ко мне и дотронулась до моей руки. В ее глазах заблестели слезы. Казалось, она сочувствовала моему положению и ее тронуло то, как отчаянно я держусь за свое единственное достояние — гордость.

Да, Селестина была очень добрым и чутким человеком. Не удивительно, что Элис так подружилась с ней. Я чувствовала, что я тоже легко могу с ней подружиться, потому что она никогда не относилась ко мне свысока.

Как-нибудь, решила я, я расскажу ей о своих открытиях, касающихся Элис. Но не сейчас. Пока я еще не была к этому готова, и наши отношения еще не были достаточно близки и доверительны.

К нам подъехала Элвиан, и Селестина похвалила ее езду. Затем мы все поехали к нам домой и вместе пили чай в пуншевой комнате. Я снова исполняла роль хозяйки чайного стола, думая о том, как хорошо прошел день и как приятно и легко быть в обществе Селестины.

* * *

Коннан ТреМеллин возвратился за день до конного праздника. Я была рада, что он не вернулся раньше, так как боялась, что Элвиан не сможет скрыть своего возбуждения, вызванного предстоящими соревнованиями.

Я записалась на один из первых заездов, в котором должны были засчитываться очки за прыжки. Это был так называемый смешанный заезд, в котором могли участвовать и мужчины, и женщины.

Тэпперти, который знал о моем участии, и слышать не хотел, чтобы я ехала на Дионе.

— Вот ведь, мисс, — сказал он мне накануне соревнований, — не откажись вы от Джесинс, вы бы уж точно первый приз взяли. Ну, а старина Дион, хоть и неплохая коняга, приза ни в жизнь не возьмет. Что, если вам сесть на Ройял Ровера?

— А мистер ТреМеллин не будет против?

Тэпперти заговорщицки подмигнул мне.

— Он не будет против. Он поедет туда на Мей Морнинг, так что старина Ройял будет свободен. Вот что я скажу вам: допустим, хозяин велит Мне оседлать Ройяла, тогда нам достанется Мей Морнинг, и наоборот. Хозяин ведь только рад будет, если вы на его лошади скачку выиграете.

Мне очень хотелось показать Коннану свое умение и взять приз, поэтому я согласилась на предложение Тэпперти. В конце концов, я обучала хозяйскую дочь верховой езде и имела право, с согласия старшего конюха, выбрать любую лошадь из конюшни.

Вечером накануне скачек я подарила Элвиан купленную мной брошку.

Она была в восторге.

— Это же хлыст! — радостно воскликнула она.

— Да, ты приколешь его на свой шейный платок, и он принесет тебе удачу.

— Обязательно, мисс, я знаю, что так и будет.

— Ну, особенно-то полагаться на брошку не стоит. Помни, что удача приходит только к тем, кто ее заслуживает. Когда будешь прыгать, не забудь, что тебе надо податься вперед, как бы помогая Принцу взлететь над препятствием.

— Я не забуду.

— Волнуешься?

— Я не могу дождаться. Скорее бы…

— Теперь уж совсем скоро.

Я немного беспокоилась за Элвиан, потому что она была уж слишком возбуждена. Я старалась успокоить ее и сказала, что она должна обязательно хорошо выспаться, чтобы завтра быть в хорошей форме.

— А как заснуть, мисс, если не засыпается?

Я поняла тогда, чего на самом деле мне удалось достичь. Всего несколько месяцев назад эта девочка панически боялась лошадей, а теперь она не могла дождаться скачек. Это было прекрасно, но я бы предпочла, чтобы ее настроение и состояние не зависели бы в такой степени от реакции ее отца. Ведь надежда на его похвалу была ее самым главным стимулом, она жила предвкушением его одобрительной улыбки.

Я принесла из своей комнаты книгу стихов Лонгфелло и, сев у ее кровати, начала читать ей «Гайавату». Эти прекрасные, размеренные стихи, вызывающие в воображении удивительные картины, нередко мне самой помогали успокоиться и отвлечься от неприятных или тревожных мыслей. И Элвиан, слушая меня, постепенно забыла свое волнение и свои надежды. Скоро глаза ее стали слипаться, и наконец она уснула, умиротворенная и успокоенная.

* * *

Следующее утро было таким туманным, что я испугалась, что конный праздник будет отменен. Все в доме только и говорили о тумане, который помешает скачкам. Большинство слуг собиралось на праздник, и их, естественно, волновало, состоится он или нет.

Сразу после ланча мы с Элвиан отправились верхом в деревню. Она была на Черном Принце, а я на Ройял Ровере. Прекрасно было чувствовать под собой по-настоящему хорошую лошадь — бедному Диону, конечно, было далеко до Ровера. Мне передалось возбуждение Элвиан — боюсь, что мне так же хотелось отличиться в глазах Коннана ТреМеллина, как и ей.

— Соревнования должны были состояться на большом поле около церкви, и, когда мы подъехали, там уже собралась большая толпа зрителей.

На поле мы с Элвиан разъехались в разные стороны, так как участники каждого заезда собирались в определенном месте. Мой заезд оказался одним из первых, и я с нетерпением ждала начала праздника.

Туман почти рассеялся, но день был пасмурный. Небо, как тяжелое серое одеяло, низко висело над нами, и в воздухе чувствовалась влажность.

Вместе с двумя другими судьями на поле появился Коннан. Как я и ожидала, он был на Мей Морнинг.

Деревенский оркестр заиграл традиционную мелодию, и все собравшиеся запели, как будто это был гимн. В известном смысле так оно и было, потому что это была старинная корнуэлльская песня, воспевавшая смелость и гордость корнуэлльцев. Среди поющих я с удивлением заметила Джилли — зная ее страх перед лошадьми, я меньше всего ожидала увидеть ее на конном празднике. Рядом с ней стояла Дейзи, и я надеялась, что она за ней присмотрит.

Джилли увидела меня, и я ей помахала, но она тут же опустила глаза.

Ко мне подъехал какой-то всадник, и я услышала знакомый голос:

— А вот и мисс Ли собственной персоной!

Я обернулась и увидела Питера Нанселлока верхом на Джесинс.

— Добрый день, — сказала я, любуясь его лошадью.

Увидев у меня на спине табличку с номером, выданную мне организаторами, он воскликнул:

— Только не говорите мне, что вы тоже участвуете в первом заезде!

— И вы в нем?

Он повернулся, и я увидела номер у него на спине.

— Что ж, тогда у меня нет никаких шансов, — сказала я.

— Вы боитесь проиграть мне?

— Не вам, а Джесинс.

— Мисс Ли, ведь вы могли бы сейчас сидеть на ней.

— Вы, должно быть, с ума сошли, сделав то, что вы сделали. Конюхи до сих пор только об этом и говорят.

— Кого волнует то, что говорят конюхи?

— Меня.

— Тогда вы, значит, растеряли свойственный вам здравый смысл.

— Гувернантка должна считаться с мнением всех, кто ее окружает.

— Вы — не обычная гувернантка.

— Знаете, мистер Нанселлок, — сказала я нарочито небрежно, — мне кажется, что в вашей жизни не было обычных гувернанток. Если вам и встречались обычные, то они просто ничего не значили для вас.

Сказав это, я отъехала в сторону, оставив Питера переваривать мои слова. До самого начала заезда я его не видела. Его очередь проходить препятствия была раньше моей, и я наблюдала за тем, как легко и красиво Джесинс брала барьер за барьером. Казалось, что лошадь и всадник слились в одно существо — как кентавр, подумала я. Ведь именно так изображали кентавров — голова и плечи человека и тело лошади.

— Великолепно! — воскликнула я, когда последний барьер был взят и Джесинс перешла в грациозную рысь. Вокруг меня все зааплодировали. «Конечно, — подумала я не без злорадства, — на такой лошади кто бы не отличился!»

Я выступала одной из последних. Подъехав к старту, я увидела Коннана ТреМеллина на трибуне судей, и прошептала:

— Пожалуйста, Ровер, помоги мне. Я хочу, чтобы ты победил Джесинс. Я хочу взять приз. Я хочу показать Коннану, на что я способна. Пожалуйста, Ровер!

Ровер поводил ушами, слушая меня, и я знала, что он уловил просительную интонацию моего голоса и понял меня.

— Вперед, Ровер, — шепнула я, когда мы стартовали, — мы можем выиграть!

И мы прошли свой круг столь же безупречно, как и Питер на Джесинс. Подтверждением этому были аплодисменты после нашего последнего барьера. Я шагом съехала с круга и стала ждать, когда закончит последний участник этого заезда и объявят результаты. Я была рада, что их должны были сообщать после каждого заезда, а не в самом конце соревнований, как это иногда принято.

— В этом заезде первый приз поделен между двумя участниками, — объявил Коннан, — набравшими максимальное число очков. В этом нет ничего необычного, но я рад сообщить, что победителями оказались леди и джентльмен: мисс Марта Ли на Ройял Ровере и мистер Питер Нанселлок на Джесинс.

Мы подъехали к судейской трибуне, чтобы получить свои призы.

— Первый приз — серебряная ваза для роз, — сказал Коннан. — Как ее поделить? Понятно, что мы не можем этого сделать, поэтому ваза достается даме.

— Разумеется, — сказал Питер.

— Но вы получаете серебряную ложку, — продолжал Коннан. — Как утешение по случаю того, что вам пришлось разделить первое место с дамой.

Вручая мне приз, Коннан улыбался, и было видно, что он очень доволен.

— Прекрасно, мисс Ли. Я и не подозревал, что от Ровера можно добиться такого результата.

Я похлопала Ровера по шее и сказала:

— Я не могла бы пожелать лучшего партнера.

Когда мы с Питером отъехали от судейской стойки, он сказал мне:

— Если бы вы были на Джесинс, вам не пришлось бы ни с кем делить первое место.

— Но мне все равно пришлось бы соперничать с вами на другой лошади.

— Джесинс выиграет любые скачки… Только посмотрите на нее… Она же само совершенство. Ну ничего, вам досталась серебряная ваза.

— Я всегда буду чувствовать, что она не вполне моя.

— Когда вы будете ставить в нее розы, вы будете думать: «Половина этой вазы принадлежит тому человеку… Как бишь его зовут? Он всегда был так мил со мной, а я отвечала ему язвительностью. Теперь я сожалею об этом».

— Во-первых, я редко забываю имена своих знакомых, во-вторых, мне не о чем сожалеть в связи с моим поведением по отношению к вам.

— Между прочим, из этой ситуации с вазой есть выход. Что если мы заживем одним домом? Ваза будет занимать в нем почетное место. «Она наша», — будем говорить мы, радуясь этому.

Его фривольное легкомыслие рассердило меня, и я сказала:

— Боюсь, что ничему другому нам в этом случае радоваться не придется.

С этими словами я оставила его.

* * *

Я хотела быть рядом с судейской трибуной во время выступления Элвиан, чтобы видеть лицо Коннана, когда он будет наблюдать за своей дочерью. Я была уверена, что она возьмет первый приз — она очень серьезно готовилась, и у нее было огромное желание победить.

И вот начался простейший заезд для восьмилетних детей, в котором должна была участвовать Элвиан. Я с нетерпением ждала ее очереди, но все участники выступили, и победитель был объявлен, а Элвиан так и не появилась.

Я чуть не расплакалась от огорчения. Значит, в последний момент она все-таки струсила. Все мои старания избавить ее от страха оказались напрасны.

Я поехала искать Элвиан, но ее нигде не было видно, и перед началом более сложного заезда для восьмилетних детей я отправилась домой, решив, что Элвиан вернулась туда, чтобы не встретиться со мной в этот критический для нее момент.

Мой собственный маленький триумф потерял для меня всякое значение. Мне хотелось одного — скорее найти Элвиан и утешить ее, потому что я знала, что, несмотря на свою гордость, она нуждается в моем утешении.

Я галопом доехала до Маунт Меллина, завела Ровера в конюшню, расседлала и растерла его и, подбросив сена в его кормушку, побежала в дом.

Там стояла полная тишина, так как все, кроме миссис Полгри, были на празднике. Сама же миссис Полгри, видимо, легла вздремнуть в своей комнате.

По дороге в свою комнату я громко звала Элвиан, но ответа не было. Войдя к себе, я тут же прошла через классную в спальню Элвиан. Там никого не было. Может, она и не приезжала домой? Тут только я вспомнила, что Принца в конюшне не было.

Я вернулась к себе в комнату и подошла к окну, раздумывая, что делать дальше и где искать Элвиан. И вдруг мне почудилось легкое движение занавесей в спальне Элис. Я поняла, что там кто-то есть. Не задумываясь о том, что я буду делать, если кого-то там обнаружу, я бросилась бежать по галерее в сторону комнат Элис. Мои сапоги стучали по каменному полу, но я не обращала на это внимания. Подбежав к двери в гардеробную, я резко распахнула ее и крикнула:

— Кто здесь?

В гардеробной было пусто, но я успела заметить, как закрылась дверь, соединяющая ее со спальней. Я решила, что это Элвиан, и я была уверена, что нужна ей в этот момент. Я настолько хотела найти ее, что и думать забыла о своих страхах и фантазиях, связанных с этой комнатой. Перебежав через гардеробную, я открыла дверь спальни. Там никого не было. Я подбежала к окну и отдернула занавеси. За ними никто не прятался. Я оглядела комнату и увидела еще одну дверь. Открыв ее, я поняла, что она вела в гардеробную, подобную той, в которой я только что была. Из нее вела еще одна дверь, которая была приоткрыта. Я прошла через эту дверь и тут же поняла, что попала в спальню Коннана. На туалетном столе лежал небрежно брошенный шейный платок, который был на нем утром, а у кровати я увидела мужской халат и шлепанцы.

Мне стало настолько неловко, что я покраснела. Я не имела ни малейшего права находиться в этой комнате, да и вообще в этой части дома.

Но кто-то же был здесь только что. Это не мог быть ни сам Коннан, ни кто-либо из слуг, так как все они были в деревне на празднике. Кто же это был?

Я поспешно подошла ко второй двери в другой стене спальни и, выйдя через нее, снова оказалась в галерее. Там тоже никого не было, и я растерянно вернулась к себе, ломая голову над тем, кто же прятался от меня в комнатах Элис.

Я по-прежнему не знала, где Элвиан, и поэтому решила вернуться в деревню и снова поискать ее там.

* * *

Оседлав Ровера, я уже выезжала из ворот конюшни, когда увидела Билли, скачущего к дому.

— Мисс, — крикнул он мне, — о мисс, случилось несчастье! Ужасное несчастье.

— Что?! — с трудом выговорила я.

— Мисс Элвиан… Она упала во время прыжка.

— Но она же не участвовала в заезде!

— Участвовала, мисс. Во втором заезде для детей. В том, который сложнее первого. Там был один высокий барьер, и Принц перед ним споткнулся и упал. Они оба упали…

На секунду я потеряла контроль над собой и, закрыв лицо руками, вскрикнула от отчаяния.

— Они ищут вас, мисс, — сказал Билли.

— А где мисс Элвиан?

— Она там в поле, где упала. Ее боятся трогать до прихода врача. Думают, что у нее переломы. Ее отец с ней. Он все повторял: «Где мисс Ли?» А я видел, как вы уезжали, поэтому и поехал сюда за вами. Вы уж лучше поезжайте туда, мисс, раз он о вас спрашивал.

Я поскакала во весь опор, молясь за Элвиан и ругая ее вслух:

— Господи, сделай так, чтобы все с ней было в порядке! Элвиан, дурочка ты моя! Ведь простых прыжков тебе бы хватило. Он был бы доволен тобой. Сложные ты бы сделала на будущий год. Элвиан, Элвиан, бедная моя девочка.

«Это он виноват, в том, что случилось, — подумала я вдруг. — Будь он нормальным, любящим отцом, ничего бы этого не было».

Приехав на поле, я увидела картину, которую никогда не забуду. Элвиан лежала без сознания на траве, вокруг нее стояли люди. На всех лицах была тревога, и было ясно, что о продолжении соревнований никто и не думает.

У меня вдруг мелькнула ужасная мысль, что она умерла.

И тут я увидела лицо Коннана, который смотрел на меня суровым, непроницаемым взглядом.

— Мисс Ли, — сказал он без всякого выражения, — я рад, что вы здесь. Произошел несчастный случай. Элвиан…

Не обращая на него внимания, я опустилась на колени рядом с Элвиан.

— Элвиан, родная моя, — заговорила я над ее ухом.

Она открыла глаза. В этот момент она совсем не была похожа на мою ершистую и заносчивую ученицу. Это был испуганный и растерявшийся ребенок, при виде которого мое сердце защемило от жалости.

Но она вдруг улыбнулась.

— Не уходи, — сказала она.

— Нет-нет, я буду здесь, рядом.

— Но ведь ты уже ушла от меня… тогда, раньше… — прошептала она едва слышно.

И тут я поняла. Она говорила не со мной, своей гувернанткой. Она говорила с Элис.

* * *

Прибывший наконец на поле доктор Пенжли диагностировал перелом большой берцовой кости, но при этом не смог определить, есть ли другие повреждения. Он вправил сломанную кость и закрепил ее повязкой, после чего Элвиан осторожно перенесли к нему в экипаж, и он повез ее в Маунт Меллин. Коннан и я молча следовали за коляской верхом.

Элвиан отнесли в ее спальню, и доктор дал ей успокоительную настойку.

— Теперь нам остается только ждать, — сказал он. — Я зайду через несколько часов. Ребенок, безусловно, перенес большое потрясение, и состояние шока пока не прошло. Самое главное сейчас держать ее в тепле и дать ей уснуть. Когда она проспит несколько часов, мы сможем определить, насколько глубоко и серьезно ее потрясение. Когда доктор ушел, Коннан обратился ко мне:

— Мисс Ли, я хотел бы с вами поговорить. Давайте пойдем в пуншевую комнату.

Когда мы вошли туда, он сказал:

— Мы можем только ждать, мисс Ли. Нам надо постараться успокоиться.

Я осознала, что он никогда еще не видел меня в таком волнении и, видимо, не подозревал, что я способна на такие сильные эмоции.

Повинуясь неожиданному импульсу, я сказала ему:

— Боюсь, что мне не столь легко дается спокойствие относительно моей ученицы, сколь вам — относительно вашей дочери, мистер ТреМеллин.

— Что это вдруг заставило ее сделать это? — спросил он.

— Вы, — почти крикнула я в ответ. — Вы!

— Я? Но я и понятия не имел, что она научилась ездить!

Я поняла в тот момент, что была на грани истерики. Я была почти уверена, что Элвиан сильно покалечилась и что она никогда больше не решится сесть на лошадь. Я не могла отделаться от чувства вины. Зачем только я стала учить ее ездить? Я должна была подсказать ей какой-то другой способ завоевать любовь отца. «Кто ты такая, — говорила я себе, — чтобы вмешиваться в жизнь других людей? Что ты пытаешься сделать? Изменить Элвиан? Изменить ее отца? Узнать правду об Элис? За кого ты себя принимаешь? За господа всемогущего, что ли?»

Но я не считала себя единственной виновной в происшедшем. Я невольно искала козла отпущения и нашла его в Коннане ТреМеллине. Если бы он был другим, ничего бы этого не случилось.

Окончательно потеряв над собой контроль, я высказала ему в лицо то, что в другой ситуации не решилась бы произнести вслух:

— Конечно, — чуть не кричала я, — вы не имели понятия о том, что она научилась ездить! Как вы могли его иметь, если вас никогда не интересовало, что с ней вообще происходит? Ваше безразличие разрывало ей сердце, поэтому-то она и взялась за то, что было ей не по силам!

— Моя дорогая мисс Ли, — пробормотал он, ошарашено глядя на меня.

«Пусть он меня уволит, — подумала я. — Мне все равно. Так или иначе я проиграла. Я надеялась достичь невозможного — пробить эгоизм этого человека и заставить его полюбить его несчастную дочь. И чего я добилась? Все испортила и, может быть, сделала девочку калекой на всю жизнь! Вольно же мне ругать других!»

Но я продолжала бросать ему обвинения, уже не заботясь о том, что и как я говорила:

— Когда я приехала сюда, я быстро поняла положение дел. Бедная, оставшаяся без матери девочка голодала. О, конечно, она в положенное время получала свой бульон и свой хлеб с маслом. Но помимо телесного голода бывает другой. Она изголодалась по теплу и любви, которые она имеет право ждать от вас, своего отца. И, как видите, она готова была рисковать жизнью, чтобы завоевать их.

— Мисс Ли, умоляю вас, пожалуйста, успокойтесь. Вы хотите сказать, что Элвиан пошла на это…

— Она пошла на это ради вас! Она думала, что это доставит вам удовольствие. Она несколько недель тренировалась, чтобы победить в скачках.

— Понятно, — сказал он. Вдруг он достал из кармана платок и вытер слезы на моих щеках. — Вы даже не замечаете, мисс Ли, что вы плачете.

Я выхватила из его руки платок и вытерла глаза.

— Я плачу от ярости, — ответила я резко.

— И от горя. Дорогая мисс Ли, мне кажется, вы очень привязались к Элвиан.

— Она всего лишь ребенок, и заботиться о ней — моя обязанность. Видит Бог, здесь мало кто заботится о ней, кроме меня.

— Насколько я понимаю, мое поведение по отношению к ней достойно осуждения.

— Как вы могли вести себя так, если у вас есть хоть какие-то чувства? Она потеряла мать. Неужели вы не понимаете, что из-за этого она нуждается в особом внимании?

И тут он произнес удивительные слова:

— Мисс Ли, вы приехали сюда, чтобы учить Элвиан, но, похоже, вы и меня многому научили.

Я посмотрела на него с изумлением, прижимая его платок к своему заплаканному лицу, и в этот момент распахнулась дверь и вошла Селестина Нанселлок.

Она скользнула по мне удивленным взглядом и воскликнула, обращаясь к Коннану:

— Что?.. Что случилось?!

— Произошел несчастный случай, Селеста, — ответил он. — Элвиан упала с лошади.

— Боже мой! Как… Где она?..

— Она уже в своей комнате, — объяснил Коннан. — Доктор Пенжли вправил ей ногу. Бедная девочка. Сейчас она спит — он ей дал что-то, чтобы она уснула. Он зайдет через пару часов.

— А насколько серьезно?..

— Пока трудно сказать. Но я видел такие падения не раз. Думаю, все будет в порядке.

Не знаю, говорил ли он искренне или старался успокоить Селестину, которая казалась вне себя от горя. Я снова почувствовала к ней симпатию. Уж она-то действительно любит Элвиан, как никто в этом доме.

— Бедная мисс Ли очень расстроена, — сказал Коннан. — Боюсь, что она считает себя виноватой в случившемся. Я уверяю ее, что я ее вины не вижу.

Моей вины! Да как он мог говорить о моей вине! Что плохого в том, что я учила девочку ездить верхом? А уж раз она научилась, разве не могла участвовать в соревнованиях? Нет, это была его вина! Если бы не его безразличие к ней, она не замахнулась бы на то, что было ей не под силу.

В моем голосе был вызов, когда я сказала Селестине:

— Элвиан так хотела произвести впечатление на своего отца, что взялась за то, что было для нее слишком сложно. Я убеждена, что, если бы она верила в то, что ее отец будет рад ее победе в простейшем заезде, она не стала бы пытаться выиграть более трудный.

Селестина опустилась в кресло и закрыла лицо руками. «Бедная Селестина, — подумала я. — Она любит Элвиан как родную дочь и, может, боится, что своих детей у нее не будет».

— Нам остается только ждать, — сказал Коннан.

Я встала, чтобы уйти, но Коннан остановил меня.

— Не уходите, мисс Ли. Останьтесь с нами. Вы очень переживаете за нее, я знаю.

Я вдруг осознала, что на мне все еще была амазонка Элис, и сказала:

— Мне нужно переодеться.

Мне показалось, что в этот момент он как-то особенно взглянул на меня, будто вдруг увидел в новом свете. Ведь фигурой я была очень похожа на Элис, и, если не смотреть на мое лицо, меня можно было принять за нее.

Коннан кивнул.

— Когда переоденетесь, возвращайтесь сюда, мисс Ли. Мы должны поддерживать друг друга, и я хочу, чтобы вы были здесь, когда придет доктор.

Умывшись и переодевшись, я вернулся в пуншевую комнату, чтобы дождаться там возвращения доктора Пенжли.

* * *

Это ожидание казалось очень долгим. Миссис Полгри принесла чай, и Коннан, Селестина и я вместе сели за чайный стол. В тот момент я не задумывалась об этом, но позднее мне пришло в голову, что из-за несчастья с Элвиан они как бы забыли, что я всего-навсего гувернантка. Вернее, Коннан забыл, Селестина-то никогда не проявляла по отношению ко мне того высокомерия, которое мне часто виделось в других людях.

Коннан, казалось, не помнил о моей вспышке и обращался со мной очень вежливо и даже почти ласково. Наверное, он хотел избавить меня от чувства вины, думая, что я столь горячо накинулась на него из-за того, что считала виноватой самое себя.

— С ней все будет в порядке, — говорил он. — И она снова захочет сесть на лошадь. Я был не намного старше ее, когда со мной случилось то же самое. Я сломал ключицу и несколько недель не мог ездить верхом. Так я с трудом дождался, пока мне разрешили снова сесть на лошадь.

— Я места себе не найду, если она снова начнет ездить, — сказала Селестина.

— Ну, Селеста, дай вам волю, вы бы ее обернули ватой, как драгоценную безделушку. И что бы было? Рано или поздно она бы вышла на свет божий и от малейшего ветерка простудилась бы насмерть. Детей нельзя слишком уж от всего оберегать. В конце концов им предстоит выйти в мир, в котором мы с вами живем. Должны же они быть к этому хоть как-то подготовлены. Что по этому поводу думает наш специалист?

Он посмотрел на меня. Я понимала, что он старается подбодрить нас, зная, как мы переживаем.

— Думаю, что особенно оберегать и нянчить детей не надо, но если что-нибудь уж очень им не по душе, заставлять их тоже не стоит.

— Но ее никто не заставлял сесть на лошадь.

— Нет, напротив, она делала это с удовольствием, — ответила я, — но я не уверена, что причиной был ее интерес к верховой езде, а не острое желание доставить вам радость.

— Ну что ж, — сказал он почти легкомысленным тоном, — разве не прекрасно, что ребенок стремится порадовать родителя?

— Да, но только если ему не надо рисковать жизнью ради улыбки родного отца.

Мои слова явно шокировали их обоих, и я поспешно продолжила:

— Например, у Элвиан есть явный талант в другой области. Мне кажется, у нее большие способности к рисованию. Я видела ее рисунки, и некоторые из них очень хороши. Мистер ТреМеллин, я давно собиралась предложить вам нанять для нее учителя рисования.

В комнате воцарилась напряженная тишина, и я не могла понять, почему мои слова привели их обоих в такое оцепенение.

Наконец Коннан медленно произнес:

— Мисс Ли, вы же здесь для того, чтобы учить мою дочь. Зачем нанимать еще каких-то учителей?

— Затем, что, мне кажется, у нее талант, и уроки рисования были бы для нее и полезны, и интересны. Она заслуживает того, чтобы их давал профессионал. Я только гувернантка, мистер ТреМеллин, а не художница.

— Ладно, — сказал он угрюмо, — мы поговорим об этом в другой раз.

Он перевел разговор на другую тему, и вскоре после этого приехал врач.

Пока Коннан и Селестина были с ним у Элвиан, я ждала в коридоре. Какие только страшные картины я не представляла себе в эти минуты! Мне виделось, что Элвиан умирает, а я с позором покидаю Маунт Меллин и всю жизнь несу на себе печать этого несчастья. Или же она становится пожизненной калекой, и еще более уходит в себя, чем раньше, а я посвящаю заботе о ней всю свою жизнь…

Селестина вышла в коридор и подошла ко мне.

— Это ожидание ужасно, — сказала она. — Не знаю, может, стоит пригласить другого врача. Доктору Пенжли за шестьдесят. Боюсь, что…

— Мне показалось, что он знает свое дело.

— У нее должен быть самый лучший врач. Если с ней что-то случится…

Она кусала губы, чтобы не расплакаться, и я подумала: «Как странно, что всегда такая спокойная, она так эмоционально реагирует на все, что касается Элвиан… и Элис».

Мне захотелось обнять ее и утешить, но, помня о своем положении, я этого не сделала.

Из спальни Элвиан вышли Коннан и доктор Пенжли, последний улыбался.

— Ушибы, перелом берцовой кости. В остальном все в порядке.

— Слава Богу! — воскликнула Селестина.

— Через пару дней она будет чувствовать себя лучше. Перелом должен срастись. На это нужно время, но у детей это происходит быстро. Вам, милые леди, не стоит волноваться.

— Мы можем сейчас зайти к ней? — спросила Селестина.

— Конечно. Она сейчас не спит и уже спрашивала мисс Ли. Через полчаса я дам ей еще снотворного, чтобы она спокойно спала ночью. Утром вы увидите, что ей стало лучше.

Мы вошли в комнату. Элвиан лежала на спине, вид у бедняжки был очень больной, но все же, увидев нас, она слабо улыбнулась.

— Добрый вечер, мисс, — сказала она, — добрый вечер, тетя Селестина.

Селестина встала на колени у кровати, взяла руку Элвиан и прижала ее к губам. Я стояла с другой стороны кровати, и девочка смотрела на меня.

— Я так и не смогла, — сказала она мне.

— Но это была достойная попытка, — ответила я.

Коннан молча стоял в ногах кровати.

— Твой отец гордится тобой, — продолжала я.

— Нет, он думает, что я сделала глупость, — сказала Элвиан.

— Неправда! — горячо воскликнула я. — Вот он здесь — он сам тебе скажет.

Коннан обошел угол кровати и встал рядом со мной, по-прежнему ничего не говоря.

— Он гордится тобой, — повторила я. — Он сказал мне это. Еще он сказал, неважно, что ты упала, главное, что ты сделала попытку, и в следующий раз у тебя все получится.

— Правда? Он так сказал?

— Да, да! — воскликнула я, злясь на Коннана, который все еще молчал, хотя ребенок ждал, чтобы он подтвердил мои слова.

Наконец он заговорил:

— Ты просто молодец, Элвиан. Я очень тобой горжусь.

На ее бледных губах появилась улыбка. Она пробормотала:

— Мисс, о, мисс… Не уезжайте от нас, мисс. Хоть вы не уезжайте.

Я встала на колени и поцеловала ее руку. По щекам у меня текли слезы.

— Я не уеду, Элвиан, — сказала я. — Я буду с тобой всегда.

Я подняла глаза и увидела, что Селестина пристально смотрит на меня. Ее взгляд как бы отрезвил меня, и я поспешно добавила:

— Я буду с тобой столько, сколько это будет необходимо.

Элвиан была удовлетворена.

* * *

Когда она заснула, мы вышли из ее комнаты, и я было направилась к себе, но Коннан попросил меня зайти в библиотеку, где ждал доктор.

В библиотеке, когда мы все сели, чтобы спокойно обсудить, как ухаживать за Элвиан, Селестина сказала:

— Я буду приезжать каждый день. Кстати, Коннан, может, мне лучше просто пожить здесь до ее выздоровления?

— Вы, леди, должны договориться об этом между собой. Главное, чтобы девочка не скучала и не грустила, тогда и кости быстрее срастутся, — сказал доктор Пенжли.

— Мы не дадим ей скучать, доктор, — ответила я. — Л нужна ли какая-нибудь особая диета?

— Пару дней давайте ей очень легкую, щадящую пищу — паровую рыбу, молочные пудинги и тому подобное. Ну а потом — пусть ест, что хочет.

В дальнейшем разговоре я не участвовала, молча слушая наставления доктора и соображения Коннана, который убеждал Селестину в том, что в ее постоянном пребывании в доме нет необходимости: «Мисс Ли прекрасно справится, а в случае чего она всегда сможет обратиться к вам за помощью».

— Ну что ж, — сказала Селестина. — Может, так и лучше. Люди любят поговорить… И если бы я поселилась здесь… Конечно, это нелепо, но ведь вокруг столько сплетников…

Я поняла, что имелось в виду. Если бы Селестина на время переехала в Маунт Меллин, люди начали бы судачить о ней в паре с Коннаном, между тем то, что я, нанятая им гувернантка того же возраста, что и Селестина, жила в его доме, никаких пересудов не вызывало. У меня был другой социальный статус.

Коннан рассмеялся и спросил:

— Вы как сюда приехали, Селеста?

— Верхом. На Спеллере.

— Понятно. Я провожу вас домой.

— Спасибо, Коннан, очень мило с вашей стороны. Но я и сама могу добраться, если…

— Чепуха! Я еду с вами. — Он повернулся ко мне. — Что касается вас, мисс Ли, у вас очень усталый вид. Я бы посоветовал вам сразу пойти к себе и лечь спать.

Я была уверена, что не смогу уснуть, и доктор, словно угадав мои мысли, сказал:

— Я дам вам снотворное, мисс Ли. Выпейте его за пять минут до отхода ко сну, и я обещаю вам, что вы прекрасно проспите ночь.

Я поблагодарила его, потому что вдруг почувствовала, как я устала. Назавтра предстоял день, полный забот, и мне действительно нужно было выспаться, чтобы с ними справиться.

* * *

В моей комнате меня ждал холодный ужин. Есть мне не хотелось, поэтому я едва притронулась к нему и уже собиралась раздеться и выпить снотворное, как в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, и в комнату вошла миссис Полгри. У нее был необычный для нее растерянный вид. Ну что ж, такой уж сегодня день.

— Ужасно, — начала она.

— Она скоро поправится, — перебила я ее. — Доктор уверен, что все обойдется.

— А-а, да, я слышала. Я не о ней, а о Джилли, мисс. Я ее с самого ланча не видела. Я очень беспокоюсь.

— Джилли!

— Да, она после соревнований в деревне домой не вернулась.

— Наверное, она просто где-то бродит, как обычно.

— Я вообще не понимаю, как это она пошла на этот конный праздник. Она же до смерти боится лошадей. Я ушам своим не поверила, когда мне сказали, что видели ее там. И вот до сих пор ее нет…

— А в доме ее искали?

— Да, я везде смотрела. И Китти с Дейзи мне помогали, и мистер Полгри. В доме ее нет.

Итак, вместо того, чтобы лечь спать, я приняла участие в поисках Джилли.

Я очень волновалась за нее, потому что мне казалось, что в этот насыщенный драматизмом день может случиться что угодно. Мое воображение опять разыгралось, и я стала представлять себе всякие ужасы, пока, наконец, не заставила себя успокоиться и подумать, куда реально могла отправиться Джилли после скачек. Я вспомнила, что я ее часто встречала в лесу, и пошла туда. Я громко звала ее, бродя по лесу, и мне казалось, что звук моего голоса растворяется в тумане, который снова ложился на землю. И наконец я нашла ее. Она лежала, свернувшись в комочек, на поляне, где я не раз уже видела ее. Я окликнула ее, и она тут же вскочила на ноги, готовясь убежать.

— Не бойся, Джилли, — сказала я ласково. — Я здесь одна, и я тебе ничего плохого не сделаю.

Со своими почти белыми, влажными от росы волосами она была похожа на маленькую лесную фею.

— Джилли, ты же простудишься! Разве можно лежать на мокрой траве! Почему ты спряталась от всех, Джилли?

Ее большие глаза смотрели на меня, и я поняла, что ее загнал в лес страх. Только бы она заговорила со мной!

— Джилли, мы же с тобой друзья, разве не так? Ты ведь знаешь, что я твой друг — как мадам.

Она кивнула, и выражение страха исчезло из ее глаз. Я обняла ее. Платье ее было влажное, и она дрожала.

— Пойдем домой, Джилли. Твоя бабушка очень беспокоится.

Я повела ее по тропинке. Она не вырывалась, но шла с явной неохотой.

— Ты была сегодня на конном празднике, — сказала я.

Она вдруг повернулась ко мне и уткнулась лицом в мое платье, судорожно вцепившись в него руками и дрожа всем телом.

И только тут я поняла, наконец, в чем дело. Так же, как раньше Элвиан, девочка панически боялась лошадей. С трудом преодолев свой страх, она пришла посмотреть скачки и что же увидела? Падение Элвиан, конские копыта над ее головой, ужас на лицах собравшихся, бесчувственную Элвиан, лежащую на траве… В ее затуманенном сознании эта картина смешалась с воспоминаниями о том, что случилось с ней самой, и бедняжке было не под силу справиться с охватившим ее ужасом. На время о ней все забыли, и некому было ее утешить и успокоить.

Поняв это, я поняла и то, что у меня есть миссия. Я не отвернусь от бедного, заброшенного всеми ребенка, который нуждается в моей помощи. В этот момент я услышала стук копыт и крикнула:

— Сюда! Она здесь, я нашла ее.

— Еду, мисс Ли! — услышала я, и сердце мое забилось, как безумное, потому что это был голос Коннана.

Видимо, вернувшись домой из Маунт Уиддена и услышав об исчезновении Джилли, он отправился ее искать. Может быть, он даже поехал прямо в лес, потому что догадался, что я пошла туда?

Он показался на тропинке, и Джилли еще теснее прижалась ко мне, пряча лицо в складках моего платья.

Он подъехал ближе, и я сказала:

— Бедняжка еле стоит на ногах. Возьмите ее в седло.

Он наклонился, чтобы посадить ее перед собой, но она вдруг закричала:

— Нет, нет!

— Джилли, — сказала я. — Не бойся. Сядь с мистером ТреМеллином на лошадь, а я буду идти рядом и держать тебя за руку.

Она помотала головой.

— Смотри, — продолжала я, — это Мей Морнинг. Она хочет отвезти тебя домой, потому что знает, что ты устала.

Джилли посмотрела на лошадь.

— Поднимите ее, — сказала я Коннану, и он наклонился и, приподняв ее с земли, посадил перед собой.

Она попыталась вырваться, но я взяла ее за руку, продолжая говорить:

— С тобой там ничего не случится, и мы так быстрее доберемся до дома. Тебя там ждет твое молоко и хлеб с маслом, а потом ты ляжешь в свою уютную кроватку. Не бойся, видишь, я держу твою руку и иду рядом?

Она перестала вырываться, но всю дорогу так и держала свою руку в моей.

Так закончился этот странный день — тем, что мы с Коннаном привезли домой потерявшуюся девочку.

Когда ее сняли с лошади и вручили в объятия ее бабушки, Коннан взглянул на меня с улыбкой, которая показалась мне невероятно обаятельной, потому что в ней не было и тени обычной иронии или насмешки.

Я поднялась к себе. Меня переполняли смешанные чувства, но самым сильным из них была радость. Я знала, что произошло со мной. Сегодняшний день открыл мне глаза. Я совершила ужасную глупость, но это случилось помимо моей воли. Я влюбилась. Влюбилась в первый раз в жизни и к тому же в человека, принадлежащего к недоступному для меня кругу. Я была влюблена в хозяина Маунт Меллина и боялась, что он успел догадаться об этом еще раньше меня самой.

Последующие несколько недель были самыми счастливыми из всех, что я успела провести в Маунт Меллине. Элвиан быстро поправлялась, и я была рада убедиться, что ее интерес к верховой езде не пропал. Она расспрашивала о том, как заживают ушибы черного Принца, и говорила о том дне; когда снова сядет на него.

Через неделю после ее падения с лошади мы возобновили наши уроки, только занимались мы теперь не в классной, а в ее спальне. Я также научила ее играть в шахматы, которые она так быстро освоила, что даже иногда обыгрывала меня.

Но быстрое выздоровление Элвиан было не единственной причиной моего радостного настроения. Коннан все это время был дома, и, хотя он ни разу не припомнил мне моей пылкой речи в тот памятный день, он явно принял мои слова во внимание. Его появление в комнате Элвиан перестало быть редкостью, и он часто приходил, нагруженный новыми книгами и игрушками для нее.

В один из первых дней я сказала ему:

— Есть только одна вещь, которая радует ее больше, чем подарки, которые вы ей приносите. Это ваше общество.

— Странный же она ребенок, если предпочитает меня книге или игрушке.

Я улыбнулась ему, и он ответил на мою улыбку, снова заставив меня почувствовать перемену в своем отношении ко мне.

Иногда он наблюдал за нашей игрой в шахматы или участвовал в ней на стороне Элвиан.

— Смотри, Элвиан, — говорил он, — мы передвинем нашего слона сюда, и это заставит нашу дорогую мисс Ли призадуматься.

Элвиан радостно смеялась, бросая на меня победный взгляд, а я чувствовала себя такой счастливой рядом с ними, что теряла нить игры и начинала проигрывать.

Как-то раз он сказал мне:

— Как только Элвиан сможет передвигаться, мы посадим ее в коляску и поедем в Фауи, где устроим пикник.

— Зачем ехать в Фауи, — удивилась я, — если у нас рядом с домом есть прекрасный пляж, где можно устроить пикник.

— Моя дорогая мисс Ли, — у него появилась привычка называть меня не иначе, как «моя дорогая мисс Ли», — разве вы не знаете, что чужой пляж всегда привлекательнее того, что под боком?

— Да, да, папа, давайте поедем на пикник!

Ей так не терпелось осуществить эту идею, что она послушно съедала все, что ей приносили, и постоянно говорила о предстоящей экспедиции. Доктор Пенжли был очень доволен ей, так же, как и все мы.

Однажды я сказала Коннану:

— Настоящее лекарство для нее — это вы. Вы сделали ее счастливой, показав, что она вам не безразлична.

И тут он сделал нечто удивительное. Он взял меня за руку и поцеловал в щеку. Этот поцелуй был совсем не похож на тот, что я получила от него в ночь бала. Это был быстрый, легкий, дружеский поцелуй, лишенный страсти, но несущий тепло.

— Нет, — сказал он, — это вы — настоящее лекарство, моя дорогая мисс Ли.

Мне показалось, что он собирался сказать что-то еще, но вместо этого он резко повернулся и вышел из комнаты.

* * *

Я не забыла о Джилли. Мне хотелось помочь ей, как я помогла Элвиан, и я решила, что лучше всего будет поговорить о ней с Коннаном. В его теперешнем настроении он вряд ли откажет мне в том, о чем я попрошу его. Кто знает, возможно, с полным выздоровлением Элвиан вернется его прежнее безразличное и насмешливое поведение, поэтому лучше не рисковать и обратиться к нему, пока есть возможность.

Поэтому однажды утром я смело вошла в пуншевую комнату, где я знала, он был в тот момент, и спросила, могу ли я поговорить с ним.

— Разумеется, мисс Ли, — ответил он. — Я всегда рад возможности поговорить с вами.

Я сразу перешла к делу.

— Я хочу что-нибудь сделать для Джилли.

— Да?

— Я не верю в ее слабоумие. Мне кажется, все дело в том, что никто никогда не пытался помочь ей. Я слышала о несчастном случае, который произошел с ней. Перед ним, насколько я понимаю, она была совершенно нормальным ребенком. Не кажется ли вам, что ее можно снова сделать нормальной?

В его глазах мелькнул насмешливый огонек, и он сказал:

— Мне кажется, что как для господа Бога, так и для мисс Ли ничего невозможного нет.

Оставив без внимания его легкомысленное замечание, я продолжала:

— Я прошу вашего разрешения на то, чтобы давать ей уроки.

— Моя дорогая мисс Ли, разве ваша ученица, ради которой вы сюда приехали, не занимает все ваше время?

— У меня есть немного свободного времени, мистер ТреМеллин. Даже у гувернанток есть эта роскошь. Я готова заниматься с Джилли в мое личное время, если, конечно, вы не будете категорически против.

— Даже если бы я запретил вам, я уверен, вы нашли бы какой-нибудь способ сделать по-своему. Так что будет проще, если я скажу: делайте все, что считаете нужным. Я желаю вам успеха.

Я поблагодарила его и повернулась, чтобы уйти.

— Мисс Ли, — позвал он, и я остановилась.

— Давайте поскорее поедем на этот пикник. Я ведь могу отнести Элвиан в коляску, если нужно.

— Прекрасно, мистер ТреМеллин. Я сейчас же скажу ей об этом. Ее это очень обрадует.

— Ну а вас, мисс Ли, это радует?

На мгновение мне показалось, что он сделал шаг в мою сторону, и я отступила назад, испугавшись, что он положит руки мне на плечи и его прикосновение заставит меня выдать мои чувства.

— Все, что может оказаться полезным для Элвиан, радует меня, мистер ТреМеллин, — сказала я холодно и вышла из комнаты, торопясь сообщить Элвиан хорошую новость.

* * *

Так проходили недели — радостные, полные приятных ощущений недели, заставившие меня забыть огорчения и тревоги, еще не так давно преследовавшие меня.

Я начала заниматься с Джилли, и она уже успела выучить несколько букв. Больше всего ей нравились картинки, и она могла сколько угодно рассматривать их. Мне наши занятия тоже доставляли удовольствие, и я была рада пунктуальности, с которой Джилли ежедневно в назначенное время появлялась в классной комнате.

Я предвидела, что, когда Элвиан поправится настолько, чтобы заниматься со мной в классной комнате, мне придется преодолевать ее явную неприязнь к Джилли. Как-то раз я взяла с собой Джилли в комнату Элвиан, и та тут же надулась. Я же решила оставить разговор с ней до ее выздоровления, понимая, что, как только жизнь войдет в обычную колею, вновь появятся проблемы, с которыми надо будет справляться.

Элвиан часто навещали. Селестина приходила каждый день, принося ей фрукты и подарки. Несколько раз приходил Питер, которому она была особенно рада.

Как то он спросил Элвиан:

— Скажи, Элвиан, разве я не замечательный дядюшка? Смотри, как часто я тебя навещаю!

— Но ведь вы же не только ко мне приходите, — ответила она. — Вы ведь прежде всего ради мисс приходите, разве не так?

Он отозвался в свойственной ему манере:

— Я прихожу к вам обеим. Мне так повезло, что рядом со мной живут две очаровательные леди, к которым я могу ходить в гости.

Однажды в комнате Элвиан появилась и леди Треслин — с дорогими книгами и цветами ей в подарок, — но девочка с ней едва разговаривала.

— Она все еще нездорова, леди Треслин, — объяснила я, и улыбка, которая блеснула на ее губах, была так прекрасна, что у меня перехватило дыхание.

— Ну, разумеется. Я понимаю, — сказала она мне. — Бедное дитя! Мистер ТреМеллин говорит, что она держится очень мужественно и что вы прекрасно ухаживаете за ней. Я сказала, что ему с вами очень повезло, ведь сейчас так трудно кого-нибудь найти. Я напомнила ему, как моя кухарка однажды ни с того, ни с сего ушла от меня в разгар торжественного ужина в моем доме. А ведь я считала, что мне с ней так же повезло, как ему с вами.

Я возненавидела ее — не потому, что она сравнивала меня со своей кухаркой, а потому что она была так красива и потому что до меня по-прежнему доносились слухи о ее романе с Коннаном, и я боялась, что они были верными.

Когда эта женщина гостила в доме, Коннана словно подменяли. Мне казалось, что он вовсе переставал меня замечать. Я же часто слышала их смех и с грустью думала, о чем они могли разговаривать друг с другом. Несколько раз я видела из окна, как они вдвоем гуляют по саду, и даже в том, как они шли рядом, почти касаясь друг друга, был явный намек на их близость.

Я ругала себя за глупость и наивность, которые позволили мне увлечься несбыточными мечтами, витавшими в моем воображении против моей воли, и боялась заглянуть в будущее.

Как-то раз Селестина предложила забрать Элвиан на целый день в Маунт Уидден — для перемены обстановки, как она сказала.

— А вы приедете к ужину, — обратилась она к Коннану, — и потом отвезете Элвиан домой.

Он согласился. Мне было обидно, что меня не пригласили — это еще раз показало мне тщетность возникших у меня иллюзий. На что я надеялась? Что меня, гувернантку, позовут на ужин в Маунт Уидден? Мне оставалось только посмеяться над моей наивностью, хотя смех этот, конечно, был совсем не веселый. Ощущение было похоже на то, что испытывает человек, проснувшись как-то утром и увидев, что на смену много дней сиявшему солнцу вдруг пришла холодная, ненастная погода.

* * *

Коннан повез Элвиан в Маунт Меллин, и я впервые с моего приезда сюда осталась одна и без каких-либо планов или обязательств.

Позанимавшись немного с Джилли, я стала думать, как провести время. И вдруг мне пришло в голову, что я могу навестить двоюродную бабушку Элвиан. Приехав к ней одна, я, возможно, смогу навести ее на разговор об Элис и узнать о ней что-то новое для себя.

Я пошла к миссис Полгри и сказала:

— Элвиан уехала на весь день. Я собираюсь устроить себе выходной.

— Видит Бог, вы, как никто, заслуживаете его, мисс. А куда вы хотите поехать?

— Я поеду на вересковую пустошь. Там, в деревне, и пообедаю.

— Вы думаете, разумно отправляться так далеко одной, мисс?

Я улыбнулась.

— Я уверена, что могу позаботиться о себе, миссис Полгри.

— Ведь на пустоши и топкие места есть, мисс, и туман там густой бывает. А кроме того, там живет Маленький Народец.

— Ну уж, конечно, Маленький Народец!

— А вы не смейтесь, мисс. Они не любят, когда над ними смеются. А кое-кто ведь их видел — маленькие такие человечки, на гномов похожие. Если вы им не понравитесь, они вас собьют с дороги своими фонариками и заманят вас в трясину.

— Не волнуйтесь, миссис Полгри, — сказала я, — Я постараюсь не обижать Маленький Народец.

— Вы смеетесь надо мной, мисс.

— Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, миссис Полгри. Ничего со мной не случится.

Переодевшись, я отправилась в конюшню и попросила Тэпперти оседлать для меня лошадь. Он предложил мне Мей Морнинг и спросил, будет ли кто-нибудь сопровождать меня во время моей прогулки. Я ответила, что еду одна, но было видно, что он мне не поверил.

Я рассердилась на него, потому что поняла, он был уверен, что у меня назначена встреча с Питером Нанселлоком. Ясно, что с того злополучного эпизода с Джесинс слуги связывали его имя с моим.

Интересно, заметили ли они мою растущую дружбу с Коннаном? Эта мысль привела меня в ужас. Странно, но при том, что меня не слишком трогали возможные пересуды по поводу меня и Питера, я не могла смириться с тем, что объектом сплетен можем стать мы с Коннаном.

На самом деле мои страхи по этому поводу были нелепы. О чем можно было сплетничать в связи с Коннаном и мной? Я посмотрела в сторону Маунт Уиддена. А вдруг, отвезя туда Элвиан, он вернется, чтобы провести день со мной? Да нет, конечно, нет. Разумеется, он останется там, со своей дочерью и друзьями.

Предаваясь этим грустным размышлениям, я проехала Меллин и выехала к границе вересковой пустоши. Было ясное декабрьское утро, и, пустив лошадь в галоп, я подставила лицо дувшему с юга ветру, наслаждаясь чувством свободы и мечтая о невероятном повороте моей судьбы.

К полудню я приехала к дому бабушки Клары. Меня, как и в первый раз, радушно встретила экономка, которая провела меня в гостиную, где сидела ее хозяйка.

— Добрый день, мисс Ли! Что же вы одна сегодня? — услышала я от бабушки Клары.

Стало быть, ей даже не сообщили о несчастном случае, происшедшем с Элвиан.

Я была поражена. Ведь мог же Коннан послать кого-нибудь к ней с известием, тем более, что старушка очень любила свою внучатую племянницу. Таким образом, мне пришлось рассказать ей о том, что случилось. Она очень расстроилась, но я поспешила успокоить ее, сказав, что Элвиан уже почти поправилась и даже поехала с отцом в гости.

Угостив меня домашним вином, бабушка Клара предложила мне разделить с ней ланч. Я с удовольствием согласилась. После ланча, состоявшего из превосходно приготовленной баранины с каперсами, мы вернулись в гостиную, чтобы, как она выразилась, немного поболтать.

— Расскажите мне, как наша Элвиан. Стала ли она счастливее, веселее?

— Да, намного. Ее отец в последнее время был очень внимателен к ней, а она его очень любит.

— А-а, — сказала бабушка Клара, — ее отец. — Она взглянула на меня, и я заметила какое-то возбуждение в ее живых, синих, как у Элвиан, глазах. Я уже поняла, что она из тех женщин, которые не могут устоять перед искушением, поговорить, поэтому визит свежего человека был для нее словно манна небесная.

Подталкивая ее к разговору, я сказала, как бы размышляя вслух:

— Между ними не совсем обычные отношения, как мне кажется.

После недолгой паузы она ответила:

— Да… Но я всегда думала, что это неизбежно.

С замиранием сердца я ждала, что она скажет дальше, боясь, что она переведет разговор на другую тему. Я была уверена, что она была на грани каких-то чрезвычайно для меня важных откровений, хотя, в чем они могут состоять, я, конечно, не знала.

— Элис жила здесь у меня после помолвки, — произнесла она, помолчав. — Тогда еще все можно было изменить. Видите ли, ведь это я ее убедила. Мне казалось, что он был лучшим выбором для нее, чем другой.

Я мало что поняла из ее слов, но перебивать ее вопросами не хотела, чтобы не спугнуть ее настроение.

— Я часто думаю, что было бы, если бы она тогда решила по-другому. Вы когда-нибудь играете в эту игру, мисс Ли? Вы когда-нибудь говорите себе: «Если бы в тот момент я — или кто-то другой — сделали бы то-то и то-то, все повернулось по-другому?»

— Да. Наверное, у всех бывают такие мысли. Значит, вы думаете, что у Элис жизнь могла сложиться иначе?

— Да. Тогда она была как бы на распутье. Знаете, как в сказках: пойдешь туда-то — будет то-то, в другую сторону — и будет по-другому. Меня мучит мысль, что если бы она свернула тогда не в ту сторону, а в другую, она была бы сейчас с нами. Ведь если бы она вышла замуж за Джеффри, ей не пришлось бы устраивать с ним побег из дома, понимаете?

— Судя по всему, она вам очень доверяла.

— Да. Боюсь, что я и сыграла одну из главных ролей в том, что случилось. Я ведь ее очень любила. У меня самой были только сыновья, а я всегда мечтала о девочке. Элис с детства дружила с моими сыновьями, играла с ними, и я в свое время надеялась, что когда-нибудь она выйдет за кого-нибудь из них. Мы тогда еще жили в Пензансе, а имение ее родителей было там же, неподалеку от нашего дома. Но ее брак с Коннаном был делом решенным.

— То есть его устроили их родители?

— Да. Ее-то отец к тому времени уже умер, а ее мать — моя сестра всегда была неравнодушна к Коннану ТреМеллину старшему, то есть отцу нынешнего. Когда-то они сами хотели пожениться, но что-то не сложилось, так что им оставалось только мечтать, чтобы поженились их дети. Элис было восемнадцать, а Коннану двадцать, когда состоялась их помолвка. Свадьба должна была быть через год. Ну вот и решили, что Элис поживет у меня, чтобы поближе узнать жениха. Я-то к тому времени уже переехала сюда.

— Наверное, мистер ТреМеллин часто приезжал к вам повидаться с ней?

— Да. Но не так часто, как можно было ожидать. Я начала подозревать, что сами они друг другу не так хорошо подходят, как их положение и состояния.

— Расскажите мне об Элис, — попросила я. — Какой она была?

— Ну как о ней рассказывать? Первое слово, что приходит на ум в связи с ней — это «легкость». Я не хочу сказать, что она была аморальна, хотя, конечно, после того, что случилось… Впрочем, кто ей судья? Видите ли, он приезжал сюда на этюды. Он написал несколько прелестных видов этих мест.

— Кто? Коннан ТреМеллин?

— Боже правый, да нет же! Джеффри Нанселлок. Разве вы не знали, что он в наших краях славился как художник?

— Нет, — ответила я. — Я ничего не знаю, кроме того, что он погиб вместе с Элис в прошлом году.

— Так вот, пока она здесь жила, он часто приезжал сюда — чаще, чем Коннан. И я постепенно начала понимать, как обстояли дела. Между ними что-то завязалось. Они уходили вместе на пустошь и на болота, с ним был его этюдник, Элис же говорила, что идет посмотреть, как он работает. Это я уж потом поняла, что они вовсе не живописью там занимались…

— Они … любили друг друга?

— Я так испугалась, когда она сказала мне, что ждет ребенка!

От неожиданности у меня перехватило дыхание. «Элвиан!» — подумала я.

Не удивительно, что Коннану трудно заставить себя полюбить ее! Понятно теперь, и почему мои слова о том, что у Элвиан есть способности к рисованию, вызвали такую реакцию Коннана и Селестины.

— Она сказала мне об этом за две недели до свадьбы. По ее словам, она была почти уверена, ошибка была маловероятна. «Что мне делать, тетя Клара? Что делать?» — все повторяла она. Я спросила ее: «А Джеффри хочет на тебе жениться?», а она говорит: «Ведь если я скажу ему о ребенке, он же должен будет это сделать, правда?» Теперь-то я знаю, что надо было ей сказать ему об этом. Но тогда все выглядело для меня иначе. Брак ее с Коннаном был делом решенным, она была богатой наследницей, и мне закралась в голову мысль, что Джеффри мог рассчитывать на такой поворот дел. У Нанселлоков всегда дела шли неважно, и состояние Элис было бы для них спасением. Кроме того, у него была слава дон-жуана, и Элис была не первой из его пассий, оказавшихся в таком положении. Я не верила в то, что она будет счастлива с ним…

Она замолчала, углубившись в свои грустные воспоминания. А у меня в голове, словно в детской разрезной игре-головоломке, один за другим встали на место все разрозненные фрагменты этой полной драматизма картины.

— Я помню этот день, как вчера… — продолжала она. — Элис все говорила и говорила, изливая передо мной душу, как я сейчас изливаюсь перед вами. С тех пор, как ее не стало, этот наш разговор камнем лежит у меня на совести. Она все спрашивала меня, как ей поступить… Ну я и ответила ей… Я сказала: «Единственное, что ты можешь сделать, милая, это выйти замуж за Коннана ТреМеллина. Ты обручена с ним. Ты должна забыть все, что произошло между тобой и Джеффри». А она мне говорит: «Тетя Клара, как же я смогу забыть? Ведь у меня будет от него ребенок». И тогда я сказала ей: «Ты должна выйти замуж. А ребенок ведь может родиться преждевременно…» Она вдруг засмеялась и никак остановиться не могла. Это был истерический смех. Бедная девочка, она была на грани срыва.

Умолкнув, бабушка Клара вдруг бросила на меня почти испуганный взгляд. Я поняла, она спохватилась, что сказала слишком много, и теперь боялась, что ее откровенность может обернуться против нее.

Я молчала, мысленно представляя себе, как все это было. Пышная свадьба, смерть матери Элис вскоре после этого, смерть отца Коннана год спустя. Родителям, устроившим этот брак, недолго пришлось радоваться союзу их детей. А Элис осталась с Коннаном и с Элвиан, ребенком от другого мужчины, которого она пыталась выдать за дочь своего мужа. Насколько я могла судить, ей это не удалось.

Официально Коннан признал Элвиан своей дочерью, но в душе так и не смог принять ее в качестве таковой. Элвиан это знает или, по крайней мере, чувствует, что в его отношении к ней что-то не так. Обожая его и восхищаясь им, она жаждет занять место в его сердце, добиться настоящей отцовской любви.

Ситуация, конечно, очень драматичная, думала я, но что толку постоянно размышлять о ней? Элис уже нет, но Коннан и Элвиан живы и должны забыть о прошлом и попытаться сделать друг друга счастливыми в будущем.

— Боже мой, — сказала бабушка Клара, — как же я разболталась! Я вас, наверное, утомила своими воспоминаниями. Я очень прошу вас, мисс Ли, сохранить в тайне все, что вы услышали.

— Вы можете положиться на меня, — заверила я ее.

— Я знала это с самого начала. Иначе я не стала бы откровенничать. Как бы то ни было, все это было очень давно. Но я все равно рада была облегчить душу, рассказав вам все. Ведь я до сих пор часто думаю обо всей этой истории. А вдруг все-таки ей нужно было выйти за Джеффри? Ведь недаром она решилась на побег с ним. Страшно подумать о том, что случилось с ними в этом поезде! Может, это была кара божья?

— Нет, — твердо сказала я. — В этом поезде погибли и другие люди. Что же, все они совершали побег от своих мужей или жен?

Она рассмеялась.

— А ведь вы правы! Я знала, что вы обладаете здравым смыслом. И вы правда не думаете, что я не взяла грех на душу, посоветовав ей выйти замуж за Коннана?

— Вы не должны винить себя, — ответила я. — Ведь вы советовали ей от чистого сердца, будучи уверены, что так для нее же будет лучше. К тому же советы советами, но в конечном итоге мы все сами выбираем свою судьбу. Я уверена в этом.

— Вы очень успокоили меня, мисс Ли. Я вам так благодарна! Я надеюсь, вы останетесь к чаю?

— Большое спасибо, но мне надо постараться вернуться домой до темноты. Сейчас рано темнеет.

— Да-да, конечно. Я не должна вас задерживать. Но обещайте мне, что, как только Элвиан совсем поправится, вы приедете с ней навестить меня.

— Непременно.

Она проводила меня до дверей, на прощанье снова попросив меня не разглашать ее откровения. Я опять заверила ее, что ей не о чем беспокоиться.

По дороге домой я думала только о том, что узнала от бабушки Клары в этот наш разговор, и вдруг, уже у самого Маунт Меллина, меня осенила мысль, что Джилли — сводная сестра Элвиан. Я тут же вспомнила рисунки в тетради Элвиан, изображавшие девочку, похожую на них обеих.

Значит, Элвиан знает. Или просто опасается того, чему не хочет поверить? Может, она старается убедить себя, что ее отец — не Джеффри Нанселлок, а Коннан? Или же, зная правду, жаждет того, чтобы Коннан принял ее в свое сердце как родную дочь?

Я почувствовала огромное желание помочь им всем, вывести их из этого трагического лабиринта, в который завело их неблагоразумие Элис. Я могу это сделать, убеждала я себя. Я сделаю это.

И тут я вспомнила о леди Треслин, и мое настроение сразу упало. Какими же нелепыми мечтами забиваю я себе голову! Разве я, гувернантка, могу претендовать на то, чтобы указать Коннану путь к счастливой и спокойной жизни?

* * *

Приближалось Рождество, а с ним пришло и то радостное возбуждение, которое всегда приносит этот праздник. Китти и Дейзи постоянно перешептывались, миссис Полгри жаловалась, что они сводят ее с ума своей бестолковостью, но при этом не могла скрыть своего собственного волнения по поводу предстоящего праздника.

Я начала думать о рождественских подарках и даже составила список тех, кому собиралась их дарить, чтобы никого не забыть. Надо было что-то придумать для Филлиды и ее семейства и, конечно, для тети Аделаиды. Но больше всего меня волновало то, что я подарю обитателям Маунт Меллина. За месяцы, проведенные здесь, я скопила немного денег и могла себе позволить потратить некоторую сумму на подарки.

Поэтому как-то раз я выбрала время и поехала верхом в Плимут. Оставив лошадь под присмотром конюха известной мне гостиницы, я отправилась по магазинам. Подарки родственникам я выбрала быстро — книги для Филлиды и теплый шарф для тети Аделаиды. Прямо в магазине я оплатила доставку, чтобы уже не думать о том, как переслать им подарки. Гораздо больше времени ушло у меня на то, чтобы решить, что купить для каждого из жителей Маунт Меллина. В конце концов я остановилась на шарфах для Дейзи и Китти — зеленом и красном — и на голубом шарфе для Джилли. Для миссис Полгри я купила бутылку виски, думая, что она обрадует ее больше любого другого подарка, а для Элвиан выбрала набор разноцветных носовых платков с вышитой на них буквой «Э».

В сочельник я вызвалась помочь миссис Полгри и горничным украсить центральный холл. Накануне мистер Полгри и Тэпперти уже принесли туда с улицы побеги плюща, ветки остролиста, самшита и лавра и украсили ими колонны. Китти и Дейзи показали мне, как делаются рождественские кусты. Мое невежество в этом вопросе их приятно поразило, так как дало им некоторое превосходство надо мной в их собственных глазах. Надо же, мисс не знает, что такое рождественский куст! А это оказалось вот что: пара деревянных обручей вкладывалась один в другой, образуя условную сферу. Обручи затем украшались зелеными ветками, и на них подвешивались апельсины и яблоки. Должна признать, это выглядело очень красиво. Мы сделали несколько таких «кустов» и подвесили их в проемах окон.

После большого зала точно таким же манером был украшен малый — на половине слуг.

— У нас здесь бывает свой бал одновременно с хозяйским, — гордо сообщила мне Дейзи, и я задумалась над тем, на какой из этих балов должна буду пойти я. Может быть, ни на тот, ни на другой. Положение гувернантки где-то между положением слуг и хозяев, подумала я.

— Господи, — воскликнула Дейзи, — скорей бы завтра! Прошлое Рождество было не таким, как всегда, потому что в доме был траур. Хотя у нас на половине слуг было не так уж плохо. Мы и наелись, и напились вволю, и повеселились.

Весь сочельник из кухни по дому разносились удивительные ароматы. Тэпперти и несколько конюхов даже пришли к черному входу только для того, чтобы всласть надышаться ими. Миссис Тэпперти была призвана в помощницы и весь день провела на кухне, работая под началом миссис Полгри. Последнюю трудно было узнать. От ее степенности не осталось и следа — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, она сновала по кухне, помешивая тесто, заглядывая в духовку и без умолку говоря о разных рождественских пирогах с мудреными корнуэлльскими названиями, которые я слышала впервые в жизни.

Я же оказалась в кухне, потому что меня тоже призвали на помощь.

— Смотрите за этой кастрюлей, мисс, — наставляла меня миссис Полгри. — Как только закипит, зовите меня.

Я любовалась на только что вытащенные из духовки румяные пирожки, источавшие пряные запахи мясной и луковой начинки, когда в кухню влетела Китти и закричала:

— Мэм, скорее, певчие пришли!

— Ну так зови же их в дом! — воскликнула миссис Полгри, вытирая ладонью вспотевший лоб. — Чего ты ждешь? Разве ты не знаешь, дорогуша, что если заставить рождественских певчих ждать, можно накликать беду?

Я пошла вслед за миссис Полгри в холл, где собралась группа деревенских парней и девушек. Когда мы пришли, они уже пели, и мы присоединились к хору. Когда они спели несколько традиционных рождественских гимнов, в холле появились Китти и Дейзи, неся подносы с непременным угощением — разнообразными пирожками, домашним медом и вином из ежевики. Когда же с угощением было покончено, старший певчий торжественно протянул миссис Полгри украшенную зеленью и красными лентами чашу, в которую та с достоинством опустила несколько монет.

Когда певчие ушли, Дейзи вдруг воскликнула, обращаясь ко мне:

— Ой, мисс, я совсем забыла! Вам посылка пришла. Я отнесла ее в вашу комнату и хотела вам сказать, но тут певчие пришли, я и позабыла.

Я медлила, и Дейзи удивилась:

— Разве вам не хочется узнать, что в посылке, мисс? Большой такой сверток, а в нем вроде коробка.

Конечно же, мне было интересно. Просто я не сразу очнулась от той мечтательной задумчивости, в которую меня повергло пение рождественских гимнов в этом старинном, празднично украшенном зале. Я думала о том, как мне хотелось стать частью этого маленького, богатого традициями мира, узнать обычаи и легенды, хранимые его обитателями, иначе говоря, я думала о том, как мне хотелось остаться здесь навсегда… «Признайся уж, — сказала я себе, усилием воли возвращая себя к реальности, — что на самом деле тебе хочется невероятного — стать ни больше ни меньше как хозяйкой Маунт Меллина. Полно — чудес не бывает, и хватит мечтать о невозможном».

Я пошла в свою комнату, где обнаружила посылку от Филлиды.

Развернув ее, я увидела черную шелковую шаль, вышитую зелеными и янтарного цвета нитками, и янтарный, похожий на испанский, гребень для волос, Я накинула на плечи шаль и воткнула в волосы гребень. Глянув в зеркало, я едва узнала себя. На меня смотрело некое экзотического вида создание, больше похожее на испанскую танцовщицу, чем на английскую гувернантку.

В коробке, вложенной в посылку, было что-то еще. Открыв ее, я увидела платье — одно из самых моих любимых платьев Филлиды. Оно было из зеленого шелка — того же оттенка, что и вышивка на шали. Из складок платья выпало письмо.

«Милая Марти!

Как твое «гувернантство»? Судя по твоему последнему письму, скучать тебе не приходится. Твоя Элвиан мне представляется этаким маленьким монстром. Избалованная девчонка, могу поклясться! Надеюсь, там с тобой хорошо обращаются? Из письма следует, что с этим вроде все в порядке. Кстати, что это с тобой случилось? Ты всегда раньше писала такие занимательные и забавные письма, а с тех пор как ты там поселилась, тебя словно косноязычие одолело. Это может значить, что тебе там или очень нравится, или наоборот. Так как же?

Шаль и гребень — это тебе от меня на Рождество. Надеюсь, тебе они понравятся, потому что я очень их долго выбирала. Они не слишком фривольны? А то, может, ты бы предпочла комплект шерстяного белья или какую-нибудь нравоучительную книгу? Уж очень слышна гувернантка в тоне твоих писем! Как бы то ни было, теплое белье ты и так получишь от тети Аделаиды.

Интересно, как ты будешь встречать Рождество — вместе с хозяевами или во главе стола для прислуги? Я уверена, что тебе предстоит первое. Они не могут не пригласить тебя — в конце концов это Рождество. Ты будешь ужинать вместе с ними, даже если это будет один из тех ужинов, когда кто-то из гостей в последний момент присылает сказать, что не придет, и за гувернанткой посылают, чтобы за столом не оказалось нечетное число гостей. Пусть даже так, но ты должна быть за праздничным столом! Представляю, как ты появишься в своей новой шали и с гребнем, и в тебя влюбится с первого взгляда какой-нибудь миллионер.

Если серьезно, Марти, то я подумала, что тебе не помешает оживить свой гардероб чем-нибудь по-настоящему нарядным. Поэтому я и дарю тебе свое зеленое платье. Не думай, что я просто избавляюсь от него, как от ненужного. Я его очень люблю и дарю тебе не потому, что оно мне надоело, а потому, что тебе оно идет больше, чем мне.

Напиши мне, пожалуйста, о том, как пройдет Рождество. И прошу тебя, милая сестрица, не отпугивай своих соседей по праздничному столу и возможных ухажеров ледяными взглядами и своими чересчур умными высказываниями. Будь мягкой и ласковой, и судьба принесет тебе любовь и удачу.

Счастливого Рождества, дорогая Марти, и напиши мне поскорей — я хочу знать все новости. Дети и Уильям шлют тебе поклон и наилучшие пожелания.

С любовью, твоя Филлида».

Я даже расчувствовалась, прочитав это письмо. Милая Филлида, значит, она часто думает обо мне. Шаль и гребень, присланные ею, действительно были очень красивы, хотя и не совсем уместны в моем скромном положении, ну а то, что она подарила мне одно из своих лучших платьев, и вовсе тронуло меня.

Я вздрогнула, услышав, как кто-то вскрикнул. Резко обернувшись, я увидела Элвиан у двери, ведущей в классную комнату.

— Мисс! — воскликнула она. — Это вы!

— Конечно, а кто ты думала?

Она не ответила, но я и так знала, за кого она приняла меня.

— Я никогда не видела вас такой, мисс, — сказала она.

— Ты просто никогда не видела меня в этой шали и с гребнем в волосах.

— Вы сейчас очень… красивая, мисс.

— Спасибо, Элвиан.

Она до сих пор не вполне пришла в себя, бедняжка. Я снова взглянула на себя в зеркало. Да, в этом наряде я действительно выглядела иначе, чем обычно, и немудрено, что воображение Элвиан сыграло с ней шутку, выдав меня за ее мать, — ведь я была того же роста, что и Элис, а окутывающая меня шаль скрывала разницу в наших фигурах, известную мне по ее амазонке.

* * *

Рано утром меня разбудили веселый смех и оживленный разговор слуг под моим окном. Я открыла глаза и подумала: «Рождество. Мое первое Рождество в Маунт Меллине».

«Может, оно же и последнее», — тут же сказала я себе, чтобы охладить свой мечтательный пыл. Ведь между этим и следующим Рождеством лежит целый год. Кто знает, что может произойти за это время?

Я уже встала, когда Дейзи принесла мне воду для умывания. Вопреки обыкновению, она не задержалась, чтобы поболтать, и сразу убежала, сказав мне только, что у нее «ужас сколько дел» и что мне тоже нужно поторопиться, иначе я пропущу христославов, которые должны прийти перед тем, как все отправятся в церковь.

Я быстро умылась, оделась и достала все заготовленные мною свертки с подарками. В этот момент в комнату вошла Элвиан. Она держала в руке вышитые носовые платки, которые я положила у ее кровати, пока она спала.

— Спасибо, мисс, — сказала она с необычной для нее застенчивой улыбкой. — Счастливого Рождества!

Я обняла ее и поцеловала, и, хотя ее явно смутила эта демонстрация чувств, она ответила на мой поцелуй.

Она протянула мне серебряную брошку в форме хлыста, так похожую на ту, что я купила для нее, что на мгновение мне показалось, она возвращает мне мой подарок.

— Я купила ее у мистера Пастерна, — сказала она. — Мне хотелось, чтобы у нас были очень похожие брошки, но все-таки чуточку разные, чтобы мы их не перепутали. Смотрите, на вашей выгравирован узор, а на моей его нет. Теперь, когда мы будем ездить верхом, мы обе будем надевать эти брошки.

Я была в восторге. Ведь после несчастного случая она еще ни разу не садилась на лошадь, и то, что она сейчас сказала, яснее ясного показывало, что она готова возобновить наши занятия.

— Ты не могла бы мне сделать лучшего подарка, чем этот, Элвиан, — сказала я.

Она была явно довольна моей реакцией, хотя в ответ с нарочитой небрежностью пробормотала: — Я рада, что вам понравилось, мисс — С этими словами она выбежала из моей комнаты.

Я была уверена, что день, так хорошо начинавшийся, должен быть поистине замечательным. Рождество есть Рождество.

Мои собственные подарки тоже имели успех. Глаза миссис Полгри заблестели при виде бутылки виски, а Джилли не могла налюбоваться на свой голубой шарф. Дейзи и Китти тоже были довольны своими шарфами, которые им обеим оказались к лицу.

Миссис Полгри вручила мне набор салфеток, прошептав чуть ли не игриво:

— Для вашего приданого, моя дорогая.

Я ответила в том же тоне, что немедленно начну собирать его, и мы обе весело рассмеялись. Она сказала, что пригласила бы меня на чай, чтобы попробовать виски, но времени, увы, не было.

— Подумать страшно, сколько сегодня дел! — сказала она.

Скоро прибыли христославы, и я услышала их пение, доносившееся снаружи, от главного входа в дом:

«Хозяин с хозяйкой, мы начинаем петь. Отворяйте двери и впускайте нас С нашими песнями, песнями, песнями И с радостью, что с ними входит в дом».

Они вошли в холл, неся такую же чашу, как и певчие накануне. В нее тоже посыпались монеты. В холле собрались все слуги, и, когда вошел Коннан, пение стало громче, и снова зазвучала первая строфа:

«Хозяин с хозяйкой…»

Я подумала: «Два года назад с ним рядом в этот день стояла Элис. Помнит ли он об этом?» По его виду сказать этого было нельзя. Он пел вместе со всеми, а потом приказал принести угощение, приготовленное специально для этого случая.

После этого он подошел ко мне.

— Ну как, мисс Ли, — спросил он, — нравится вам наше корнуэлльское Рождество?

— Да, очень.

— Но вы ведь еще и половины наших обычаев не видели.

— Надеюсь, что нет. Ведь день только начался.

— Сегодня после ланча вам надо отдохнуть.

— Зачем?

— Чтобы набраться сил для вечернего торжества.

— Но я…

— Вы будете праздновать вместе с нами, мисс Ли. Где же еще вы собирались провести рождественский вечер? В обществе четы Полгри или Тэпперти?

— Я не знаю. Я думала, что мне предстоит бродить где-то между центральным холлом и холлами на половине слуг.

— Господь с вами, сегодня же Рождество. Так что оставьте свои сомнения и приходите. Кстати, я ведь еще не поздравил вас. У меня здесь есть кое-что для вас — маленький подарок. В знак моей признательности, если хотите. Вы были так добры к Элвиан после ее несчастного случая… И до него, конечно, тоже. Просто я начал это осознавать только после…

— Я выполняю свой долг и не более того, — перебила я его.

— И я уверен, что вы всегда будете его выполнять столь же свято. Ну что же, пусть это будет просто мой рождественский подарок.

— Вы очень добры ко мне, — сказала я. — Я не подумала…

Он улыбнулся и отошел от меня туда, где стояли певчие.

Я вдруг заметила на себе взгляды Тэпперти и поняла, что он с интересом наблюдал за этой сценой.

Мне захотелось побыть одной, чтобы успокоить свои чувства. Да и маленькая коробочка, которую Коннан вложил в мою руку, напоминала о себе. Мне не терпелось открыть ее, но я не могла это сделать при всех.

Стараясь не привлечь к себе внимание, я выскользнула из холла и побежала в свою комнату.

Там я наконец разжала пальцы и увидела маленький голубой, обклеенный бархатом футлярчик. Я открыла его. В нем, на перламутрового цвета атласе, лежала брошь. Она была в форме подковы и была выложена бриллиантами. У меня упало сердце. Я не могла принять такой дорогой подарок. Конечно же, я обязана его вернуть.

Я поднесла брошь к окну, и камни засверкали разноцветными искрами. У меня никогда не было бриллиантов, но даже я понимала, что передо мной были великолепные и, безусловно, очень дорогие камни.

Зачем только он это сделал? Был бы это какой-нибудь недорогой сувенир, я была бы так счастлива его подарком! Мне захотелось броситься на кровать и расплакаться. Настроение мое было безнадежно испорчено.

В этот момент за дверью раздался голос Элвиан:

— Пора ехать в церковь, мисс. Карета уже внизу.

Я поспешно положила брошь в футляр и, надев шляпку и накидку, вышла из комнаты.

* * *

После церкви я решилась подойти к Коннану, чтобы вернуть брошь. Он направлялся в сторону конюшни, и я окликнула его. Он остановился, оглянулся и улыбнулся мне.

— Мистер ТреМеллин, — начала я, подбежав к нему, — с вашей стороны было очень любезно сделать мне подарок, но он слишком ценен для того, чтобы я могла принять его.

Он наклонил голову и посмотрел на меня своим столь знакомым мне насмешливым взглядом.

— Моя дорогая мисс Ли, — сказал он, — я, видимо, очень невежественный человек и не знаю, какова должна быть ценность подарка, чтобы его можно было принять.

Я покраснела и пробормотала:

— Это ведь очень дорогое украшение.

— Но очень подходящее к случаю, как мне казалось. Подкова ведь приносит удачу, не так ли? А кроме того, вы прекрасная наездница.

— Мне ведь даже некуда надеть такое великолепное украшение.

— А я как раз подумал, что сегодняшний бал будет подходящим случаем.

На секунду я представила себя, танцующей с ним. На мне будет зеленое шелковое платье Филлиды, новая шаль и бриллиантовая брошь, подаренная мне им…

— Мне кажется, я не имею права…

— Вот оно что, — проговорил он. — Я, кажется, начинаю понимать. Вы решили, что я подарил вам брошь с тем же так сказать подтекстом, с которым мистер Нанселлок пытался подарить вам Джесинс.

— Так вы знали об этом? — спросила я, еще больше смутившись.

— Я знаю почти обо всем, что происходит здесь, мисс Ли. Вы вернули лошадь. Это очень похвально, и ничего другого я от вас и не ожидал. Но мой подарок был сделан с совершенно иными мыслями. Вы так много сделали и делаете для Элвиан. Вы так добры к ней. Не только как гувернантка, но и просто как женщина. Вы понимаете, о чем я говорю? Настоящая забота о ребенке ведь не ограничивается преподаванием арифметики и грамматики, не правда ли? Вы даете ей гораздо больше, чем знание этих предметов — вы даете ей тепло и сердечность. Брошь эта принадлежала ее матери. Попробуйте посмотреть на нее как на знак благодарности нас обоих за то, что вы делаете для Элвиан. Теперь вы понимаете, что я хотел сказать этим подарком?

Я помолчала несколько секунд и сказала:

— Да. Это меняет дело. Я принимаю брошь. Большое вам спасибо, мистер ТреМеллин.

Он улыбнулся мне, и я, снова пробормотав «спасибо», поспешила вернуться в дом.

Оказавшись у себя в комнате, я достала брошку и приколола ее на платье, которое сразу, как по волшебству, утратило свой сугубо повседневный вид.

Да, я надену эту брошь сегодня вечером. Я пойду на бал в платье Филлиды, в моей новой шали и с гребнем в волосах, а на моей груди будут сверкать бриллианты Элис.

Так в этот странный рождественский день я получила подарок от Элис…

* * *

В этот день я впервые ела ланч в малой столовой, в обществе Коннана и Элвиан. Нам подали индейку и рождественский пудинг. За столом прислуживали Китти и Дейзи, и я не могла отделаться от ощущения, что они многозначительно переглядываются за моей спиной.

— В Рождество, — сказал перед этим Коннан, — вы никак не можете обедать в одиночестве. И вообще, мисс Ли, я боюсь, что мы с вами не очень хорошо обошлись. Я должен был предложить вам поехать на праздники домой. Вам надо было напомнить мне об этом.

— Мне казалось, что я пробыла здесь не достаточно долго для того, чтобы просить себе отпуск, — ответила я. — И потом..

— Вы решили не уезжать из-за несчастного случая с Элвиан, — пробормотал он. — Как мило с вашей стороны подумать об этом.

Разговор за обедом был очень оживленным. Мы обсуждали корнуэлльские обычаи, связанные с Рождеством, и Коннан рассказывал нам разные случаи из прошлых лет, например, как однажды христославы опоздали и пришли, когда семья уже уехала в церковь, и им пришлось дожидаться ее возвращения.

Он говорил, а я представляла его рядом с Элис — и в карете по дороге в церковь, и за обедом в этой комнате… Она, должно быть, сидела на том самом месте, на котором сейчас сижу я. Интересно, вспоминает ли он о ней, глядя на меня?

Я говорила себе, что я сижу за этим столом только потому, что сегодня Рождество — как только праздник закончится, я вернусь на свое место в классную комнату, Но все же у меня сегодняшний вечер и бал, на который меня пригласили. И, как по волшебству, у меня появился наряд, достойный этого случая, и украшения, в которых не стыдно будет предстать перед толпой разряженных гостей.

После ланча, следуя совету Коннана, я пришла к себе, чтобы прилечь перед балом. К моему удивлению, мне удалось уснуть, и, проснувшись через пару часов, я вспомнила сон, который мне приснился. В нем, как уже не раз бывало, фигурировала Элис. Она появилась в разгар бала, когда я танцевала с Коннаном, и никто кроме меня ее не видел. Приблизившись ко мне, она сказала: «Вот этого я и хочу, Марти. Мне нравится видеть тебя рядом с ним. Только твою руку я хочу видеть в его руке, ничью больше…»

В пять часов Дейзи принесла мне чай.

— Миссис Полгри прислала вам кусок пирога, — сказала Дейзи. — Если хотите что-нибудь еще, мисс, вы только скажите.

— Спасибо, этого вполне достаточно, — ответила я.

— Я принесу вам горячую воду в шесть, мисс. У вас тогда будет достаточно времени, чтобы одеться для бала. Гости начнут съезжаться с восьми часов. И не забудьте, ужин в девять, так что вы сейчас обязательно поешьте, а то проголодаетесь.

— Спасибо, Дейзи, — сказала я, надеясь, что она наконец уйдет. Но она медлила, глядя на меня с каким-то новым интересом в глазах. Я представила себе, с каким оживлением, должно быть, обсуждается на половине слуг мое приглашение на бал и то внимание, с которым стал относиться ко мне хозяин дома. Мне было неприятно об этом думать, и я не без раздражения посмотрела на Дейзи, которая, поймав мой взгляд, поспешила уйти.

* * *

И вот, наконец, собрались гости, среди которых — впервые почти на равных — была и я — в зеленом платье с облегающим лифом и пышной шуршащей юбкой. Я по-новому причесала волосы, собрав их в высокий пучок и заколов подаренным Филлидой гребнем. На груди у меня сверкала бриллиантовая брошь, и я с радостью думала о том, что мой наряд не уступает туалетам съехавшихся на бал дам.

Я была счастлива — я была среди этих людей, я была так же приглашена на бал хозяином дома, как и они, и я была уверена, что тем из них, кто не знает меня в лицо, ни за что не придет в голову, что я — гувернантка хозяйской дочери.

Я специально выждала, пока зал наполнится гостями, прежде чем спустилась и вошла в него: мне не хотелось, чтобы мое появление было замечено и вызвало вопросы. Через несколько минут после того, как я оказалась в зале, ко мне подошел Питер Нанселлок.

— Вы просто ослепительны, — сказал он.

— Спасибо. Я рада, что смогла вас удивить.

— А вы меня совершенно не удивили. Я всегда знал, как вы можете выглядеть, если забудете, что вы гувернантка. Кстати, я ведь еще не поздравил вас с праздником. Счастливого Рождества!

— Спасибо, и вам также.

— Но я вам ничего не подарил.

— А почему вы должны мне что-то дарить?

— Потому что сегодня Рождество, и все дарят друг другу подарки.

— Да, но…

— Пожалуйста, не надо сегодня вспоминать о том, что вы гувернантка. Но имейте в виду, что я все-таки когда-нибудь уговорю вас принять от меня Джесинс. Она просто создана для вас… Смотрите, Коннан собирается открыть бал. Вы не откажетесь быть моей партнершей в первом танце?

— Не откажусь, спасибо.

— Это странный танец, с которого здесь всегда начинались балы.

— Но я не умею его танцевать.

— Это просто. Вы будете повторять то, что делаю я, и быстро научитесь.

Заиграла музыка, и Коннан вышел в центр зала, держа за руку Селестину. К моему ужасу, оказалось, что мы с Питером должны были открывать бал вместе с ними. Я уже хотела отказаться, но Питер чуть не силой вывел меня в круг.

Селестина явно не ожидала увидеть меня там, Коннан же, если и удивился, виду не подал. В конце концов и Селестина, оправившись от своего удивления, приветливо мне улыбнулась.

— Я не должна быть здесь с вами — я не знаю этого танца, — поспешила сказать я.

— Повторяйте все за нами, — ответил Коннан.

Через несколько тактов в танец вступили остальные пары, и мое смущение оставило меня.

— У вас прекрасно получается, — услышала я от Коннана.

— Вы скоро станете настоящей корнуэллькой, — добавила Селестина.

— А почему бы и нет? — сказал Питер. — Разве мы не соль земли?

— Мисс Ли вряд ли так думает, — ответил Коннан.

— По крайней мере, меня очень интересуют обычаи Корнуэлла, — сказала я.

— Надеюсь, и обитатели тоже? — прошептал мне на ухо Питер.

Танец подошел к концу, и, когда музыка прекратилась, я услышала, как кто-то спросил:

— Кто эта интересная женщина в паре с Питером Нанселлоком?

Я ждала, что в ответ последует что-нибудь вроде: «О, это всего лишь гувернантка!», но вместо этого услышала:

— Не имею представления. Она и правда очень неординарна.

Я была в восторге. Мне кажется, я еще никогда не чувствовала себя такой счастливой. Бал продолжался, и у меня не было недостатка в партнерах и в комплиментах, которые я от них получала. Я чувствовала себя действительно привлекательной женщиной и вела себя со своими кавалерами совсем не так, как когда-то на балах у тети Аделаиды. Со мною словно что-то случилось, и я стала другой. Что это было, я на самом деле уже знала. Я была влюблена, и это новое для меня состояние преобразило меня. Я понимала всю безнадежность своей любви, но сегодня я не хотела думать о будущем — словно золушка, попавшая на бал, я хотела только одного: насладиться своей радостью сполна, пока не пробил час, когда волшебство потеряет свою силу.

Меня пригласил сэр Томас Треслин. Он оказался очень галантным кавалером, но я почувствовала, что ему нелегко танцевать, и предложила выйти из круга и отдохнуть. Его признательность была очевидна.

— Я становлюсь стар для танцев, мисс Ли, и я вам очень благодарен за заботу обо мне. Вам ведь, наверное, очень хочется танцевать, а вы сидите тут со стариком, — сказал он.

— Я с удовольствием отдохну немного, — ответила я.

— Я вижу, вы не только привлекательны, но и очень добры. Это моя жена всегда вытаскивает меня в гости. Она очень любит балы, и у нее неистощимая энергия.

— Она очень красива, — сказала я.

Я увидела ее, как только вошла в зал. Как всегда, ее было нельзя не заметить. На ней было платье из лилового шифона, через который просвечивал чехол из зеленой ткани. У нее была явная страсть к шифону и другим тонким и легким тканям, подчеркивающим ее великолепную фигуру.

Он кивнул, но на его лице появилось печальное выражение.

После паузы мы заговорили о чем-то другом, и, разговаривая, я смотрела на танцующих и в какой-то момент вдруг взглянула наверх — туда, где было потайное окно из солярия. Я увидела там чье-то лицо, но узнать его на таком расстоянии было невозможно. Это Элвиан, подумала я, ведь она всегда наблюдает оттуда за танцами. И тут я увидела Элвиан среди танцующих. Как же я забыла, что по случаю Рождества ей разрешили присутствовать на балу! Я снова посмотрела наверх. Лицо по-прежнему виднелось через фигурное отверстие в потолке. Кто же это мог быть?

* * *

Ужин, к которому всех пригласили в девять часов, был сервирован в столовой и в пуншевой комнате. Угощение стояло на буфетах вдоль стен, и гости сами должны были класть себе в тарелки то, что им понравилось, потому что слуги по традиции дома в это время тоже праздновали Рождество. Столы ломились от разнообразных блюд — маленьких пирожков со всевозможными начинками, нарезанной ломтиками холодной говядины, рыбы разных сортов и тому подобного. Среди напитков были горячий пунш, мед, виски и джин.

Питер, с которым я танцевала последний перед ужином танец, привел меня в пуншевую комнату. Там уже были сэр Томас Треслин и Селестина, и мы подошли к столу, за которым они сидели.

Питер вызвался обслуживать всю компанию, и я пошла вместе с ним, чтобы ему помочь. На буфетах, рядом с угощением, стояли стопки тарелок и подносы. Питер взял поднос и принялся нагружать тарелки едой, попутно сообщая мне названия корнуэлльских блюд, которые были там представлены.

— Мисс Ли, — вдруг сказал он, — Марта… Вам кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у вас глаза цвета янтаря?

— Да, — ответила я.

— А говорили ли вам, что вы красивы?

— Нет.

— В таком случае этот досадный пробел должен быть немедленно восполнен, что я и делаю с превеликим удовольствием: вы очень красивы, Марта Ли.

Я засмеялась, и в этот момент в комнату вошел Коннан с леди Треслин. Она села рядом с Селестиной, а он подошел к буфету, где стояли мы.

— Я просвещаю мисс Ли на предмет корнуэлльской кухни, — сказал Питер. — Ее невежество в этом вопросе достойно сожаления.

Коннан посмотрел на меня с улыбкой, от которой у меня забилось сердце. Отведя глаза, я увидела Элвиан, стоящую рядом с нами. У нее был усталый вид.

— Тебе пора спать, — сказала я.

— Я хочу есть.

— После ужина мы сразу идем наверх.

Она кивнула и, взяв тарелку, стала выбирать свои любимые пирожки.

Потом мы все сидели за одним столом — Элвиан, Питер, Селестина, сэр Томас, Коннан, леди Треслин и я — и ужинали. Мне казалось почти чудом, что я была вместе с ними. На моем платье сияли бриллианты Элис, и я подумала: «Два года назад она вот также сидела здесь в рождественский вечер… А сейчас вместо нее сижу я. Интересно, вспоминают ли они сейчас о ней?»

Я подумала вдруг о лице, которое я видела в потайном отверстии в потолке, и вспомнила, как Элвиан сказала перед тем первым балом, что ее мать может вернуться в тот вечер, и как она высматривала ее среди танцующих… А что если Элис, или ее призрак, наблюдала за нами сегодня? И тут меня осенило. Каким же нелепым фантазиям я предаюсь, когда объяснение так просто! Это же была Джилли, а никакой не призрак!

Голос Коннана вернул меня к происходящему за столом.

— Я принесу вам еще виски, Том, — сказал он и встал, чтобы подойти к буфету. Леди Треслин быстро поднялась и последовала за ним. От них было трудно отвести взгляд, так элегантно они выглядели и так прекрасно смотрелись вместе: самая красивая из присутствующих женщин и самый интересный из присутствующих мужчин.

— Я помогу вам, Коннан, — сказала она, и я услышал их веселый смех.

— Осторожно, смотрите, мы пролили виски, — произнес Коннан, и они опять рассмеялись, как будто это была на редкость забавная шутка.

Глядя на них, я была готова расплакаться, потому что я наконец поняла, как смехотворны и беспочвенны все мои надежды и мечты.

Последнее, что я увидела, прежде чем заставила себя отвести глаза от этой пары, была рука леди Треслин, просунутая под руку Коннана, когда они повернулись, чтобы вернуться к столу. «Тебе пора уходить», — сказала я себе и встала.

— Элвиан пора спать, я отведу ее наверх, — произнесла я, ни на кого не глядя. — Пойдем, Элвиан.

Элвиан не сопротивлялась, она уже засыпала на ходу.

— Спокойной ночи, — сказала я.

Питер встал со словами:

— Но мы ведь еще увидим вас сегодня?

Я не ответила. Я изо всех сил старалась не смотреть на Коннана, который был так поглощен разговором с леди Треслин, что, казалось, никого и ничего вокруг не замечал.

— До встречи, — сказал Питер, и я вышла из комнаты, ведя за руку Элвиан.

Моему недолгому блаженству пришел конец. Леди Треслин показала мне, сколь нелепо и наивно было надеяться на его продолжение.

* * *

Когда Элвиан уснула, я пошла в свою комнату и зажгла свечи на туалетном столе. Я посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела очень хорошо, в этом не было сомнения. Хотя, впрочем, при свечах любая женщина выглядит привлекательной.

Блеск отразившихся в зеркале бриллиантов напомнил мне об увиденном мной лице в потайном окне солярия. Я решила убедиться, что это была Джилли, и отправилась к ней в комнату. Девочка лежала в кровати, но когда я тихонько окликнула ее, она села и воскликнула:

— Мадам! Я знала, что вы сегодня придете!

— Джилли, ты же прекрасно знаешь, кто перед тобой. — И зачем только я сказала эту глупость? Она кивнула. Я зажгла свечу и села на край кровати. Глаза Джилли остановились на моей брошке. Я дотронулась до нее и сказала:

— Она раньше принадлежала миссис ТреМеллин.

Джилли улыбнулась и снова кивнула.

— Джилли, — спросила я, — ты была сегодня в солярии во время бала?

Она опять кивнула головой.

— Скажи «да», Джилли.

— Да.

— Ты была там одна? Тебе не было страшно?

Она помотала головой и улыбнулась.

— А почему тебе не было страшно?

Она снова улыбнулась.

— Мне не было страшно, потому что…

— Потому что?..

— Потому, — сказала она.

— Джилли, — спросила я, — ты правда была там одна?

Она опять улыбнулась, но ничего не ответила. Я поняла, что ничего больше от нее добиться не удастся. Я поцеловала ее и вышла из комнаты.

* * *

Вернувшись к себе, я села у окна. Ночь была теплой, и я очень уютно себя чувствовала, завернувшись в свою плотную шелковую шаль. Мне были слышны прощальные разговоры гостей, рассаживающихся по каретам. И вдруг, после нескольких минут тишины внизу, послышался голос леди Треслин. Она говорила тихо, но с таким напряжением, что до меня отчетливо доносился каждый слог:

— Теперь уже недолго осталось ждать, Коннан, — сказала она. — Теперь уже совсем недолго.

На следующее утро, когда Китти принесла мне воду для умывания, она была не одна. С ней пришла Дейзи. Вид у обеих девиц был чрезвычайно возбужденный, и было ясно, что им не терпится поделиться со мной какой-то важной новостью.

— Доброе утро, мисс, — сказали они хором и продолжали так же, не желая уступать друг другу права сообщить мне эту новость. — Мисс, прошлой ночью или, скорее, сегодня утром!..

Наконец Китти выпалила, обогнав свою сестру:

— Сэру Томасу стало плохо по дороге домой. Пока они доехали до Треслин Холла, он уже умер. Прямо в карете.

Я была потрясена. Один из гостей Маунт Меллина умер, едва покинув эти стены! Это не была обычная смерть, я была уверена в этом.

И тут только я поняла, что эта новость могла означать для Маунт Меллина…

* * *

Сэра Томаса Треслина похоронили в первый день нового года. Целую неделю перед этим в доме царила мрачная атмосфера, тем более заметная, что она пришла на смену праздничному рождественскому настроению. Все украшения оставались на месте, потому что слуги во главе с миссис Полгри никак не могли решить, что хуже — снять их до положенного времени, то есть кануна крещения, или оставить, как того требует обычай, но тем самым проявить неуважение к памяти сэра Томаса.

Казалось, все в доме разделяли ощущение, что его смерть близко затронула всех нас, обитателей Маунт Меллина. Он умер по дороге от нас к себе домой, и наш стол был последним, за которым он вкушал угощение. В эти дни я еще раз убедилась в том, сколь суеверны корнуэлльцы и как серьезно они относятся ко всяким предзнаменованиям, в каждом стечении обстоятельств видя проявление каких-то сверхъестественных сил.

Коннан, который не участвовал в перешептываниях и разговорах на эту тему, выглядел рассеянным и погруженным в себя. Я редко видела его в эти дни, но, когда мы встречались, он едва замечал меня. Я поняла, что он занят мыслями о том, как повлияет смерть сэра Томаса на его собственную судьбу. Ведь если он и леди Треслин действительно были любовниками, с уходом сэра Томаса устранялось последнее препятствие к их союзу. Я была уверена, что об этом так или иначе думали все в доме, хотя вслух не говорил никто — возможно, благодаря запрету миссис Полгри, которая считала такие разговоры неприличными, пока тело сэра Томаса еще не было предано земле.

Как-то раз она пригласила меня к себе в комнату и угостила чаем, сдобренным виски, которое я подарила ей к Рождеству.

— Это ужасно, что сэр Томас умер в Рождество, — сказала она. — И ведь главное, наш дом был последним, где он гостил, и приготовленная мною еда — последней, которую он ел! С похоронами, по-моему, торопятся, вам не кажется, мисс?

— Семь дней, — сказала я.

— Могли бы и дольше его подержать, ведь зима на дворе.

— Наверное, им кажется, что чем скорее все это будет позади, тем скорее они оправятся от удара.

Миссис Полгри была шокирована моими словами. Она, видимо, считала, что неприлично стремиться поскорее оправиться от удара, нанесенного смертью члена семьи.

— Не знаю, не знаю, — произнесла она. — Ведь бывают случаи, когда людей еще живыми хоронят. Когда я была маленькая, в этих краях случилась эпидемия оспы. Все были так напуганы, что всех умерших хоронили сразу. Так потом говорили, что некоторых закопали живыми, просто они были без сознания.

— Ну уж в том, что сэр Томас действительно мертв, сомнений быть не может.

— Иногда человек кажется мертвым, а на деле-то он еще жив. Но, может, семь дней и правда достаточно, чтобы убедиться. Вы пойдете со мной на похороны, мисс?

— Я?

— А почему нет? Я думаю, мы должны оказать уважение памяти покойного.

— У меня нет траурного платья.

— Я найду для вас черную шляпку и дам креповую ленту на рукав. Этого будет достаточно, если мы только на кладбище пойдем. В церковь-то вам и не надо идти — она и так полна будет, ведь их друзья со всей округи съедутся.

Так было решено, что я пойду с миссис Полгри на кладбище.

* * *

Похороны сэра Томаса проходили с большой помпой, что было не удивительно, учитывая его положение в герцогстве. Сотни людей приехали проститься с ним, и мы с миссис Полгри, конечно, скромно держались поодаль, не смешиваясь с толпой этих важных дам и господ, одетых в траур.

Но и оттуда, где мы стояли, мне была хороша видна вдова — вся в черном, она была прекрасна, как всегда. Ее лицо в черной дымке траурной вуали было по-прежнему очаровательным, и, казалось, что черный цвет идет ей не меньше, чем лиловый, выбранный ей для рождественского бала. Ее движения были полны грации, а траурное платье изумительно подчеркивало стройную фигуру, делая ее еще более женственной и привлекательной, чем обычно.

Коннан был недалеко от нее, и я старалась прочитать выражение его лица, чтобы угадать его чувства. Но он их умело прятал, что, учитывая обстоятельства, было только к лучшему.

Я видела украшенный черными перьями катафалк и гроб, который несли шесть человек и который был накрыт темно-фиолетовой с черным пеленой, я видела корзины цветов и траурные букеты и одетых в черное гостей, вошедших вслед за гробом в церковь.

Потом, когда гроб опускали в могилу, дул холодный ветер, рассеявший лежавший перед этим туман, и зимнее солнце отражалось в позолоченных ручках и украшениях гроба, как бы провожая его в вечную тьму. В церковном дворе стояла тишина, прерываемая лишь криками чаек, похожими на плач ребенка.

Когда все кончилось, гости и с ними Коннан, Селестина и Питер вслед за вдовой поехали в Треслин Холл, мы же с миссис Полгри возвратились домой.

Она настояла на том, чтобы мы вместе выпили чаю в ее комнате. Ее глаза блестели, и я понимала, что она с трудом сдерживает себя, чтобы не заговорить о возможных последствиях происшедшего для Маунт Меллина. Но ее уважение к смерти было слишком велико, и она не сказала ни слова на эту тему.

* * *

Сэр Томас не был забыт. В последующие недели я не раз слышала его имя, упоминаемое слугами. Миссис Полгри не одобряла их пересудов и не участвовала в них, но и в ее глазах были заметны напряженное ожидание и беспокойство.

Дейзи и Китти, напротив, не считали нужным сдерживать свою страсть к досужим разговорам. Принося мне по очереди воду для умывания, они обычно задерживались, чтобы поговорить со мной. Мне было интересно, что говорят люди, но спрашивать об этом горничных я не хотела, поэтому выжидала, когда они сами мне что-нибудь скажут. И, конечно же, долго ждать мне не приходилось.

Однажды утром Дейзи объявила:

— Я вчера видела леди Треслин. Она не очень-то похожа на вдову, несмотря на траур.

— Это в каком смысле?

— Ой, не спрашивайте меня, мисс. Конечно, она была бледна и не улыбалась, но в ее лице было что-то такое… Ну, в общем, вы понимаете.

— Боюсь, что нет.

— Китти была со мной и тоже заметила. Как будто она ждет чего-то и рада, что ждать осталось недолго. Хотя все-таки целый год. Мне бы это показалось долго.

— Год? Год до чего? — спросила я, прекрасно, впрочем, зная, до чего должен пройти год.

Дейзи взглянула на меня и захихикала.

— Ведь им же не к лицу было бы сейчас часто видеться, разве не так, мисс? Как-никак умер-то он чуть не на пороге нашего дома. Можно даже подумать, что ему помогли на тот свет отправиться.

— Что за чепуха, Дейзи! Ну кто же мог это сделать?

— Вот это-то как раз и не узнаешь, пока не разберешься во всем.

Разговор принимал опасный оборот. Я посмотрела на часы и сказала, что уже поздно и мне пора одеваться.

Когда она ушла, я подумала: «Значит, о них говорят. И к тому же кое-кто думает, что сэру Томасу помогли умереть».

Интересно, смогут ли они соблюдать осторожность. Я вспомнила, как Филлида однажды сказала мне, что влюбленные ведут себя, как страусы, — они прячут голову в песок, думая, что если они никого не видят, то и их не видит никто.

Да, но ведь Коннан и леди Треслин не были молодыми, неопытными любовниками. Напротив, думала я с горечью, опыта у них хватает, и они знают людей, среди которых живут. Они будут очень осторожны.

Когда я в тот день как обычно гуляла по лесу, я вдруг услышала звук конских копыт неподалеку и затем голос леди Треслин:

— Коннан! О, Коннан!

Значит, они встречались… Да еще так близко от дома, что было совсем уж неразумно.

Мне было не видно их за деревьями, но до меня долетели обрывки их разговора.

— Линда! Тебе не нужно было приезжать сюда!

— Я знаю, знаю… — она понизила голос, и я не услышала конца фразы.

— И посылать записку было неосторожно, — сказал Коннан. Его мне было лучше слышно, может быть, потому, что я так хорошо знала все его интонации. — Твоего посланца ведь мог увидеть кто-то из моих слуг. Ты же знаешь, как они любят сплетничать.

— Я знаю, но…

— Когда ты получила это?

— Сегодня утром. Я не могла не показать тебе его.

— Это первое письмо?

— Нет, первое было два дня назад. Вот почему я должна была увидеть тебя, несмотря ни на что. Я боюсь, Коннан…

— Это просто чьи-то козни. Не обращай внимания, забудь об этом.

— Прочти его! — воскликнула она. — Ты только прочти и увидишь, почему я боюсь.

Наступила пауза, после которой Коннан медленно произнес:

— Понятно… Единственное, что можно сделать, это…

Конец фразы заглушили копыта лошадей и шуршащие под ними листья.

Через несколько секунд они могли проехать в двух шагах от меня. Я поспешила вглубь леса и потом домой. На душе у меня было очень неспокойно.

В тот же день Коннан уехал из Маунт Меллина.

— Его вызвали в Пензанс, — сказала мне миссис Полгри. — Какие-то дела в том поместье. Он сказал, что не знает, сколько ему придется там пробыть.

Я не могла отделаться от мысли, что его внезапный отъезд вызван тем письмом, которое показала ему леди Треслин, и ломала себе голову над тем, что в нем было написано.

* * *

Прошло несколько дней. Мы с Элвиан возобновили наши занятия в классной комнате, где к нам стала присоединяться Джилли. Я давала ей несложные задания, и она с явным удовольствием выполняла их — писала буквы на подносе с песком, рисовала, считала на счетах.

Элвиан сначала противилась визитам Джилли, но я внушала ей, что она должна проявлять сочувствие по отношению к тем, кто так или иначе обделен судьбой, и постепенно она свыклась с присутствием девочки на наших уроках.

Через неделю после отъезда Коннана, холодным февральским утром миссис Полгри вдруг вошла в классную комнату, держа в руке два почтовых конверта. Не извинившись за свое вторжение, она сказала:

— Я получила письмо от хозяина. Он хочет, чтобы вы с мисс Элвиан поехали к нему в Пензанс. Здесь и письмо для вас, в котором он, наверное, все объясняет.

Она протянула мне один из конвертов, и я надеялась, что она не заметила, как дрожали мой руки, когда я вскрыла его.

«Моя дорогая мисс Ли, — было написано в письме, — Мне придется пробыть здесь несколько недель, и я уверен, что вы согласитесь, что для Элвиан было бы желательно быть рядом со мной. В то же время я не хотел бы, чтобы она пропускала уроки, поэтому я прошу вас приехать вместе с ней с тем, чтобы провести здесь некоторое время.

Было бы хорошо, если бы вы могли выехать уже завтра. Распорядитесь, чтобы Билли Трехей отвез вас на станцию к поезду в 14.30.

Коннан ТреМеллин».

Я чувствовала, что покраснела, и боялась, что мне не удалось скрыть охватившую меня радость.

Как можно спокойнее я сказала:

— Элвиан, завтра мы едем в Пензанс к твоему отцу.

Элвиан вскочила и бросилась в мои объятия, не в силах сдержать свой восторг. Я же, наоборот, взяла себя в руки и сказала:

— Но это завтра, а сегодня мы должны продолжить наш урок.

— Но ведь нам же надо собраться!

— У нас на это будет время после ланча. Миссис Полгри, — обратилась я к экономке, — мистер ТреМеллин хочет, чтобы я отвезла Элвиан в Пензанс.

Она кивнула, так как уже знала об этом, но я чувствовала, что она находит очень странным такое несвойственное ее хозяину проявление отцовской любви.

— И вы едете завтра?

— Да, надо предупредить Билли, что он должен отвезти нас на станцию к половине третьего.

Снова кивнув, она вышла из комнаты. Я продолжала урок, но боюсь, что мне было так же трудно сосредоточиться на нем, как и Элвиан. Прошло некоторое время, пока я наконец вспомнила о Джилли. Она смотрела на меня тем пустым взглядом, который последнее время все реже появлялся в ее глазах. Да, Джилли явно понимала больше, чем многие думали. Она знала, что мы уезжаем в Пензанс, а она остается дома.

* * *

Мне не терпелось начать собираться. После ланча в классной комнате, которому ни Элвиан, ни я не уделяли должного внимания, мы разошлись по своим комнатам, чтобы уложить вещи.

У меня их было не так много. Два моих повседневных платья — серое и бледно-лиловое — были, слава Богу, только что выстираны и отглажены, поэтому я могла взять их с собой, надев в дорогу серое шерстяное платье. Оно мне не очень шло, но для дороги было удобным, тем более, что уложить в саквояж его было нелегко.

Я достала свое зеленое бальное платье, шаль и гребень. Брать их с собой или нет? Собственно, почему бы и нет? Ведь может представиться случай надеть их в Пензансе.

Я накинула на плечи шаль, воткнула в волосы гребень и начала кружиться по комнате под звучащую у меня в голове мелодию старинного корнуэлльского танца. Я не заметила, как в комнате появилась Джилли, и вздрогнула, увидев ее, стоящей в углу. Я перестала танцевать, чувствуя себя ужасно неловко оттого, что девочка застала меня за таким нелепым занятием. Джилли же перевела взгляд с меня на мою кровать, где лежали вытащенные из шкафа вещи, и мне вдруг стало очень жаль ее, потому что я знала, наш отъезд сделает ее несчастной.

Я присела на корточки рядом с ней и обняла ее.

— Мы уедем совсем ненадолго, Джилли.

Она крепко зажмурила глаза, чтобы не смотреть на меня.

— Джилли, послушай меня, — продолжала я. — Мы скоро вернемся.

Она помотала головой, и из-под ее опущенных век показались слезы.

— Когда мы вернемся, мы снова начнем с тобой заниматься. Ты скоро научишься писать свое имя.

Несмотря на мои попытки ее утешить, она продолжала беззвучно плакать. И вдруг, вырвавшись из моих рук, она подбежала к кровати и стала вытаскивать из саквояжа уже положенные туда вещи.

— Нет, Джилли, так не годится, — сказала я. Я подняла ее и села вместе с ней на стул, укачивая ее, как младенца. — Ты ведь знаешь, что я скоро вернусь, ты и не вспомнишь потом, что я уезжала.

И тогда она наконец заговорила:

— Вы не вернетесь. Она… она… не вернулась.

На мгновение я забыла о том, что мне предстояло завтра увидеть Коннана, потому что я вновь почувствовала, что Джилли что-то знает об исчезновении Элис.

— Джилли, — спросила я, — она попрощалась с тобой перед отъездом?

Девочка энергично помотала головой, и мне показалось, что она готова разрыдаться.

— Джилли, — попросила я ее, — попробуй поговорить со мной, расскажи мне все… Ты видела, как она уезжала?

Джилли уткнулась мне в грудь, спрятав лицо. Я прижала ее к себе на несколько секунд, но потом отодвинулась, чтобы заглянуть ей в лицо. Ее глаза были закрыты. Вдруг она открыла их, соскочила с моих колен и, подбежав к саквояжу, снова начала выбрасывать оттуда вещи, крича: «Нет, нет!»

Я быстро подошла к ней и сказала:

— Послушай, Джилли, я вернусь. Меня не будет всего несколько дней.

— Она не вернулась!

Итак, мы опять пришли к тому, с чего начали. Я поняла, что ничего узнать от нее в этот момент мне не удастся. Она подняла ко мне лицо. В ее глазах было по-настоящему трагическое выражение.

Мне стало ясно, что моя забота о ней значила для нее даже больше, чем я предполагала, и что мне не удастся объяснить ей, что мое отсутствие будет временным. Элис была добра по отношению к ней, и Элис покинула ее. Небольшой, но трагический жизненный опыт девочки говорил ей, что дорогие ей люди покидают ее навсегда. Ни во что другое она просто не могла поверить.

Несколько дней, неделя в восприятии Джилли, наверное, были равносильны году в жизни других людей. Нет, сказала я себе, я не могу ее оставить. Пусть Коннан будет недоволен, но я объясню ему, почему я должна была взять ее с собой. Миссис Полгри же я могу сказать, что хозяин велел привезти обоих детей, и ей это будет приятно. Она вполне доверяла мне свою внучку, признавая, что мое вмешательство в жизнь последней сделало ее счастливее.

— Джилли, — сказала я. — Я уезжаю на несколько дней. Элвиан и ты поедешь вместе со мной. — Я поцеловала ее и повторила: — Ты едешь со мной. Тебе же хочется этого, правда?

Несколько секунд она не отвечала, пытаясь осознать то, что я сказала, а затем она опять крепко закрыла глаза и кивнула. На ее лице была улыбка, которая тронула меня больше всяких слов.

Ради того, чтобы доставить радость этому несчастному ребенку, я готова была рискнуть вызвать неудовольствие Коннана.

* * *

На следующий день мы отправились в дорогу, и все обитатели дома вышли нас проводить. Я сидела в коляске вместе с двумя девочками, а на козлах торжественно восседал Билли в фамильной ливрее ТреМеллинов.

Настроение у всех нас было в равной степени приподнятое. Элвиан щебетала всю дорогу, а Джилли молча, но со счастливой улыбкой, сидела, прижавшись ко мне. Билли, как и Элвиан, был очень разговорчив и не замолкал ни на минуту. Когда мы проезжали через один перекресток, он вдруг перекрестился и произнес молитву — за бедную потерянную душу похороненного там самоубийцы, как он объяснил мне.

— Не то чтобы молитвой ему поможешь, — сказал он. — Ведь те, кто так умер, вовек не успокоятся. Это как те, кого убили, или еще что — они ведь в могилах-то не лежат, а так и бродят по свету, ни себе, ни живым покоя не дают.

— Что за чепуха! — сказала я раздраженно.

— Те, кто ничего в этом не смыслят, обзывают мудрость чепухой, — отпарировал обиженный Билли.

— Похоже, у некоторых людей чересчур богатое воображение.

Обе девочки с напряженным интересом смотрели на меня, и я поспешила сменить тему.

— Смотрите, — сказала я, когда мы проезжали одинокий коттедж с пчелиными ульями в саду, — чем это закрыты ульи?

— Черный креп, — мрачно пояснил Билли. — Это означает смерть в семье. Пчелы очень обижаются, если им не сообщить об этом и не дать разделить с людьми траур по покойному.

Час от часу не легче! Я была рада, когда мы наконец прибыли на станцию.

В Пензансе нас встретила другая карета, и мы отправились в Пенландстоу, как называлось имение Коннана, доставшееся ему от Элис. Уже темнело, когда мы въехали в ворота, и я увидела впереди очертания дома. У дверей стоял человек с фонарем в руке, который при нашем приближении крикнул кому-то:

— Это они! Беги и скажи хозяину. Он велел дать ему знать, как только приедут.

Карета остановилась, и мы сошли на землю. Дети едва стояли на ногах. Я взяла их за руки и в этот момент увидела Коннана, стоящего рядом со мной. В темноте я не могла разобрать выражение его лица, но почему-то была уверена, что он рад меня видеть.

— Я уже начал волноваться, — сказал он. — Я представлял себе всякие ужасы и жалел, что сам не поехал за вами.

Я была поражена этими словами и подумала, что он, должно быть, имел в виду Элвиан, но уж никак не меня.

Но он смотрел на меня и улыбался мне, словно не замечая детей.

— Дети… — начала я.

Он наконец улыбнулся и Элвиан.

— Здравствуй, папа, — сказала она, — я так рада тебя видеть!

Он положил руку ей на плечо, а она чуть не умоляюще смотрела на него, словно прося его поцеловать ее. Но это, видимо, было слишком для него.

Он сказал ей:

— Я тоже рад, что ты приехала, Элвиан. Тебе здесь понравится.

Я подтолкнула вперед Джилли, чтобы он наконец ее увидел.

— Это еще что?.. — начал он, и я поспешила объяснить:

— Мы не могли оставить Джилли. Вы же помните, что вы разрешили мне заниматься с ней.

Мгновение он колебался, как бы не зная, как реагировать. Потом посмотрел на меня и рассмеялся. И в этот момент я поняла, что он был так рад меня видеть, что ему было все равно, кого я привезла с собой, главное, что я приехала сама.

* * *

В течение двух последующих недель мне казалось, что реальная жизнь с ее неразрешимыми сложностями осталась где-то позади и что я живу в каком-то волшебном, созданном мною самою мире, где всякое мое желание должно непременно исполняться.

С того момента, как я вошла в этот дом, со мной обращались не как с гувернанткой, а как с полноправной гостьей. Мне была предоставлена очаровательная комната по соседству со спальней Элвиан, и, когда я попросила, чтобы Джилли поселили рядом со мной, эта просьба была выполнена без малейших возражений.

У меня была просторная спальня с широкими низкими подоконниками, на которых лежали красные бархатные подушки, и с такими же занавесями на окнах. Полог кровати был сделан из вышитого шелка, а на полу лежал большой темно-красный ковер, из-за которого казалось, что в комнате было бы тепло и без яркого огня, пылающего в камине.

Мои саквояжи были принесены в спальню, и одна из горничных взялась распаковывать мои вещи, в то время как я стояла у камина, глядя на синеватые языки пламени, лижущие сложенные в нем дрова.

Разложив мои вещи на кровати, горничная сделала реверанс и попросила разрешения повесить их в шкаф. Так не обращаются с гувернанткой, подумала я. Китти и Дейзи, при всем их дружелюбии, никогда не предлагали мне свои услуги с таким почтительным рвением.

Я поблагодарила горничную и сказала, что сама уберу вещи в шкаф, но что мне понадобится вода для умывания.

— В конце коридора есть ванная комната, мисс. Если позволите, я покажу вам ее и принесу воду туда.

Я пошла за ней и увидела комнату, в которой было две ванны — одна большая, а другая сидячая.

— Мисс Элис устроила здесь эту ванну незадолго до того, как она обручилась и уехала, — сказала горничная, напомнив мне о том, что я находилась в доме, где прошла юность Элис.

Умывшись с дороги и переодевшись в свое бледно-лиловое платье, я заглянула по очереди к обеим девочкам, мирно спавшим в своих комнатах. Я вернулась к себе, и в этот момент появилась та же горничная и сказала, что мистер ТреМеллин просил меня присоединиться к нему в библиотеке.

— Мне очень приятно видеть вас, мисс Ли, — сказал он, когда я вошла туда.

— Вы, должно быть, очень рады приезду дочери, — ответила я.

— Я сказал, что мне очень приятно видеть вас, мисс Ли, и именно это я и имел в виду.

— Вы очень любезны. Я привезла с собой некоторые из учебников Элвиан…

— Давайте устроим им небольшие каникулы. Конечно, заниматься они должны, но ведь не все же время?

— Я согласна, что по случаю нашего пребывания здесь, время занятий можно сократить.

Он подошел ко мне ближе.

— Мисс Ли, вы восхитительны.

Я отступила на шаг назад, онемев от неожиданности.

— Я рад, что вы приехали так быстро, — сказал он.

— Я следовала вашим указаниям.

— Я не имел в виду указывать вам, мисс Ли. Я только просил вас.

— Но… — начала я, не зная, что сказать дальше, так как Коннан был совсем не похож на того человека, которого я знала. Он и нравился мне таким, и пугал меня, потому что я не понимала, как себя вести.

— Я был рад возможности сбежать. Думаю, что и вы тоже, мисс Ли.

— Сбежать… от чего?

— От похоронной атмосферы. Я ненавижу ее. Она угнетает меня.

— Вы имеете в виду смерть сэра Томаса. Но…

— Я знаю, он всего лишь сосед. Но, тем не менее, его смерть меня подавляет. Мне не терпелось уехать, и я счастлив, что вы последовали за мной… С Элвиан и Джилли.

— Я надеюсь, вы не рассердились на меня за то, что я привезла Джилли. Она была бы так несчастна, если бы я оставила ее.

И тут он сказал то, от чего у меня закружилась голова:

— Я ее понимаю…

— Детям, наверное, надо немного поесть, — сказала я быстро, стараясь овладеть собой. — Они очень устали и сейчас спят, но, мне кажется, что их все-таки надо покормить на ночь. Они не ели почти весь день.

Он махнул рукой.

— Прикажите им подать, что вы считаете нужным, а потом мы с вами вместе поужинаем.

— Элвиан ведь обычно ужинает с вами?

— Сегодня она слишком утомлена для этого. Ей надо раньше лечь спать, так что мы с вами будем ужинать вдвоем.

Итак, я распорядилась об ужине для детей, пожелала им спокойной ночи и потом ужинала с Коннаном в комнате, которая в доме была известна как зимняя гостиная. Пламя свечей придавало ей уютный и какой-то таинственный вид, и я повторяла себе, что происходящее не может быть реальностью — это сон, от которого я должна быть готова проснуться в любой момент.

От молчаливости Коннана не осталось и следа — он оживленно рассказывал мне о доме, который по его словам был построен в форме буквы «Е» в честь королевы Елизаветы I. Он даже набросал на салфетке чертеж дома, объяснив расположение комнат.

Я сказала ему, что дом мне уже успел понравиться, хотя я еще почти ничего не видела, и добавила, что ему очень повезло, что он оказался владельцем двух таких прекрасных домов.

— Каменные стены не делают человека счастливым, мисс Ли. Важно, какой жизнью живет человек в этих стенах.

— И все же, — настаивала я, — совсем нелишне сознавать, что жизнь проходит в обстановке красоты и уюта.

— Я согласен. И я не могу не сказать вам, как я рад, что вы находите оба моих дома красивыми и уютными.

После ужина он предложил вернуться в библиотеку и сыграть в шахматы. Я с удовольствием согласилась.

Мы сидели в этой прекрасной комнате с резным потолком и пушистым ковром на полу, освещенной лампами, чьи абажуры были сделаны из искусно расписанного китайского фарфора. Я чувствовала себя счастливее, чем когда-либо.

Он расставил на доске фигуры из слоновой кости, и мы начали игру.

Мы играли молча, но наше молчание не было напряженным. В нем были покой и умиротворение, которые с тех пор навсегда были связаны в моей памяти с этой комнатой.

В какой-то момент я оторвала взгляд от доски и, посмотрев на Коннана, встретилась с его глазами. В них была непонятная мне задумчивость, словно он внимательно изучал меня. Он позвал меня сюда с какой-то целью, пришло в голову мне. Но с какой? Я вдруг почувствовала легкую тревогу, но она улетучилась так же быстро, как и появилась.

Обдумав ход, я передвинула свою фигуру, и Коннан сказал:

— А-а, мисс Ли, дорогая моя мисс Ли, мне кажется, вы попались в мою ловушку.

— Не может быть! — воскликнула я.

Он сделал ход слоном, и мой король оказался под угрозой. Я совершенно забыла про этого слона.

— Боюсь, что это… Нет, пока не мат. Шах, мисс Ли.

Я поняла, что отвлекшись на минуту от игры, я оказалась на грани проигрыша, который с каждым следующим ходом становился все более очевидным.

Наконец, смеющийся и в то же время ласковый голос Коннана произнес:

— Мат, мисс Ли.

Я сидела, уставившись на доску. Он сказал:

— Это было не очень честно с моей стороны, мисс Ли. Я воспользовался вашей усталостью с дороги.

— Нет, — сказала я быстро, — я подозреваю, что вы играете лучше меня.

— А я подозреваю, мисс Ли, — ответил он, — что мы с вами прекрасно подходим друг другу.

Вскоре после окончания игры я пожелала ему спокойной ночи и пошла к себе.

Я легла в постель, но уснуть не могла. Я была слишком счастлива. Я перебирала в памяти минуту за минутой весь сегодняшний вечер и повторяла слова, сказанные Коннаном напоследок: «Мы с вами прекрасно подходим друг другу».

* * *

Следующий день был столь же приятным и полным неожиданностей, как и первый вечер. Утром я позанималась с детьми, а после ланча Коннан повез нас на прогулку. Он повез нас вдоль берега, и мы увидели поднимающуюся из воды скалу Святого Михаила.

— Как-нибудь весной я повезу вас туда на лодке, чтобы показать вам «Кресло Святого Михаила».

— А на него можно сесть, папа? — спросила Элвиан.

— Если ты готова рискнуть свалиться, причем с большой высоты. Если ты взберешься туда, твои ноги будут болтаться на высоте семидесяти футов над водой, а то и больше. Тем не менее многие женщины идут на этот риск.

— Почему, папа?

— Потому что есть поверье, по которому женщина, забравшаяся на «Кресло Святого Михаила» прежде своего мужа или жениха, будет главенствовать в семье.

Элвиан рассмеялась, а Коннан повернулся ко мне.

— А вы, мисс Ли, стали бы рисковать ради этого? — спросил он.

Я секунду подумала и сказала:

— Нет, мистер ТреМеллин, не стала бы.

— Значит, вы не хотели бы быть главой семьи?

— Я не думаю, что муж или жена должны стремиться к главенствующей роли. Мне кажется, они должны быть на равных, и каждый из них должен иметь право на свое мнение.

— Мисс Ли, наш фольклор бледнеет перед вашей мудростью.

* * *

Прошла неделя с тех пор, как мы приехали в Пенландстоу, и я спрашивала себя, сколько еще может продлиться эта идиллия, прежде чем Коннан выскажет то, что у него на уме.

Однажды вечером, когда дети легли спать, он снова предложил мне сыграть с ним в Шахматы в библиотеке. Когда я вошла туда, он сидел перед доской, задумчиво глядя на расставленные на ней фигуры.

Он встал, как только увидел меня, и я заняла свое место перед шахматным столиком.

Он смотрел на меня с улыбкой, и, когда я взяла в руку пешку, чтобы сделать первый ход, он сказал:

— Мисс Ли, я пригласил вас сегодня сюда не для того, чтобы играть в шахматы. Мне надо с вами поговорить.

— Я слушаю вас, мистер ТреМеллин.

— Мне кажется, что я вас знаю очень давно, мисс Ли. Вы оказали такое влияние на Элвиан и на меня. Если бы вы вдруг решили от нас уехать, нам бы очень не доставало вас. Я думаю, что Элвиан, как и я, хотела бы быть уверенной, что вы нас не покинете.

Я хотела посмотреть на него, но боялась, что он прочтет в моих глазах те безумные надежды, которые спровоцировали его слова.

— Мисс Ли, вы останетесь с нами… навсегда?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотала я.

— Я прошу вас выйти за меня замуж.

— Но это… невозможно.

— Почему же, мисс Ли?

— Потому что в этом было бы что-то… неподобающее.

— Вы находите меня неподобающей кандидатурой? Я неприятен вам?

— Нет, ни в коем случае! Просто я ведь здесь гувернантка.

— Вот именно. Это меня и тревожит. Гувернантки иногда покидают семьи, в которых служат. Я не перенесу, если вы вздумаете оставить нас.

Я не могла поверить, что этот разговор происходит на самом деле. Я молчала, боясь сказать что-нибудь не то и разрушить чары.

— Вы колеблетесь, мисс Ли.

— Вы застали меня врасплох, мистер ТреМеллин.

— Я должен был подготовить вас к этому «потрясению», мисс Ли? — уголки его губ изогнулись в насмешливой улыбке. — Простите меня, но мне казалось, что мне удалось проявить мои чувства к вам — хотя бы до некоторой степени.

Я пыталась представить себе то, что влечет за собой его предложение: мое возвращение в Маунт Меллин в качестве жены хозяина дома, прощание с ролью гувернантки и вступление в роль хозяйки…

Конечно же, если я приму его предложение, через несколько месяцев никто и не вспомнит, что я была гувернанткой. Чего-чего, а чувства собственного достоинства мне не занимать — Филлида даже считает, что у меня его слишком много. Я была счастлива и одновременно огорчена, потому что я представляла себе, что предложения делаются иначе. Он не взял меня за руку, не дотронулся до меня, а просто сидел по другую сторону стола, внимательно и чуть ли не холодно глядя на меня.

— Только подумайте, — продолжал он, — сколько пользы это принесло бы всем нам, моя дорогая мисс Ли. Ваша забота так помогла Элвиан. Ей нужна мать. Вы замечательно подходите для этой роли.

— Вы считаете, что можно пожениться только ради интересов ребенка?

— Я очень эгоистичный человек, мисс Ли. Я бы никогда не пошел на это. — Он наклонился ко мне через стол, и в его глазах появилось какое-то новое выражение. — Я хочу жениться на вас ради себя самого. Я признаюсь, что я думал не об одной только Элвиан. Нас трое, мисс Ли, и мне кажется, что каждый из нас выиграл бы от этого брака. Элвиан нуждается в вас. Я нуждаюсь в вас. Нужны ли мы вам? Может, вы и более независимы в душе, чем мы с Элвиан, но какая жизнь ожидает вас, если вы откажете мне? Вы будете скитаться с одного места на другое, а это не самая приятная перспектива. Пока вы молоды, такая жизнь может даже показаться интересной, но ведь молодые гувернантки рано или поздно стареют…

— Не предлагаете ли вы мне этот брак в качестве страховки на случай старости?

— Я предлагаю вам руководствоваться вашими собственными желаниями, мисс Ли.

Воцарилась пауза, во время которой я почувствовала неудержимое желание разрыдаться. Происходило то, о чем я столько мечтала, но происходило это совсем не так, как мне бы хотелось. В словах Коннана не было ни тени эмоций, и я заподозрила, что его мотивы были вообще далеки от любви. Казалось, он предлагал мне перечень причин, по которым нам следовало бы пожениться, умалчивая самую главную из них.

— Я никогда не думала о замужестве с таких сугубо практических позиций, — сказала я.

Он весело засмеялся.

— Я так рад! Ведь я всегда считал вас чрезвычайно практичной особой, поэтому и пытался представить вам свои желания так, чтобы вызвать ваше одобрение.

— Вы серьезно предлагаете мне стать вашей женой?

— Мне кажется, я никогда в жизни не был так серьезно настроен, как в этот момент. Так что вы мне ответите? Прошу вас, не мучьте меня долгими раздумьями.

— Но я все же должна подумать. Я дам вам ответ завтра.

С этими словами я встала и пошла к двери. Он опередил меня. Его рука легла на дверную ручку, и я ждала, что он откроет передо мною дверь, но вместо этого он встал к ней спиной и неожиданно обнял меня.

Он начал меня целовать — так, как меня никогда никто не целовал, и мне вдруг открылись эмоции и ощущения, о существовании которых я до сих пор и не подозревала. Он целовал мне веки, нос, щеки, губы и шею, пока у нас обоих не перехватило дыхание.

Тогда он оторвался от меня и вдруг рассмеялся.

— «Подождите до утра», — произнес он, передразнивая меня. — Разве я похож на мужчину, который будет ждать? Разве я похож на мужчину, который женится только ради блага своей дочери? Нет, мисс Ли, моя дорогая мисс Ли, я хочу жениться на вас, потому что мечтаю сделать вас своей пленницей. Я не могу допустить, чтобы вы убежали от меня, потому что с тех пор, как вы появились в моем доме, мысли о вас преследуют меня, и я знаю, что они не оставят меня до конца жизни.

— Это правда? — прошептала я. — Неужели это правда?

— Марта! — сказал он. — Какое суровое и строгое имя для такого восхитительного существа! И в то же время, как оно подходит!

— Моя сестра зовет меня Марти. Мой отец тоже звал меня так.

— Марти, — повторил он. — В этом имени есть какая-то беззащитность, какая-то женственность. Да, иногда ты можешь быть похожей на Марти. Для меня ты едина в трех лицах — Марти, Марта и мисс Ли, моя дорогая мисс Ли. Но ты знаешь, Марти всегда готова выдать мисс Ли, вывести ее на чистую воду, так сказать. Ведь это от Марти я узнал, что Марта и мисс Ли интересуются мной. Гораздо больше интересуются, чем мисс Ли сочла бы приличным признать. Это просто восхитительно! Я женюсь сразу на трех женщинах.

— Неужели я выдала себя?

— Еще как! Самым неподобающим для образцовой гувернантки образом, — сказал он, смеясь и снова прижимая меня к себе.

И тогда я поняла, что притворяться далее было бессмысленно и глупо. Я дала волю своей радости и своей любви, и у меня закружилась голова от его поцелуев.

Наконец я сказала ему:

— У меня ужасное чувство, что я проснусь завтра утром и окажется, что мне все это приснилось.

— У меня такое же чувство, — ответил он.

— Да, но для вас все по-другому. Вы сам себе хозяин, вы самостоятельны и независимы.

— Нет, я уже не независим. Моя жизнь теперь целиком и полностью зависит от Марти, Марты и моей дорогой мисс Ли, — сказал он так серьезно, что я чуть не расплакалась от охватившей меня нежности.

Он положил руки мне на плечи и посмотрел мне в глаза.

— Мы будем счастливы, моя любимая, поверь мне.

Мне было легко поверить ему, потому что я знала, что так должно быть. Все наши прошлые потери, та грусть и то одиночество, которое достались на долю каждого из нас, заставят нас по-настоящему ценить ту радость, которую мы можем дать друг другу.

— Давай поговорим о наших планах, — сказал Коннан. — Когда мы поженимся? Я не хочу ждать. Я очень нетерпелив, когда дело касается моих удовольствий, учти это. Завтра же мы вернемся домой и сразу объявим о нашей помолвке. Нет, не завтра… Послезавтра. У меня здесь есть еще кое-какие дела. По приезде домой мы дадим бал по случаю нашей помолвки. А через месяц мы уже поедем в свадебное путешествие — думаю, в Италию, если, конечно, у тебя нет других пожеланий.

Я сидела в каком-то оцепенений, сжав в кулаки руки. Происходящее по-прежнему казалось мне сном, и пробуждение по-прежнему пугало.

— Что подумают об этом в Маунт Меллине? — спросила я, представив себе, как Дейзи, Китти и все остальные будут шептаться за моей спиной.

— Кто, слуги? Можешь быть уверена, они и так уже о чем-то догадались. Слуги, моя дорогая, как детективы в твоем собственном доме — от них ничего нельзя скрыть, так что не думай об этом. Ну так как, тебе нравится идея поехать в Италию?

— Кое с кем я поехала бы даже на Северный Полюс.

— Надеюсь, ты имеешь в виду меня?

— Да.

— Прекрасно. Кстати, что касается реакции наших домашних и соседей, я просто мечтаю поскорее сообщить Питеру Нанселлоку, что ты будешь моей женой. Честно говоря, из-за этого молодого человека мне пришлось пережить некоторые уколы ревности.

— Для них не было оснований.

— И, тем не менее, я волновался. Я боялся, что он уговорит тебя поехать с ним в Австралию. Я был готов помешать этому любой ценой.

— И даже предложить мне стать вашей женой.

— Я был готов и на большее — например, похитить тебя и запереть в подземелье, пока он не уедет.

— На самом деле не было ни малейшей причины для беспокойства.

— Ты уверена? Ведь он очень обаятельный молодой человек.

— Возможно. Но на меня его обаяние не действует.

— Я готов был убить его, когда он набрался наглости предложить тебе Джесинс.

— По-моему, ему просто нравится эпатировать окружающих. Он, может, прекрасно знал, что я не приму ее.

— Так мне не нужно опасаться его?

— Вам никого не нужно опасаться.

Я снова оказалась в его объятиях и забыла обо всем, кроме того, что нашла свою любовь и была счастлива этим.

Наконец он оторвался от меня и сказал:

— Послезавтра мы будем дома и через несколько дней дадим бал, На котором объявим о нашей помолвке.

— Да, — мечтательно сказала я, представив себя в своем зеленом платье и с гребнем в волосах танцующей в объятиях Коннана.

— Я никогда не рассказывал тебе о своем первом браке, — вдруг произнес он.

Я молчала.

— Он не был счастливым, — продолжал он. — О нем договорились наши родители, когда мы еще были совсем маленькими. Но теперь я женюсь по своему выбору. Ты должна знать, любимая, что я не был монахом.

— Я догадываюсь.

— Элис и я плохо подходили друг другу.

— Расскажи мне о ней.

— Что о ней рассказать? Она была мягким, ласковым существом, в чем-то очень слабым. Она была несчастна, живя со мной, потому что любила другого человека. Но она, бедняжка, выбрала не только не того мужа, но и не того любовника. Из огня да в полымя, так сказать. Ведь Джеффри и я стоили друг друга. В старые времена в этих краях свято соблюдалось феодальное право первой ночи. Так вот, и Джеффри, и я приложили немало усилий, чтобы эта традиция не умерла.

— Вы хотите сказать, что у вас было много любовных связей?

— Я хочу сказать, что я донжуан и развратник. Был таковым, то есть, потому что, начиная с этого момента, я собираюсь до конца жизни хранить верность одной-единственной женщине. И это правда, я клянусь тебе. Ведь именно благодаря тому, что у меня было, я понимаю, что я испытываю сейчас. Это любовь, и этим все сказано.

Он взял мои руки в свои и поцеловал их.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Помни об этом всегда, что бы ни случилось. Ты ведь всякое можешь услышать. До тебя могут дойти разные сплетни.

— Я уже слышала их.

— А-а, тебе уже нашептали, что Элвиан — не моя дочь? Что ж, это правда. Я избегал общения с ней, потому что мне трудно было ее видеть — она служила неприятным напоминанием о том, что я хотел забыть. Но твое появление в доме, твоя забота о ней, то, что ты мне говорила, заставили меня взглянуть на нее по-другому. Я понял, что она — просто одинокий, несчастный ребенок, страдающий за грехи взрослых людей. Видишь, ты изменила меня, милая Марта. Ты изменила всех в доме и самую жизнь в нем. Вот почему я так уверен, что мой союз с тобой будет не похож ни на что, испытанное мною раньше.

— Коннан, я так хочу, чтобы девочка стала счастлива, чтобы она забыла о том, что есть какие-то сомнения в законности ее рождения. Мы должны сделать так, чтобы она чувствовала себя родной дочерью, без этого ей будет очень плохо.

— Ты станешь ей матерью, тогда я буду ей настоящим отцом. Мы будем счастливы вместе. Только обещай мне не обращать внимания на сплетни, которые ты можешь обо мне услышать.

— Вы имеете в виду леди Треслин. Я знаю, она была вашей любовницей. — Я была поражена, с какой легкостью я произнесла эти слова.

Он кивнул и, помолчав, сказал:

— С этим покончено. Разве я не поклялся тебе в вечной верности? — добавил он, целуя мне руку.

— Но она ведь так красива и она никуда не денется.

— Но я же влюблен, — ответил он. — В первый раз в жизни.

— А разве с ней была не любовь?

— Вожделение, страсть — они иногда выдают себя за любовь, но когда встретишь настоящее чувство, понимаешь, что есть что. Любимая моя, давай похороним прошлое и начнем жизнь сначала…

Было уже поздно, когда я наконец рассталась с ним и пошла к себе. Засыпая, я молила Бога, чтобы наутро не оказалось, что все происшедшее в этот вечер — сон.

* * *

Утром я пошла к Элвиан и сообщила ей новость.

На мгновение ее лицо осветила довольная улыбка, потом она как бы спохватилась и приняла равнодушный вид, но было уже поздно — я поняла, что она была рада.

— Теперь вы с нами останетесь навсегда, мисс, — сказала она.

— Да.

— А как мне теперь называть вас, мисс? Вы же будете моей мачехой, правда?

— Да, но ты можешь называть меня, как хочешь.

— Но ведь не «мисс» же!

— Нет, ведь я уже перестану быть «мисс» — замужних женщин так не называют.

— Наверное, я должна буду называть вас «мамой»… — Казалось, она с трудом произнесла это слово, и я поспешила сказать:

— Если тебе это не нравится, когда мы одни, можешь называть меня Марта — так меня всегда звали дома.

Потом я пошла к Джилли.

— Джилли, — сказала я. — Я скоро буду миссис ТреМеллин.

В ее глазах появилась радость, и она улыбнулась счастливой улыбкой. Затем она подбежала ко мне и уткнулась лицом в мою юбку. Я никогда толком не знала, что происходит в голове Джилли, но сейчас я была уверена, что обрадовала ее. В ее сознании я и так путалась с Элис, так что, услышав, что я буду миссис ТреМеллин, она совсем не удивилась, а приняла это как должное.

* * *

На следующий день мы отправились домой в Маунт Меллин. Всю дорогу до станции мы распевали корнуэлльские песни. Я никогда еще не видела Коннана таким веселым и раскрепощенным. Он пел, смеялся, рассказывал детям всякие небылицы, а я смотрела на него и думала: «Вот так будет всегда».

В Меллине на станции нас встретил Билл с экипажем. Когда мы подъехали к дому, я испытала легкий шок, потому что у дверей, выстроившись по рангу, нас ждали все слуги во главе с миссис Полгри. Значит, Коннан, не предупредив меня, послал кого-то в Маунт Меллин с известием, чтобы мне устроили торжественную встречу, подобающую будущей хозяйке дома.

Коннан взял меня за руку и подвел к дверям.

— Как вы уже знаете, — сказал он слугам, — мисс Ли согласилась стать моей женой. Через несколько недель она будет вашей хозяйкой.

Мужчины поклонились, женщины сделали реверанс, но я заметила во взгляде некоторых из них какую-то напряженность.

Они не были готовы принять меня в качестве хозяйки дома… пока…

* * *

В моей комнате ярко горел огонь в камине и было тепло и уютно. Дейзи принесла мне горячую воду, и я заметила, как изменилось ее отношение ко мне. Между нами словно возникла какая-то преграда. Она не задержалась, как обычно, чтобы поболтать, а сразу вышла, сделав торопливый реверанс.

Вечером я ужинала вместе с Коннаном и Элвиан в малой столовой. После ужина я поднялась с Элвиан в ее спальню и пожелала ей спокойной ночи, а потом вернулась к Коннану, который ждал меня в библиотеке.

Он спросил меня, написала ли я уже своим родственникам о нашей помолвке, и я ответила, что до сих пор не была вполне уверена, что все это происходит на самом деле.

— Может быть, вот это поможет тебе поверить, — сказал он, доставая из бюро маленький бархатный футляр. Он открыл его и протянул мне. В нем оказался прекрасный изумруд, оправленный в бриллианты.

— Боже мой, как красиво! Слишком красиво для меня.

— Ничто не может быть слишком красиво для Марты ТреМеллин, — сказал Коннан, взяв мою левую руку и надев кольцо мне на палец.

Я вытянула перед собой руку, любуясь камнем.

— Я даже никогда не мечтала о такой красоте!

— Это только начало, любимая моя. Я хочу, чтобы тебя окружали красивые вещи, и для меня будет большой радостью дарить их тебе.

Он поцеловал мне руку, и я подумала, что, если я опять когда-нибудь усомнюсь в реальности происходящего со мной, я посмотрю на мое кольцо и буду знать, что это не сон.

* * *

Когда я спустилась к завтраку на следующее утро, я узнала, что Коннан уехал куда-то по делам. Позанимавшись с Элвиан и Джилли, я вернулась в свою комнату, и через несколько минут раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказала я, и вошла миссис Полгри.

У нее был какой-то встревоженный вид, и я поняла — что-то случилось.

— Мисс Ли, нам с вами надо кое-что обсудить, — сказала она. — Вы не согласитесь пойти ко мне? Я поставила чайник, так что мы можем поговорить за чашкой чая.

Я приняла ее приглашение, потому что мне не хотелось, чтобы в наших отношениях что-либо менялось.

Она разлила чай. Виски на этот раз она мне не предложила, что меня очень позабавило, хотя я и не подала виду. Получилось, что как будущая хозяйка дома я не должна была знать о ее тайной слабости, в которую до этого была посвящена в качестве гувернантки.

Она снова поздравила меня с помолвкой и сказала, что очень рада, так же, как и все в доме. Потом она спросила меня, собираюсь ли я что-то менять в ведении хозяйства, и я поспешила ее успокоить, что доверяю ей до такой степени, что ничего менять и ни во что вмешиваться не собираюсь.

После этого миссис Полгри перешла к делу.

— Пока вас не было, мисс Ли, нам тут пришлось поволноваться.

— Да? — спросила я, чувствуя что услышу что-то важное.

— Это все по поводу внезапной смерти сэра Томаса.

У меня заколотилось сердце.

— Но ведь он уже похоронен, — сказала я. — Мы же с вами вместе были на похоронах.

— Да-да. Но ведь не всегда дело кончается похоронами, мисс Ли.

— Я вас не понимаю…

— Ну, в общем, тут ходили всякие слухи — очень неприятные слухи, и еще были анонимные письма…

— Кому?

— Ей, мисс Ли, вдове. И, кажется, еще кому-то. Ну и, в общем, его собираются откапывать и обследовать.

— Вы хотите сказать, подозревают, что его… отравили?

— Да это все из-за этих писем… Да и умер он так внезапно. Что мне больше всего не нравится, так это то, что он умер, выйдя отсюда. Это не очень-то хорошо для нашего дома…

Она как-то странно посмотрела на меня. В ее глазах было раздумье.

Мне тоже в голову лезли мысли и картины, от которых делалось не по себе. Я снова представила себе Коннана с леди Треслин, какими я видела их во время рождественского ужина — стоящими рядом, почти касаясь друг друга, весело смеющимися над какой-то только им понятной шуткой, не обращающими внимания ни на кого в округе… Любил ли он меня тогда? В это трудно было поверить. Я вспомнила и то, что услышала из своего окна после бала в Рождество: «Теперь уже недолго осталось ждать, Коннан», и разговор, подслушанный мною в лесу после смерти сэра Томаса…

Что все это значило?

Этот вопрос не давал мне покоя, но я не хотела о нем думать, боясь, что ответ на него может разрушить все мои надежды на счастье. Я должна была верить Коннану, а не сомневаться в нем.

Спокойно взглянув на миссис Полгри, которая продолжала пристально смотреть на меня, ожидая моей реакции на свои слова, я поблагодарила ее за чай и вернулась к себе. От моего безоблачного настроения не осталось и следа — на смену радостным надеждам пришли мрачные, хотя и неясные предчувствия.

Мне было страшно, и я не могла побороть этот страх.

Предстояла эксгумация тела сэра Томаса, умершего вскоре после ужина в Маунт Меллине. Его смерть вызвала подозрения, которые, в свою очередь, спровоцировали анонимные письма по разным адресам. Подозрения же возникли потому, что роман его жены и Коннана не был тайной, и всем было понятно, что после гибели Элис ТреМеллин сэр Томас оставался единственным препятствием к браку Линды Треслин и Коннана. И вот, спустя год после смерти Элис, он умирает так же внезапно, как и она.

Но ведь Коннан не собирается жениться на Линде Треслин! Он любит меня… А что если… Что если Коннан знал о возможной эксгумации? Тогда все мое счастье — не что иное, как рай глупца, самообман, который лишил меня возможности трезво смотреть на вещи.

Неужели я стала игрушкой в руках циника, который воспользовался мной как прикрытием? Если так, то правильнее будет сказать в руках убийцы…

Нет, я не могу в это поверить. Я люблю Коннана. Я поклялась ему в верности на всю жизнь. Грош цена моей клятве, если я так легко могу заподозрить его в худшем — в преступлении, в убийстве.

Я пыталась взывать к своему здравому смыслу. «Бог с тобой, Марта Ли, — говорила я себе, — неужели ты правда веришь, что такой человек, как Коннан ТреМеллин, мог ни с того ни с сего полюбить тебя?»

«Да, да, да! Верю», — горячо отвечала я на свои же собственные увещевания.

Но страх не уходил, и на душе у меня становилось все тяжелее.

* * *

В эти дни всех в доме занимали две одинаковые сенсационные темы: эксгумация тела сэра Томаса и предстоящая женитьба хозяина на гувернантке.

Я старалась избегать строгих глаз миссис Полгри, цинично-дерзких взглядов Тэпперти и ухмылок Дейзи и Китти. Неужели и они, думала я, связывают два этих события между собой?

Я спросила Коннана, что он думает об истории с сэром Томасом.

— Им лишь бы взбудоражить воображение людей и дать пищу для пересудов, — сказал он. — Произведут вскрытие и обнаружат то, что и так ясно: что он умер естественной смертью. Да доктор, который его чуть не всю жизнь лечил, уже давно говорил, что с его сердцем он может умереть в любую минуту.

— Все это должно быть очень неприятно для леди Треслин.

— Самое неприятное — это письма, которыми ее донимали. Так что ей даже лучше, чтобы вскрытие состоялось и все точки над i были поставлены.

Тем временем были разосланы приглашения на бал — слишком поспешно, как мне показалось. Он должен был состояться уже на пятый день после нашего возвращения из Пенландстоу. Леди Треслин, которая была в трауре, конечно, приглашена не была.

За день до бала Селестина и Питер Нанселлок приехали в Маунт Меллин.

Селестина обняла меня и поцеловала.

— Дорогая моя, — сказала она, — я так рада! Я знаю, как вы любите Элвиан и что это должно для нее означать, — в ее глазах показались слезы. — Элис была бы так счастлива…

Я поблагодарила ее и сказала:

— Вы всегда были мне другом, Селестина.

— Я была так рада, что у Элвиан наконец появилась гувернантка, которая ее по-настоящему понимает.

— А разве мисс Дженсен ее не понимала?

— Да, мы все так и думали, но, к сожалению, она оказалась нечиста на руку. Может, она поддалась минутному искушению, не знаю. Во всяком случае, я сделала, что могла, чтобы помочь ей.

— Я рада, что кто-то ей помог.

В этот момент к нам подошел Питер. Он взял мою руку и поцеловал ее. Неудовольствие, отразившееся на лице Коннана, заставило меня устыдиться моих подозрений.

— Счастливчик Коннан! — воскликнул Питер. — Нет нужды говорить, что я завидую ему. Я привез с собой Джесинс. Я ведь сказал, что все-таки подарю ее вам, помните? Так вот, она будет моим свадебным подарком. Теперь вы не сможете ее не принять.

Я посмотрела на Коннана.

— Подарок для нас обоих, — сказала я.

— Ну нет, — возразил Питер. — Она именно для вас. Коннану я подарю что-нибудь еще.

— Спасибо, Питер, — сказала я ему. — Это изумительный подарок.

Он покачал головой.

— Я просто не мог подумать о ней в чьих-то чужих руках. Я ведь очень люблю эту лошадь и хочу быть спокойным за нее. Дело в том, что в конце следующей недели я уезжаю.

— Уже так скоро?

— Теперь уже нет смысла тянуть с отъездом, — он со значением посмотрел на меня.

Я заметила, что Китти, которая подавала нам вино, навострила уши.

Селестина увлеченно говорила о чем-то с Коннаном, и Питер, понизив голос, продолжал:

— Выходит, Коннан обскакал меня. Ну что ж, вы сможете держать его в узде, мисс Ли, я уверен в этом.

— Я ведь не буду его гувернанткой.

— Не знаю, не знаю. Если воспитание — ваше призвание, вы, возможно, никогда не истребите в себе гувернантку. Кстати, Элвиан, должно быть, очень довольна этим поворотом дел. По-моему, она любит вас больше, чем в свое время любила мисс Дженсен.

— Бедная мисс Дженсен! Интересно, что с ней стало?

— Селестина помогла ей найти другое место — в семье наших друзей, живущих на окраине Дартмура. Их поместье называется Худфилд Мэнор. Интересно, как там себя чувствует наша мисс Дженсен. Боюсь, что ей там скучновато, так как ближайший город, Тэвисток, чуть ли не в шести милях от усадьбы. Ну хватит о ней, — он поднял свой бокал. — За ваше счастье, мисс Ли. Вспоминайте обо мне, когда будете ездить верхом на Джесинс. А если вдруг передумаете…

Я недоуменно подняла брови.

— Я имею в виду, раздумаете выходить замуж за Коннана. Знайте, что на другом конце света вас ждет маленькая ферма, хозяин которой вечно предан вам.

Я засмеялась и поднесла к губам бокал с вином.

* * *

На следующий день мы с Элвиан отправились на верховую прогулку, и я была верхом на Джесинс. Ехать на ней было одно наслаждение, не говоря уже о том, что у меня впервые в жизни появилась собственная лошадь.

Вечером этого дня состоялся бал, на котором Коннан объявил о нашей помолвке. Я была поражена тем, с какой легкостью все его друзья приняли меня в свой круг. Моя прежняя роль гувернантки Элвиан была тут же забыта, и все словно увидели меня в новом свете — теперь я была для них образованной женщиной из хорошей семьи и к тому же избранницей потомственного дворянина, одного из самых богатых землевладельцев округи. Возможно, те из гостей, кто действительно был привязан к Коннану, были рады нашей помолвке хотя бы потому, что она вставала между ним и скандальной историей, связанной с семейством Треслин.

Через день после бала Коннану опять пришлось уехать по делам.

— Меня не будет неделю или около того, — сказал он мне, прощаясь. — Не скучай, любимая, тебе ведь тоже надо заняться всякими приготовлениями. А когда я вернусь, до свадьбы останется всего две недели. Если тебе захочется что-то изменить в доме, ты только отдай распоряжения миссис Полгри, и все будет сделано. Кстати, было бы неплохо посоветоваться с Селестиной — она настоящий эксперт по старинным домам.

Я обещала, что обязательно это сделаю, потому что мне хотелось доставить ей удовольствие, чтобы как-то отплатить за ее всегдашнюю доброту ко мне.

Я не пошла вниз провожать Коннана, потому что все еще немного стеснялась слуг, а помахала ему из своего окна. Когда я вышла потом из комнаты, то увидела Джилли, стоящую в коридоре около моей двери. С тех пор, как я сказала ей, что собираюсь стать миссис ТреМеллин, она начала ходить за мной повсюду и поджидать меня у всех дверей. Я думаю, она боялась лишиться меня так же, как год назад лишилась Элис, и поэтому решила не выпускать меня из виду, чтобы я вдруг не исчезла, как моя предшественница.

Я поздоровалась с Джилли, и в этот момент мне пришла в голову мысль зайти в комнату, в которой жила мисс Дженсен. На правах будущей хозяйки дома я имела полное право заходить в любые комнаты, спальня мисс Дженсен была одной из комнат, в которых я до сих пор ни разу не была.

— Пойдем, Джилли, — сказала я. — Мы заглянем с тобой в комнату мисс Дженсен.

Она тут же взяла меня за руку и уверенно повела в комнату мисс Дженсен.

Она была меньше, чем моя, и в ней не было ничего из ряда вон выходящего, кроме росписи на одной стене. Увидев, что я с интересом разглядываю ее, Джилли взяла меня за руку и заставила подойти к стене вплотную. Затем она подтащила к ней стул и забралась на него. И тут я поняла, в чем дело. В стене был глазок, подобный тем, что Элвиан показала мне в солярии. Я заглянула в него и увидела часовню, вернее, ее часть, причем, конечно, не ту, которую было видно через потайное окошко в солярии. Джилли смотрела на меня с улыбкой — она была явно очень горда тем, что показала мне глазок.

* * *

Всю ночь с моря дул сильный ветер. Дождь, пришедший с ним, хлестал по окнам, и казалось, что даже крепкие стены Маунт Меллина стонут и содрогаются от непогоды.

Наутро дождь не прекратился и продолжался до вечера.

О поездке верхом не могло быть и речи, поэтому мы с Элвиан весь день просидели дома.

Но на следующий день небо немного прояснилось, и на смену проливному дождю пришла легкая морось. Миссис Полгри сказала мне, что заезжала леди Треслин, которая спросила Коннана.

— У нее был очень расстроенный вид, — сообщила миссис Полгри. — Скорей бы закончилась вся эта история с эксгумацией.

Я же подумала, что леди Треслин была расстроена известием о нашей с Коннаном помолвке и тем, что не застала его дома.

Вслед за ней приехала Селестина. Мы разговорились с ней о Маунт Меллине, и она сказала мне, что ее очень радует мой интерес к нему.

— Я имею в виду, — пояснила она, — не просто как к жилищу и крыше над головой, а именно как к дому. У меня есть старинные бумаги, касающиеся Маунт Меллина и Маунт Уиддена. Как-нибудь я вам их покажу.

— Вы должны помочь мне, если я вдруг задумаю какие-нибудь изменения. Пока у меня никаких идей нет, но если появятся, я обязательно спрошу у вас совета.

Перед ланчем Селестина поехала домой, а мы с Элвиан пошли в конюшню, и я велела Билли оседлать нам лошадей.

— Джесинс сегодня что-то нервничает, мисс, — сказал Билли.

— Это потому, что она застоялась с позавчерашнего дня, — ответила я, погладив морду лошади.

Мы поехали по нашему обычному маршруту вниз по склону холма, мимо бухты и Маунт Уиддена, а потом поднялись на нашу любимую тропинку, идущую по краю скалы над морем. После целого дня дождя тропинка была довольно скользкой, и я немного волновалась за Элвиан. Я оглянулась на нее — она сидела уверенно и спокойно, но, помня о том, что возбужденное состояние Джесинс в любой момент могло передаться Черному Принцу, я продолжала ехать шагом, сдерживая желание своей лошади пуститься в галоп.

В одном месте тропинка была уже, чем везде. С одной стороны ее ограничивала почти отвесная, поросшая кустарником скала, а с другой был крутой обрыв, спускающийся к самой воде. В сухую погоду мы проезжали это место без особой осторожности, но сегодня я думала о его приближении с некоторым волнением.

В некоторых местах на тропинке лежали обвалившиеся со скалы камни — это было вполне обычным явлением, и лошади привыкли их объезжать. Но сейчас тропинка была настолько скользкой, что эти камни делали ее еще более опасной, и я даже подумала о том, чтобы вернуться, но потом решила не пугать понапрасну Элвиан и осторожно продолжить свой путь, тем более что скоро тропинка кончалась и начиналась более широкая и совершенно безопасная дорога, ведущая к дому.

Мы выехали к самому узкому участку тропинки, и я увидела, что там было еще более скользко, чем везде. Я натянула поводья, чтобы Джесинс замедлила шаг, и, оглянувшись, сказала Элвиан, чтобы она сделала то же самое.

И в этот момент я услышала треск ветвей и грохот. Я быстро повернулась и увидела падающий сверху большой камень. Он пролетел в нескольких дюймах от головы Джесинс и скатился с обрыва к морю.

Джесинс испуганно попятилась назад. Наше счастье, что я была опытной наездницей и сумела удержать ее — ведь от страха она могла прыгнуть в сторону, и тогда мы бы свалились с обрыва. Через несколько секунд все было позади: слыша мой голос, она успокоилась, хотя у меня самой еще от страха дрожали руки.

— Мисс! Что случилось? — крикнула Элвиан.

— Все в порядке, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос не выдал моего потрясения. — Ты молодец, прекрасно справилась.

— Я думала, что Черный Принц сорвется в галоп — я его еле удержала.

«Он и сорвался бы, если бы Джесинс понесла», — подумала я. Мне захотелось скорее съехать с этой тропинки. Я посмотрела на нависающий над ней край скалы и сказала:

— В такую погоду эта тропинка небезопасна, нам надо поскорее выбраться на дорогу.

Я не знаю, что я рассчитывала увидеть там, но несколько секунд я, не отрываясь, смотрела на растущие наверху кусты. И вдруг я увидела — или мне показалось? — что кусты шевельнулись, как будто в них кто-то прятался — что было бы совсем нетрудно. Что если упавший передо мной камень расшатался из-за дождей и кто-то воспользовался этим, чтобы попытаться избавиться от меня? Для этого всего-навсего надо было толкнуть его в тот момент, когда я, в качестве прекрасной мишени, проезжала под ним. Предвидеть мое появление там было несложно, так как мы с Элвиан каждый день проезжали по этой тропинке примерно в одно и то же время.

Я невольно вздрогнула и сказала:

— Давай поедем вперед. До дороги осталось совсем немного.

Элвиан молчала, но, когда через несколько минут мы выехали на дорогу, она как-то странно посмотрела на меня. Я поняла, что от нее вовсе не укрылась опасность, которую мы чудом миновали.

Только когда мы были уже дома, я поняла, что была напугана гораздо сильнее, чем осознала сначала. В моей голове складывалась страшная своей ясностью картина: сначала погибла Элис, потом внезапно умер сэр Томас, а теперь и я, которая должна была скоро стать женой Коннана, чуть не нашла свою смерть на тропинке над морем.

Как же мне хотелось поделиться своими страхами с Коннаном!

Но я не должна была забывать о здравом смысле и отворачиваться от реальности из страха перед тем, что она может означать для меня. Что если Коннан на самом деле никуда не уехал? Что если в его планы входило, чтобы во время его предполагаемого отсутствия со мной произошел несчастный случай? Я опять представила себе леди Треслин на рождественском балу. Я представила себе ее красоту, ее чувственную, роскошную красоту. Коннан признал, что она была его любовницей. Была? Разве может кто-нибудь, знавший любовь этой женщины, отказаться от нее и предпочесть меня?

Недаром его предложение мне было таким внезапным и было сделано именно тогда, когда предстояла эксгумация тела сэра Томаса.

От этих мыслей можно было сойти с ума, и я не знала, с кем мне поделиться ими, к кому обратиться за помощью.

Питер и Селестина были единственные, о ком я могла подумать, но и им я не могла рассказать свои жуткие подозрения по поводу Коннана.

«Не паникуй, — говорила я себе, — успокойся и подумай, что можно сделать».

Я подумала о доме — огромном и полном секретов, о доме, в котором были потайные окошки, через которые можно было следить за происходящим в другой комнате. Вполне возможно, что таких окошек было больше, чем я знала. Может, и сейчас кто-нибудь наблюдает за мной в глазок?

Вспомнив о глазке в комнате мисс Дженсен, я вдруг подумала и о ней. А что если мне попробовать с ней встретиться? Я помнила адрес, названный мне Питером. Вполне возможно, что она все еще жила в доме его друзей. Я не знала, что мне может дать эта встреча, но мой страх толкнул меня к каким-то действиям, и в тот момент это было единственным, что я могла предпринять.

Я почувствовала себя лучше, написав письмо.

«Дорогая мисс Дженсен, я — гувернантка в Маунт Меллине и я много слышала о вас. Мне бы хотелось встретиться с вами, если это возможно. Если вы не против нашей встречи, очень прошу вас, дайте мне знать как можно скорее.

Искренне ваша

Марта Ли».

Я сразу пошла на почту и отправила письмо, после чего постаралась о нем забыть.

Мне безумно хотелось получить какую-нибудь весточку от Коннана, но от него ничего не было слышно. Каждый день я ждала его возвращения, обещая себе, что, как только он приедет, я поделюсь с ним своими страхами и расскажу о том, что случилось со мной во время верховой прогулки. Я попрошу его открыть мне правду. Я скажу ему: «Коннан, почему ты предложил мне стать твоей женой — потому что любишь меня или потому что хочешь отвести подозрения от себя и леди Треслин?»

С каждой минутой мои подозрения казались мне все более обоснованными, а мои страхи — все более неуправляемыми. Я не понимала, как я могла думать так о человеке, которого любила, продолжая при этом любить его. Я говорила себе, что скорее приму смерть от его руки, чем оставлю его, обрекая себя на жизнь без него.

* * *

Прошло два дня после того, как я отправила письмо мисс Дженсен, и я получила от нее ответ. Она была согласна встретиться со мной и предлагала мне приехать в Плимут на следующий день и пообедать с ней в гостинице «Белый олень».

Я сказала миссис Полгри, что еду в Плимут за покупками. Это объяснение ее вполне устроило, так как через три недели должна была быть моя свадьба, и мне действительно нужно было многое купить.

Приехав в Плимут, я сразу направилась к «Белому оленю». Мисс Дженсен была уже там — очаровательная, светловолосая девушка. Она приветливо поздоровалась со мной и сказала, что миссис Плинт, жена хозяина гостиницы, обещала подать нам ланч в отдельную комнату, чтобы мы могли спокойно поговорить.

Мы заказали ростбиф и, как только остались одни, мисс Дженсен спросила меня:

— Что вы думаете о Маунт Меллине?

— Это чудесное место.

— Да, это один из самых интересных старинных домов, которые я видела, — сказала она.

— Я знаю от миссис Полгри, что вы интересуетесь старинными домами.

— Да, я ведь сама выросла в таком доме, но потом, увы, положение моей семьи изменилось, и оказалось, что мне самой надо зарабатывать свой хлеб. Что касается Маунт Меллина, мне было очень жаль уезжать оттуда. Вам известно, почему мне пришлось уехать?

— Да, — сказала я.

— Это была ужасно неприятная история. Я была в ярости оттого, что меня несправедливо обвинили.

Она говорила так искренне, что я поверила ей и дала ей это понять.

В это время принесли еду, и за ланчем, как только мы снова остались одни, мисс Дженсен рассказала мне подробности своего увольнения.

— В тот день Треслины и Нанселлоки приехали в Маунт Меллин на чай. Со мной в доме обращались не как с обычной гувернанткой, — сказала она, слегка покраснев.

«О да, ведь ты такая хорошенькая», — подумала я, испытав укол ревности при мысли о том, как она, должно быть, нравилась Коннану.

— Так вот, они пригласили меня к чаю, потом мисс Нанселлок хотела поговорить со мной об Элвиан. Она обожала девочку. Она вообще очень добрый человек. Я не знаю, чтобы я без нее делала.

— Я так рада, что кто-то помог вам.

— Мне кажется, мисс Нанселлок смотрит на Элвиан как на родную. Говорят, что отцом девочки был ее брат, следовательно, если это правда, Элвиан ее родная племянница. Наверное, поэтому она так любит ее. В общем, мы сидели в гостиной, пили чай и разговаривали, как будто я была не гувернанткой, а такой же гостьей, как мисс Нанселлок и леди Треслин. Последней же это страшно не нравилось. Она вообще терпеть меня не могла, и я это всегда чувствовала. Может быть, причиной было то, что мистер ТреМеллин и Питер Нанселлок были очень внимательны ко мне. А она из тех, кто не любит, когда что-то делается не по ее. Короче говоря, я уверена, что это она все подстроила.

— Но это же подло!

— Для такой, как она, это ничего не стоит. Так вот, на ней был бриллиантовый браслет, у которого вдруг сломался замок. Она сняла его и положила на стол. Через некоторое время я оставила их и пошла в классную заниматься с Элвиан. И вдруг дверь распахивается, и вся компания появляется на пороге, глядя на меня, как на преступницу. Я, конечно, ничего не понимаю, и тут леди Треслин заявляет, что нужно обыскать мою комнату, потому что, видите ли, ее браслет исчез, и это я его взяла. Она говорила таким тоном, словно уже была хозяйкой дома. Мистер ТреМеллин очень мягко сказал, что леди Треслин просит моего разрешения осмотреть мою комнату и что, он надеется, я не буду возражать. Я была так рассержена, что сказала: «Идите, обыскивайте все, что хотите». Мы все пошли в мою комнату, и там, в ящике комода, под моим бельем, оказался браслет! Леди Треслин тут же закричала, что меня поймали с поличным и что она упрячет меня в тюрьму. Все остальные стали просить ее не давать делу ход, и в конце концов они договорились, что, если я тотчас же оставлю дом, все будет забыто. Я была в ярости и требовала расследования. Но что я могла сделать? Они ведь нашли браслет в моей комнате, и что бы я после этого ни говорила, мне бы никто не поверил.

— Представляю себе, какой это был удар для вас!

Она улыбнулась мне.

— Вы боитесь, что что-нибудь подобное может произойти и с вами. Не исключено, ведь леди Треслин намерена выйти замуж за Коннана ТреМеллина.

— Вы так думаете?

— Я уверена в этом. Я чувствовала, что между ними что-то есть. В конце концов он вдовец и не похож на мужчину, который может жить без женщины.

— А за вами он тоже ухаживал?

Она пожала плечами.

— По крайней мере, леди Треслин возомнила, что от меня исходит некая опасность, и поэтому решила избавиться от меня.

— Какой она страшный человек! Славу богу, мисс Нанселлок не такая.

— Да, она была очень добра ко мне. Она была с ними, когда они пришли обыскивать комнату, но потом, когда я собирала вещи, она снова зашла ко мне и сказала: «Я очень огорчена происшедшим, мисс Дженсен. Я знаю, что вы не виноваты, ведь правда?» Я говорю: «Мисс Нанселлок, клянусь вам, я не брала браслета!» Я была на грани истерики. У меня было очень мало денег, и я не знала, что мне делать, как найти работу после того, что случилось, ведь на рекомендации мне надеяться не приходилось. И тогда она пообещала мне место в семье своих друзей и одолжила немного денег, чтобы как-то перебиться, пока это место освободится. Я уже вернула ей деньги и поблагодарила ее за помощь, но на самом деле мне с ней никогда не расплатиться за ее доброту. Ведь она просто спасла меня! — Она снова улыбнулась. — Но теперь уже все это позади, — сказала она. — Я выхожу замуж. Он — врач семьи, в которой я служу, и их хороший друг. Через шесть месяцев моя карьера гувернантки закончится.

— Поздравляю вас. Между прочим, я тоже скоро выхожу замуж.

— Но это же замечательно!

— За Коннана ТреМеллина, — добавила я.

Она изумленно уставилась на меня.

— Вот как, — пробормотала она. — Я желаю вам счастья.

Я видела, что она смутилась и старалась вспомнить, что она успела сказать о Коннане. При этом я чувствовала, что мое счастье с Коннаном вызвало у нее некоторые сомнения. Разве я могла объяснить ей, что я предпочла бы один трудный год с Коннаном целой жизни мира и покоя с кем бы то ни было другим?

— А почему вы захотели встретиться со мной? — спросила она после минутного молчания.

— Потому что я много слышала о вас. Они вас часто вспоминают. Элвиан была очень привязана к вам. Кроме того, я хотела бы кое-что узнать от вас. Например, что вы думаете о Джилли?

— Бедная маленькая Джилли, маленькая Офелия. У меня всегда было чувство, что однажды мы найдем ее в ручье с розмарином в руках.

— Девочка пережила сильное потрясение, вы знали об этом?

— Да, лошадь первой миссис ТреМеллин чуть не зашибла ее насмерть.

— Вы, должно быть, приехали в Маунт Меллин вскоре после смерти миссис ТреМеллин?

— Да, но передо мной были еще две гувернантки. Они уехали, потому что, как мне говорили, им в каждом углу мерещились призраки. А я, наоборот, так люблю старинные дома, что призраками меня не напугаешь.

— Джилли показала мне потайное отверстие в стене вашей комнаты. Вы о нем знали?

— Да, но я заметила его только где-то через три недели после приезда.

— Я не удивлюсь, ведь все эти глазки очень умело замаскированы.

— А вы знаете о глазках в солярии? Один смотрит на главный холл, а второй — на часовню. В те времена, когда строился дом, эти помещения были самыми важными.

— Вы так много знаете об этом! А в какое время был построен Маунт Меллин?

— Ближе к концу елизаветинской эпохи. Тогда присутствие католических священников в доме должно было держаться в тайне. Поэтому, наверное, они и придумали все эти потайные окошки и тому подобное. Между прочим, мисс Нанселлок прекрасно разбирается в старинной архитектуре и очень интересуется ей — в этом мы с ней были заодно. Кстати, она знает о нашей встрече?

— Нет, я никому о ней не говорила.

— Вы хотите сказать, что вы поехали сюда, даже не сказав об этом своему будущему мужу?

Я с трудом удержалась, чтобы не поведать ей о своих подозрениях. Меня остановило только то, что она мне совершенно чужой человек. Если бы только на ее месте сейчас сидела моя сестра! Уж ей-то я могла бы излить душу, и она посоветовала бы мне что-нибудь.

— Он уехал по делам, — ответила я. — Наша свадьба через три недели.

— Так скоро? Ведь вы, наверное, недавно в доме?

— С августа. Но ведь, живя под одной крышей, быстрее узнаешь друг друга.

— Да, наверное…

— Вы ведь тоже не так давно знакомы с вашим женихом.

— Да, но…

Она не закончила фразы, но я знала, что она думала: ее симпатичный сельский врач был совсем не то, что хозяин Маунт Меллина.

Я поспешно сказала:

— Я хотела встретиться с вами, потому что была уверена, что вас несправедливо обвинили. И так думают многие в доме.

— Это приятно слышать. А вы расскажете мисс Нанселлок о том, что мы встречались?

— Да, непременно.

— Тогда скажите ей, что я помолвлена с доктором Лискомбом. Она будет рада. И еще кое-что. Может, вас это тоже заинтересует. Это касается дома, ведь он теперь будет вашим домом, не правда ли? Я завидую вам!

— Так что же я должна передать мисс Нанселлок?

— Я тут почитала кое-что по архитектуре елизаветинского периода, а мой жених договорился о нашем посещении одного поместья того времени, которое чем-то очень похоже на Маунт Меллин. Часовня там почти точно такая же, и даже «глазок прокаженных» есть. Только в Маунт Меллине он больше и по-другому сделан. Я вообще нигде не видела такого «глазка прокаженных», как в Маунт Меллине. По-моему, он уникален. Передайте это мисс Нанселлок, ей должно быть это интересно.

— Обязательно, но я думаю, что ей еще более интересно будет узнать, что вы счастливы и собираетесь выйти замуж.

— Не забудьте сказать ей, что я всем этим обязана ей и что я всегда буду помнить об этом.

Мы распрощались, и я отправилась домой, предварительно сделав кое-какие покупки, чтобы оправдать свое отсутствие в глазах миссис Полгри.

По дороге я обдумывала то, что узнала от мисс Дженсен. Я не сомневалась в правдивости ее версии и была уверена в том, что леди Треслин действительно все подстроила, чтобы избавиться от потенциальной соперницы. Теперь такой соперницей была я, и ей нужно было думать, как избавиться от меня. Поскольку до нашей свадьбы оставалось всего три недели, она должна была действовать более решительно, чем в случае с мисс Дженсен. Теперь я была убеждена в том, что именно она толкнула камень, который мог стать причиной «несчастного случая» со мной. Но я также была уверена и в том, что Коннан не только не был причастен к ее дьявольским замыслам, но и ничего не знал о них.

Как только я окончательно убедила себя в этом, на душе у меня стало гораздо легче, и я решила, что как только он приедет, я расскажу ему обо всем, что узнала и чего боялась.

* * *

Прошло еще два дня, но Коннан не возвращался.

Питер Нанселлок заехал, чтобы попрощаться. В этот вечер он уезжал в Лондон, чтобы сесть на пароход, отплывающий в Австралию.

С ним приехала Селестина. Они оба надеялись, что Коннан уже дома, и были огорчены, что не застали его. Пока они были у нас, мне принесли письмо от Коннана, в котором он обещал вернуться к ночи этого дня или на следующее утро. У меня отлегло от сердца, и я снова почувствовала себя счастливой.

За чаем я между прочим сказала Питеру и Селестине, что виделась с мисс Дженсен. Они оба были поражены.

— Как вы встретились с ней? — спросил Питер.

— Я написала ей с просьбой о встрече.

— Что вас заставило это сделать? — удивилась Селестина.

— Ну, все-таки она жила здесь до меня, с ней связана некая загадка, и мне захотелось познакомиться с ней. Кстати, вам будет приятно узнать, что она помолвлена.

— Как интересно! — воскликнула Селестина. — Я так рада.

— С местным доктором, — добавила я.

— Все мужчины — пациенты ее мужа будут влюблены в нее, — вставил Питер. — У него будет огромная практика. А она передавала нам привет?

— Да, прежде всего вашей сестре. — Я улыбнулась Селестине. — Она так благодарна вам за ваше участие. Она говорит, что никогда это не забудет.

— Да что там, — сказала Селестина, — я ведь не могла спокойно стоять в стороне, после того, как эта женщина так поступила с ней.

— Значит, вы думаете, что все подстроила леди Треслин? Я знаю, что мисс Дженсен так думает.

— В этом нет сомнения, — твердо сказала Селестина.

— Что же она за человек, в таком случае! Но для мисс Дженсен, славу Богу, все позади — она счастлива, и у нее все в порядке. Между прочим, она просила кое-что вам передать. Это касается дома.

— Какого дома? — спросила Селестина.

— Этого. Мисс Дженсен побывала в каком-то поместье той же эпохи и сравнила «глазок прокаженных» в той часовне с нашим. Она говорит, что наш уникален.

— Правда? Это очень интересно.

— По ее словам, наш больше и как-то иначе устроен.

— Я уверен, что Селестина умирает от желания пойти в часовню и посмотреть, — сказал Питер.

Она улыбнулась мне.

— Как-нибудь в другой раз мы посмотрим с вами вместе. Вы собираетесь быть хозяйкой дома, так что вы должны проявлять к нему интерес.

— Меня не надо уговаривать, — ответила я, — мне он очень интересен. Я собиралась просить вас рассказать мне о его истории.

— С удовольствием, — сказала Селестина с теплой улыбкой.

Я спросила Питера, каким поездом он едет, и он сказал, что его поезд уходит в десять.

— Я поеду на станцию верхом и оставлю лошадь там в конюшне. Мой багаж уже отправлен. Я не хочу, чтобы меня провожали. В конце концов я собираюсь вернуться не позднее, чем через год, — разбогатевшим. До свиданья, мисс Ли. Я вернусь. А если вдруг вы решитесь поехать со мной, то даже сейчас еще не поздно.

Он говорил легкомысленным тоном, и в его глазах сверкали насмешливые огоньки, и я подумала: «Интересно, что он скажет, если я соглашусь на его предложение и расскажу ему о моих подозрениях в адрес моего жениха?»

Я спустилась вниз проводить Питера. У дверей собрались все слуги, так как Питер был всеобщим любимцем. Китти и Дейзи были явно огорчены его отъездом.

Попрощавшись, он подсадил на лошадь Селестину и сел в седло. Надо сказать, он прекрасно смотрелся верхом на лошади — Селестина рядом с ним совершенно терялась.

Уже тронув лошадь, он напоследок крикнул:

— Так не забудьте, мисс Ли, если передумаете, я вас жду!

Все засмеялись, и я вместе с ними, но у меня было чувство, что всем было немного грустно из-за того, что Питер уезжает.

* * *

Когда мы все вернулись в дом, миссис Полгри сказала мне:

— Мисс Ли, я могу поговорить с вами?

— Конечно. Вы хотите, чтобы я зашла к вам?

— Если можно.

Как только мы оказались в ее комнате, она объявила:

— Я только что узнала результаты вскрытия. Естественная смерть.

У меня словно камень с души упал.

— Боже мой, как я рада! — воскликнула я.

— И я тоже. Мы всегда должны быть рады этому, учитывая, что он умер по дороге из нашего дома.

— Значит, все это было самой настоящей бурей в стакане воды.

— Получилось так. Но вы же знаете, мисс Ли, раз уж пошли разговоры да сплетни, что-то надо было сделать, чтобы с ними покончить.

— Представляю себе, какое это облегчение для леди Треслин.

Миссис Полгри взглянула на меня с некоторым смущением, и я поняла, что она пыталась вспомнить, что она мне такого наговорила в свое время об отношениях между леди Треслин и Коннаном. Не удивительно, что она испытывала неловкость в виду того, что я вдруг оказалась невестой ее хозяина. Чтобы навсегда избавить ее от этого чувства, я сказала:

— А я надеялась, миссис Полгри, что вы предложите мне чашечку вашего замечательного Эля Грея!

Ход оказался верным, так как она тут же принялась хлопотать, доставая из буфета все необходимое, и, когда чай был готов, даже решилась извлечь на свет божий заветную бутылку виски. Таким образом, наши прежние отношения были полностью восстановлены к полному удовлетворению обеих сторон.

За чаем мы говорили о хозяйственных делах, но моя голова была занята другим. Я снова и снова повторяла себе, что раз сэр Томас умер естественной смертью, то даже если леди Треслин действительно покушалась на мою жизнь, Коннан к этому абсолютно не причастен, и у меня нет никаких оснований не верить в его любовь ко мне.

В девять часов, когда дети легли спать, я вышла из дома подышать воздухом. Вечер был теплым, и в воздухе уже пахло весной.

У меня было приподнятое настроение, потому что вот-вот должен был вернуться Коннан, и я стояла у крыльца, надеясь услышать стук копыт на ведущей к дому аллее. Простояв некоторое время в полной тишине, я вдруг действительно услышала, что к дому кто-то едет верхом. Через минуту показался всадник, но это оказалась Селестина, и ехала она не по аллее, как обычно, а со стороны леса.

— Добрый вечер, — сказала она, слегка задыхаясь. — Я приехала навестить вас. Питер уехал, и я почувствовала себя очень одинокой. Грустно думать, что я теперь не скоро его увижу.

— Да, это действительно грустно.

— Я ведь его очень люблю, несмотря на все его легкомыслие. А теперь вот я потеряла обоих братьев.

— Зайдите в дом, — сказала я.

— Коннан еще не приехал?

— Нет. Я не думаю, что он может приехать раньше полуночи или даже завтрашнего утра. Так вы не хотите зайти?

— С удовольствием. Вы знаете, я как раз надеялась застать вас одну. Я очень хочу взглянуть на этот «глазок прокаженных» в часовне. Я не стала говорить об этом при Питере, потому что он всегда подсмеивался над моей страстью к старым домам.

— Если хотите, мы прямо сейчас пойдем в часовню.

— Да, пожалуйста. Знаете, у меня есть теория, что в часовне есть потайная дверь, ведущая в другое крыло дома. Представляете, как здорово будет, если мы с вами найдем ее и потом покажем Коннану?

— Да, идемте скорей, вы меня заинтриговали.

Когда мы проходили через холл, я взглянула наверх, потому что у меня возникло ощущение, что за нами наблюдают. Мне показалось, что я заметила какое-то движение в потайном отверстии, ведущем из солярия, но не была уверена, что оно мне не почудилось, поэтому ничего не сказала Селестине.

Пройдя через дверь в другом конце холла, мы спустились по каменным ступеням и вошли в часовню. Там стоял запах сырости и плесени.

— Пахнет так, как будто здесь сто лет никого не было, — сказала я, и мой голос гулко отозвался в тишине.

Селестина не ответила. Она зажгла одну из алтарных свечей, и на стене часовни появились наши тени.

— Пойдем в потайную комнату, откуда смотрит «глазок прокаженных». Вот через эту дверь, — сказала Селестина. — Там внутри есть еще одна дверь, ведущая во внутренний двор. Через нее прокаженные входили в потайную комнату и через глазок следили за службой в часовне.

Она высоко подняла свечу, и я увидела, что мы находимся в маленькой комнате без окон, если не считать глазка, выходящего в часовню.

Селестина подошла к стене и принялась ее ощупывать, нажимая пальцами на выступы.

Вдруг она обернулась и улыбнулась мне.

— Я всегда считала, что где-то здесь должна быть потайная дверь, ведущая в убежище священника — то есть туда, где прятался живущий в доме священник, когда являлись люди королевы. Насколько я знаю, один из ТреМеллинов, живущих в то время, был католиком. Я могу поклясться, где-то здесь есть убежище священника. Коннан будет в восторге, если мы найдем его. Он ведь так любит свой дом… Если я найду это убежище, оно будет моим свадебным подарком Коннану. В конце концов, что можно подарить человеку, у которого все есть?

Она замолчала, продолжая ощупывать стену, и вдруг прошептала:

— Постойте, кажется, здесь что-то есть…

Я подошла к ней и вздрогнула от неожиданности, потому что часть стены вдруг ушла вглубь, обнаружив узкий проход.

Селестина повернулась ко мне, и я увидела, что она не похожа на себя — ее глаза сияли от возбуждения, на лбу выступил пот. Она заглянула в потайную дверь, собираясь войти в нее, но вдруг отступила, пропуская меня вперед.

— Вы должны войти первой — ведь теперь это ваш дом.

Мне передалось ее возбуждение. Я знала, как обрадуется нашему открытию Коннан.

Я сделала шаг в темноту, и мне в ноздри ударил незнакомый едкий запах.

— Посмотрите, что там. Только осторожно, там могут быть ступени, — сказала Селестина за моей спиной. Она подняла свечу, и я действительно увидела две крутые ступеньки, ведущие вниз. Я осторожно спустилась по ним, и в этот момент позади меня закрылась дверь.

— Селестина! — в ужасе закричала я. Ответа не было. — Откройте дверь!

Мой голос бился, не находя выхода в этом каменном мешке, и я вдруг поняла, что попала в ловушку, поставленную мне Селестиной.

Вокруг меня была полная темнота, пронизанная холодной сыростью и непонятным едким запахом. Меня обуял ужас, который невозможно передать словами.

Я вдруг осознала страшную правду, которую так долго, по своей наивной слепоте, не могла или не желала увидеть. Я приняла версию, которая казалась очевидной и наиболее вероятной, шаг за шагом приближаясь к ловушке, поставленной Селестиной, которая и была тем человеком, который хотел избавиться от меня.

Я была парализована страхом. Несколько секунд я стояла, не двигаясь, затем поднялась по ступеням и начала колотить кулаками в стену.

— Выпустите меня! Выпустите меня! — кричала я, понимая, что кричать бессмысленно, потому что мой голос не выйдет за пределы потайной комнаты, отделяющей склеп, в котором я находилась, от часовни. Да и в саму часовню редко кто заходил…

Селестина, конечно же, незаметно вышла из дома, и никто даже не знает, что она приходила, ведь кроме меня ее никто не видел — все слуги давно разошлись по своим комнатам…

От ужаса я не знала, что мне делать, да и что я могла сделать, будучи запертой в этом каменном мешке?

У меня подкашивались ноги, в голове путались мысли, и мне казалось, что силы оставляют меня. Я знала, что в этом темном, сыром и холодном склепе долго прожить невозможно. От отчаяния я продолжала стучать в стену, царапать ее ногтями, пока не разодрала руки в кровь. К этому времени глаза мои привыкли к темноте, и я, перестав стучать, оглядела комнату, в надежде найти другой выход, и тут я наконец увидела, что я там не одна.

До меня в этот каменный склеп вошел еще кое-кто. То, что осталось от Элис, лежало на полу недалеко от ступеней. Наконец-то я нашла ее…

* * *

— Элис, — закричала я, — Элис, это ты? Значит, все это время ты была здесь, в доме?

Я закрыла лицо руками, не в силах смотреть на то, что было передо мной. Теперь я поняла, что за запах стоял там — запах смерти, запах тлена и разложения.

Сколько она прожила, после того, как за ней закрылась дверь, думала я. Сколько я смогу прожить здесь и от чего умру — от жажды, от голода, от удушья?

Я, должно быть, потеряла сознание и долгое время пролежала в обмороке, потому что, приходя в себя, я будто слышала рядом с собой чей-то голос, который, конечно, не мог принадлежать никому, кроме меня самой. Собственно, я до конца так и не пришла в себя, потому что я толком даже не знаю, кто я — Элис или Марта Ли. Наши истории были чем-то похожи: про Элис говорили, что она сбежала с Джеффри, про меня скажут, что я убежала с Питером в Австралию. И в том и в другом случае все было прекрасно рассчитано по времени. «Но почему? — спрашивала я себя, — почему?»

Теперь мне было ясно, чью тень я видела сквозь занавеси в спальне Элис… Она знала о существовании ежедневника, который я обнаружила в кармане амазонки Элис, и искала его, понимая, что в нем могут быть записи, которые разоблачат ее.

И конечно же, она на самом деле вовсе не любила Элвиан, а просто притворялась для отвода глаз. Она неспособна любить, кого бы то ни было, поэтому она просто использовала Элвиан, как использовала других и как собиралась использовать Коннана.

Ее единственной любовью был дом, я представила себе, как она глядела в сторону Маунт Меллина из своего окна по ту сторону бухты, мечтая о нем так же страстно, как мужчина мечтает о женщине, или женщина о мужчине.

— Элис, — прошептала я, — мы с тобой ее жертвы…

Мне чудилось, что Элис отвечает мне, рассказывая о том дне, когда Джеффри сел на поезд, идущий в Лондон, а Селестина пришла к ней и сказала о своем открытии в часовне. Я видела, как Элис — хрупкая, беззащитная Элис, — радостно улыбаясь, входит в свою гробницу, не зная, что никогда из нее не выйдет…

* * *

Не знаю, сколько времени я пролежала так, то разговаривая сама с собой, то погружаясь в забытье, когда вдруг я ощутила сквозь закрытые веки свет и почувствовала, что меня подняли и куда-то несут.

— Значит, я уже умерла, Элис? — сказала я, не в силах открыть глаза.

— Любимая моя, все в порядке, все хорошо, — ответил мне голос, который я сразу узнала. Это был его голос, голос Коннана.

— Значит, когда умрешь, тоже видишь сны? — продолжала я свой разговор с Элис.

— Боже мой, родная моя, милая, — шептал мне на ухо все тот же голос. И скоро я почувствовала, что меня положили на что-то мягкое, и мне снова стало тепло, и уже больше не было этого удушливого запаха, бьющего в ноздри.

Я открыла глаза и увидела склонившееся надо мной существо с нежным лицом и белыми, излучающими свет волосами.

— Это ангел, Элис? — спросила я.

И ангел заговорил и сказал мне:

— Это Джилли. Джилли привела их к вам. Джилли смотрела за вами и увидела…

Странным образом, именно Джилли, сказавшая эти слова, вернула меня к реальности. Я вдруг поняла, что я вовсе не умерла, что ни голос Коннана, ни его руки, обнимающие меня, не почудились мне и не приснились, что он действительно рядом со мной, а я сама уже каким-то чудом оказалась в своей спальне, через окно которой мне была видна знакомая лужайка перед домом и растущие на ней пальмы.

— Все хорошо, моя любимая, я с тобой, я никогда больше не оставлю тебя, — шептал Коннан, и я знала, что это происходит на самом деле и что то, что он говорит, правда.