Прочитайте онлайн Хорошее настроение (сборник) | Глава 6

Читать книгу Хорошее настроение (сборник)
3518+1834
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 6

Максим

Я зашел на сайт Alib.ru – букинистические книги, кликнул «Как продать» и прочитал:

Наши правила сложны, многочисленны и для многих неприемлемы. Эту страницу до конца дочитывают менее 10 % посетителей. ВОТ ТАК ВСЕ СЛОЖНО.

…Действительно, вот так все сложно, а главное – бессмысленно. На этом сайте я мог бы продавать мои книги годами, не будучи уверенным ни в действительной стоимости книг, ни в безопасности, ни даже просто в получении денег.

Но торопиться ни к чему, нужно все как следует обдумать.

Первое, что нужно сделать, – методично обойти все букинистические и антикварные магазины, просто зайти поговорить, поузнавать потихоньку, что и как. Естественно, не брать с собой книжки. Книжки с собой не брать, а взять с собой Дашу, – удивительно, насколько она все чувствует так же, как я, – это завораживающее чудо, особенную поэтичность и красоту моих любимых книг…

* * *

Вот здесь, почти на углу Невского и Литейного, когда-то был магазин «Букинист», а теперь на месте «Букиниста» сетевое кафе, а букинистические лавочки переехали в соседний двор. Вот она, надпись на арке, – «Антикварный двор».

Я кивнул на арку с вывеской – зайдем? Я люблю блошиные рынки, антикварные лавки, где можно купить не пафосные, как здесь теперь говорят (забавное новое словечко), дорогие предметы, а мелочи – вазочки, открытки, где в куче мусора вдруг блеснет что-нибудь интересное, пусть и не шедевр, но знак эпохи.

Оказалось, Даша тоже любит антикварные мелочи. Я все больше удивляюсь нашей с ней внутренней схожести.

По стенам подворотни граффити, пятиугольный двор, два магазина с одинаковыми вывесками – «Антикварная торговля».

В маленьком подвальчике два крошечных зала, в одном на полках современная дребедень, та же, что и в книжных магазинах, – детективы и женские романы в ярких обложках, а в другом зале Даль, Брем, Брокгауз и Эфрон, полный, от 1890-го до 1906-го, а следующий выпуск уже прервался революцией. В целом все это выглядит не слишком вдохновляюще и больше походит на лавку старьевщика, чем на место, где идет реальная антикварная торговля, совершаются какие-то сделки…

Ну хорошо, будем считать, что это пристрелка.

– Скажите, пожалуйста, а коллекционеры к вам заходят? – спросил я продавца, маленького лысого человечка.

– Как не заходить, непременно заходят… – совершенно по-старинному ответил продавец.

– А… часто ли приносят что-нибудь интересное?.. Вы же знаете как продавец. Бывают ли находки?

– Я не продавец, а эксперт, – поправил человечек, – да обычно сам человек определяет, что для него – находка. Вот как раз перед вами пришел человек, спрашивает, сколько стоит старый Достоевский.

Значит, словоохотливый человечек может так и обо мне рассказать – следующему, кто зайдет после меня. Понятно, что с ним нельзя иметь дело, просто-напросто опасно. Нельзя забывать, что я не в безопаснейшем Цинциннати, а в России.

– Я ему говорю, – продолжал человечек, – до 1881 года каждая книжка от пятисот рублей и выше, а после 1881 года вообще не надо. А он не понимает, думает, я его обманываю.

– Достоевский умер в 1881 году? – спросила Даша. – А почему именно прижизненные издания ценятся?.. Ведь другие тоже старые…

– Это метафизика, – важно ответил человечек, – в те времена автор сам ездил в типографию присматривать за набором, потом в магазин, он мог эту книгу держать в руках… Или возьмем «Евгения Онегина». «Евгений Онегин» выходил в главках – вот она, эта главка, которую мог держать в руках сам Пушкин… взял в магазине, подержал, погладил и положил на место…

– Пушкин? Мог? Держать в руках эту книжку? – мечтательно спросила Даша. – Сам Пушкин? А хорошо бы знать, какую именно главку, правда?..

Человечек поглядел на нее с симпатией. Хорошо, что я не один, а с Дашей. Она чрезвычайно полезный спутник, люди с ней с удовольствием беседуют, и ее болтовня отвлекает от меня внимание.

– Но не обязательно только это, тут много что имеет значение. Прижизненная «Война и мир», шесть книжек в трех переплетах, издание 1868 года – пять тысяч долларов, а за издание 1870 года – вряд ли дадут пятьсот рублей.

– Очень-очень интересно, – с жаром откликнулась Даша, – а что может быть самое ценное?

– Самое ценное, ну… прижизненное издание Шекспира.

– А что, неужели возможно найти?! Нет, ну теоретически? Гипотетически, можно?..

– Гипотетически можно закинуть удочку в ванной и вытащить щуку, – ответил довольный своим остроумием человечек.

– Но бывает?.. – настаивала Даша.

Человечек рассыпал перед Дашей перлы своего красноречия, и все это была не нужная мне информация.

…В среде букинистов известно – иногда бывает такая покупка, которая кормит человека всю жизнь…

…А вот совсем недавно – лет двадцать назад нашли коробку из-под яиц, как в детективе, а там… Но коробка из-под яиц случается с человеком раз в жизни, а зарабатывать на жизнь нужно… Букинистическое дело – это тяжелый труд, причем физический, – таскать коробки с книгами…

Этот человек мне решительно не понравился, он был слишком болтлив.

Я осторожно узнал, что соседний магазинчик принадлежит другому хозяину.

Соседний магазинчик значительно больше походил на антикварный – иконы, живопись, фарфор, мебель, гравюры, вполне пристойно. В центре зала стоял буфет, на нем патефон с огромной трубой, а внизу роскошный кожаный чемодан начала века с металлическими вставками, – по-моему, чемодан был самым дорогим предметом в этой композиции.

Даша рассматривала чемодан, а я подошел к книгам.

На полках и под стеклом в витринах толстые тома в кожаных переплетах, опять Даль, опять Брокгауз и Эфрон, золоченые книжки «Исторiя искусствъ», Бремъ, Всеобщая история… В витрине «Исторiя телесныхъ наказанiй в Россiи», тридцать тысяч рублей, самое здесь дорогое издание. А вот и «Весь Петербургъ», толстый красный том… На одной из страниц написано – литературный критик Ровенский А.В., проживает по адресу: Английский проспект, дом… квартира…

Я перелистал журналы на открытой полке – «Нива» за 1912–1914 годы, подшивки неполные, один журнал стоит три тысячи рублей.

– Здесь есть статьи моего прадедушки, – сказал я.

Зачем я это сделал?.. Иногда я совершаю совершенно необъяснимые поступки…

В зале двое, человек с мешком и продавец, он же эксперт.

– Литографии до Первой мировой войны берете?

– Приносите, посмотрим, – тихо сказал эксперт.

Он больше похож на торговца антиквариатом, чем предыдущий, выглядит солидным, утомленно важным…

– Скажите, а часто вам приносят футуристов? – спросил я эксперта.

– Случается. Но для футуристов же главное – состояние… А разве же они могли сохраниться в хорошем состоянии? Люди же не понимали, думали – разве же это книга? То кастрюлю поставят, то вареньем закапают… – смешно «жекал» эксперт, – футуристы же в хорошем состоянии почти не бывают, футуристы допускаются в коллекции в приличном состоянии, на четверку…

…Мы вышли во двор. Больше всего в Америке я скучал по питерским дворам, таким, как этот, – арка, обломанные водосточные трубы, разрисованные стены, к стене дома прилеплен наружный лифт, дом XIX века, а лифт пристраивали в тридцатых годах прошлого века.

– Подожди, я кое-что забыл, – быстро сказал я Даше и бегом вернулся в лавку. – А вот, например, «Азбука» Маяковского сколько стоит? – спросил я эксперта. – В отличном состоянии, в идеальном?

– Молодой человек, это «Азбука» Маяковского в идеальном состоянии – непостижимая редкость… Может, такая книжка вообще одна на свете… Это же азбука, по ней же детишки читать учились… Не может быть, чтобы в идеальном состоянии.

– Но все-таки сколько?

– Пять, – равнодушно сказал эксперт, – если в идеальном.

– Пять… чего? – спросил я, стараясь удержать лицо. Конечно, я был разочарован – неужели так мало, всего пять тысяч рублей?

– Пять десятков тысяч долларов. Пятьдесят тысяч долларов.

Что?.. Пятьдесят тысяч долларов?!!

Все избитые выражения – поджилки затряслись, глаза вылезли на лоб, – все они в этот момент были про меня. Это у меня поджилки затряслись, это у меня глаза вылезли на лоб… Пятьдесят тысяч долларов… но… может ли такое быть?!

И вдруг я почувствовал резкий приступ ненависти, ненависти и обиды. Я так мечтал, что буду владеть своими книжками – всегда любоваться, всегда гладить, всегда!.. Мечтал, но решил, что продам книги, сделаю это для Полины, чтобы больше никогда не видеть, как она презрительно на меня смотрит, как сравнивает меня с Андреем или с кем-то другим! Чтобы не ловить в ее глазах – «ты не настоящий мужчина».

Да, я решил продать, но… Но видимо, подсознательно я все-таки надеялся, что мои книжки не стоят столько, что мне можно будет не продавать их, можно будет оставить их себе… А когда я услышал – 50 тысяч за одну только «Азбуку», я понял – мне придется продать, теперь у меня просто нет другого выхода – ведь речь идет о таких деньгах. Мир моей мечты, мой мир оказался побежден деньгами – и виновата в этом Полина!..

В этот момент я до дрожи, до отвращения ненавидел Полину. Я ведь приношу ей в жертву свои чувства, мечты, даже свои принципы – себя, не так ли? А тот, кто жертвует, всегда озлобляется на человека, ради которого жертвует собой… О господи, пятьдесят тысяч долларов…

– Один мой знакомый просил узнать, – спохватился я и добавил, заметая следы: – Он в Америке живет…

Эксперт зевнул.

– Я смотрю, вы человек осторожный… Есть в Питере такой Сергей Юрьевич, самый лучший специалист по началу века, у него галерея на Мойке. Сходите к нему, проверьте цену. А потом приносите мне, я вам дам на десять процентов больше, – вяло сказал он и внезапно блеснул глазами. – А хотите, я вам сейчас дам пятьдесят тысяч? Книга с собой?

…А он не так прост, этот эксперт, не такой уж он вялый… Мне нужно быть очень осторожным… На вопрос, сколько это стоит, получить ответ не сложно, но не хотелось бы при этом получить по голове. Россия – криминальная страна, Питер – криминальная столица, торговля антиквариатом – криминальный бизнес…

Я вышел на деревянных ногах, беспокойно оглядываясь, словно кто-то за мной следил… Все то же – двор, арки, разрисованные стены, Даша переминается с ноги на ногу… все – другое…

– Макс, ты какой-то взъерошенный… С тобой все в порядке?

– Даша, ты мне очень близкий человек, ты очень мой человек, Даша, – сказал я, – поэтому я тебе сейчас кое-что скажу. Это очень важно и касается всей моей жизни.

Даша подняла на меня любопытные глаза:

– Что, что скажешь?..

– Да так, ничего. Это я пошутил.

– Да? – разочаровалась Даша. – Ну ладно. А я смотри, что тебе купила, – сюрприз!.. Пока ты был в магазине, зашла в тот, первый антикварный, и купила… Я случайно открыла, а там – вот. Ну, смотри же, смотри!

Альманах «Шиповник», 1914, кн. 22. На третьей странице лекция Чуковского о футуристах… Я знаю, что Чуковский читал эту лекцию на Женских медицинских курсах, на Петербургской стороне, там еще был странный спор, кто лучше – Маяковский или Некрасов. Я все знаю про то время, все, что можно было найти, прочитать.

Я отвернулся от Даши, потому что у меня вдруг выступили слезы. От жалости к себе, от этой жуткой цифры пятьдесят тысяч долларов. Оказалось, мои книжки – это не только культурный шок, а еще и материальный шок!.. Пятьдесят тысяч долларов! И я мог получить их прямо сейчас, в этом дворе!..

Я пролистал альманах. Вот стихи Хлебникова: «Я белый ворон, я одинок…»

Это я белый ворон, это я одинок…

– Даша. Я тебя люблю, – сказал я, и это вышло как-то слишком торжественно, и я тут же снизил пафос – поцеловал Дашу в нос и добавил: – Я страшно тебя люблю, мой дорогой летучий мышонок, крысенок мой единственный, тараканчик мой ненаглядный…

Отчего четко осознанная злая неприязнь к Полине, отчего «не люблю Полину» обязательно означало «люблю Дашу»?.. Конечно, тут сказалось мое невероятное возбуждение – когда человек находится в стрессе, у него обостряются все чувства. Но ведь я и правда ее полюбил.

Это не моя обычная, слегка украшающая жизнь влюбленность, а что-то простое, уютное, теплое. Я ее люблю, как любят близкого человека, родственника, подружку. За что? За то, что она меня понимает. Даша милая, нежная, неглупая, смешная, своя, она не соперничает со мной, как Полина. Она дружит со всеми, а Полина даже с Юлькой не дружит. Мне нравится, как Даша обращается со своим мужем, – немного иронически, но уважительно. Все это – хорошо, и Даша – хорошая. Даша мне нравится, и это не детское слово для обозначения невнятного чувства, а абсолютно взрослое отношение, гораздо более важное, чем физическое восхищение и непреходящее изумление чужим, которое я всегда чувствую с Полиной…

И – удивительное дело – рядом с ней у меня все получается! Мне больше всего нравится в Даше, что рядом с ней у меня все получается! Это не может быть случайным, это какое-то предопределение свыше, что она оказалась рядом со мной во всей этой истории… Ну, а что касается собственно любовных отношений – мне приятно спать с ней.

Кроме того, мне приятно спать с Дашей как с женой Андрея. Любой романист XX века приписал бы мне скрытую гомосексуальность – якобы на самом деле я люблю Андрея, но, будучи скрытым гомосексуалистом, пытаюсь вместо него полюбить Дашу.

На самом деле я больше всего на свете люблю женщин, а с Андреем все гораздо проще – спать с его женой означает, что я беру над ним верх. Нет, не над ним лично, ни в коем случае. Он, спокойный, флегматичный, с несложным внутренним миром человек, не вызывает во мне ничего, кроме спокойной уверенности в моем превосходстве. Я просто беру реванш за пошлые Полинины упреки в моей мужской несостоятельности, за ее презрение, ее омерзительные слова – «он настоящий мужчина, а ты…». Полина ошибается, деньги – это еще не все. Денег больше у него, а у меня больше женщин.

Да, все эти мысли не очень красиво выглядят со стороны… Но если бы не Полина, если бы она не смотрела на меня с мыслью, что кто-то лучше меня (а ведь в Америке для нее не было человека лучше меня!), я бы не испытывал такое постыдное первобытное чувство – зависть к более удачливому самцу.

Впрочем, я уверен, что у других людей гораздо больше дурных мыслей, много больше гадких душевных движений, чем у меня. Но люди в большинстве своем примитивны, а я человек сложный, я себя осознаю, а они нет.

…Пятьдесят тысяч долларов за одну только «Азбуку»… Господи, неужели такие деньги? Кстати, а какие это деньги?.. Шестьдесят шесть книг умножить на пятьдесят тысяч – три с половиной миллиона долларов?.. Нет, не может быть…

Ну, допустим, остальные книги не такие редкие. Тогда шестьдесят шесть книг умножить на… сколько может стоить одна книга? Если по тысяче долларов, получается шестьдесят шесть тысяч. Я ошеломленно помотал головой. Мистика! Шестьдесят шесть тысяч – моя годовая зарплата. Годовая зарплата, ровно столько стоит год моих мучений, год моей жизни from 5 till 9. Минус налоги, конечно.

А если… если умножить на две, на три тысячи долларов? Двести тысяч долларов – это три моих годовых зарплаты!.. Это три года свободы, это… Это действительно перемена участи, перемена судьбы. Боже мой, «Старинная любовь», «Заумная книга», «Мирсконца», «Игра в аду», «Садок судей 1», «Танго с коровами», «Супрематизм», «Война», «Тэ ли лэ», «Облако в штанах», «Le Futur»…

Следующий шаг – пойти к этому специалисту в галерею на Мойке.

…Я не сказал и не скажу Даше, что продаю книги. Теперь, когда я узнал, что это такие деньги, я не могу ей сказать, я элементарно боюсь. Даша – болтушка, легко проговорится кому-то, а мне не нужны лишние слухи. Но в галерею на Мойку я должен пойти вместе с ней – я суеверен, а Даша приносит мне удачу. Придется мне что-нибудь придумать…

Даша

17 ноября, суббота 

Андрея весь день не было дома, а у меня весь день были гости.

Сначала пришла Полина – заглянула на минутку.

Когда я вижу Полину, я каждый раз заново удивляюсь – ах, какая же она красивая! И блондинка, и прямые волосы по плечам, и элегантная, и такая аккуратная, как будто только что вылезла из стиральной машины, и вид у нее недоступный, холоднее снегов…

Когда я вижу Полину, я каждый раз чувствую – ужас! Ужас. Стыд. Угрызения совести. Во мне мечется суетливая заячья мысль – Полина – Максим, Максим – Полина, она его жена, он ее муж, она его жена…

Когда я вижу Полину, мне хочется сказать – Полина, прости меня, пожалуйста, я больше не буду… Глупо, по-детски, но других слов у меня для нее нет.

Ну, а потом я думаю: но ведь она ничего не знает и не узнает… не узнает, что Максим меня любит. Тогда это мне ужас, стыд, угрызения совести, а ей ничего такого. И как-то так постепенно получилось, что я перестала думать, что Максим любит меня, а она жена Максима, а просто стала с Полиной дружить, как будто она не жена Максима, а просто моя обычная подруга.

* * *

– А Андрея нет? – спросила Полина и обиженно оглядела кухню, как будто Андрей есть, но спрятался от нее под буфетом или за занавеской.

Полина хотела посоветоваться с ним по вопросу железнодорожной ветки и по вопросу водопровода. По территории завода проходят железнодорожные рельсы, и главный инженер не говорит Полине, чьи это рельсы.

– Он не знает? А зачем тебе эти рельсы? – спросила я.

– Он знает, но врет, что не знает. Железнодорожную ветку нужно разобрать, а это затраты, – объяснила Полина.

– Может быть, можно самим разобрать, нелегально, – предложила я, – а утром скажем, что мы не знаем, куда делась эта ветка?..

Наверное, Полина права, нелегально нельзя, хотя мне кажется, можно. Но в каждой профессии есть свои профессиональные секреты. В моей, к примеру, бывшей профессии кое-что можно сделать нелегально. Например, я однажды читала нелегальный курс про первоклассников.

В журнале я написала, что лекция была про мышление, а сама четыре часа рассказывала заочникам про первоклассников. Заочники – это ведь совершенно взрослые люди, у которых случайно нашлось время прийти ко мне на лекцию. И раз уж они пришли, им хочется узнать что-нибудь для себя полезное. Эти заочники почему-то все были молодые матери первоклассников и вместо «мышления» хотели узнать, как им быть со своими детьми.

И я рассказала им, что существуют позитивные и негативные эмоции. Человек испытывает негативные эмоции в три раза чаще, чем позитивные, – обидно, конечно, но так уж мы устроены. У человека в устойчивом психологическом состоянии негативные эмоции все-таки перемежаются позитивными. Или у него хотя бы все негативные эмоции – разные, например, страх, потом ужас, потом отчаяние. А вот первоклассники испытывают только одну эмоцию в течение всего школьного дня – это страх. Четыре часа в день семилетний ребенок боится. Это неприятная для нас информация, но что делать, это научный факт. И дальше мы все вместе обсуждали, как помочь нашим детям… Ох, ну не важно, это я просто почему-то вспомнила, пока Полина рассказывала о своем железнодорожном водопроводе.

Полина перешла к другому вопросу, тоже о заводе. Она не понимает, как у нас в России делают бизнес. Она думала, что будет иметь дело с корпорацией, а не с интересами отдельных людей – директора, главного инженера, юриста. Бедная Полина попала в осиное гнездо, где у каждого свои личные интересы, каждый интригует и старается ее обмануть.

И тут раздался звонок в дверь, ура! Не то чтобы мне было не интересно про завод, но все же не так интересно, как Полине.

Это Ольга, ура, ура!.. Правда, Ольга не любит новых людей, но ничего, я ей столько рассказывала о Полине, что они уже, можно сказать, подруги.

У нас теперь консьержка, ужасно неудобно. Раньше я просто открывала двери, и все, а теперь консьержка звонит мне снизу в специальное устройство и говорит: «К вам пришел Тяпкин-Ляпкин», – а я должна сказать: «Пропустите, пожалуйста, этого Тяпкина-Ляпкина!» Как будто я могу сказать: «Ах вон это кто… Не-ет, Тяпкина-Ляпкина не пускать…» В общем, я должна ждать, пока Тяпкин-Ляпкин поболтает с консьержкой и поднимется, так что теперь открыть дверь – это серьезное дело и занимает время.

Пока я в прихожей ждала Ольгу, Полина из комнаты звонила кому-то по работе. Спрашивала кого-то по работе, придет ли этот кто-то сейчас домой, какие у него планы на день и не могут ли они сегодня встретиться. Кажется, этот кто-то не мог с ней встретиться, потому что Полина разочарованно сказала – ну ладно, тогда я завтра позвоню… Полина всегда работает и никогда не отдыхает, я бы так не могла.

– Они мне говорят – он у вас на уроках спит… – простонала Ольга и попыталась улечься на кухонный диван прямо из положения стоя. – Как же я устала, как устала…

Конечно, она устала – сегодня же суббота… По субботам мы с Ольгой обычно ходим к директору школы. Не то чтобы я не люблю Антошину школу, я ее просто ненавижу!.. Но ничего не поделаешь – мы же все-таки несем ответственность перед Антошиной родной матерью. Я сама посоветовала Ольге взять Антошу, когда его родная мать выходила замуж в Америку. А последняя открытка от нее пришла из Монтевидео. Монтевидео – столица Уругвая, это не каждый знает. Ольга, например, сначала думала, это в Канаде, а я, что в Бразилии.

– Еле приплелась… совершенно мертвая, – шептала Ольга, быстро заползая на диван. – Даша, быстро накрой меня пледом, моим любимым, в желтую клетку, и дай мне подушку, две… и чаю, дай мне сначала чаю, а потом еще чаю и бутерброд…

На кухню вошла Полина, и Ольга сделала вежливое лицо «ну вот, а я так хотела полежать и расслабиться».

– Я Полина, очень приятно познакомиться.

– Очень приятно, еле приплелась, – светским голосом сказала Ольга, изобразив вялый приветственный жест из-под пледа, и бессильно опала.

А Полина почему-то покраснела и вся подобралась, как будто она лев и готовится к прыжку прямо на мой кухонный диван, на плед в желтую клетку.

– Они мне говорят – он у вас на уроках спит, – повторила Ольга, – а я им: это он у вас на уроках спит… Даша, дай мне еще один бутерброд с сыром, а колбаски нет?..

– Он – это наш Ольгин ребенок, – пояснила я, – учителя странные люди, правда? Спит же ребенок, не шалит, не плюется промокашкой, а им все не нравится…

Я отвлекалась на чай и бутерброды, а Полина завязала с Ольгой дружескую беседу.

Полина задавала Ольге какой-нибудь вопрос, и это был заинтересованный и сочувственный вопрос. Но почему-то получалось, что она как будто нападала на Ольгу:

– у вас нельзя спать на уроках, а у нас ребенок всегда прав, хочет спать, пускай спит;

– у вас ставят оценки при всех, и этим воспитывают в детях комплексы, а у нас ни один ребенок не знает оценки других детей, потому что главное – не повредить self esteam ребенка;

– у вас учителя вызывают родителей – а у нас учителя боятся родителей, родители могут пожаловаться Рrin-cipal, нанять Special educational advocate, это специальный юрист для нападения на школу;

– у вас ставят двойки, а у нас к неуспевающему ребенку в класс приходит one to one aid или support person и помогает ему учиться;

– у вас ставят оценки за устные ответы – а у нас учитель имеет право оценить только письменный тест, поскольку тест – это документ, и родители могут обратиться в суд;

– у вас в школах работают злобные нищие тетки – а я бы никогда не позволила измываться над моим ребенком.

Все это было совершенно как мезотерапия!

* * *

Однажды наша подруга Ирка-хомяк повела меня на одну очень хорошую косметическую процедуру – мезотерапию.

Ирка особенно подчеркивала, что процедура совершенно безопасная – в том смысле, что после нее нельзя стать хомяком, как после введения геля в носогубные складки. Несколько лет назад Ирка-хомяк сделала себе уколы каким-то гелем в носогубные складки. Сначала получилось очень красиво – гель заполнил складки, и они совсем пропали. А потом оказалось, что складки пропали, но вот щеки… Щеки нет, не пропали, потому что гель заполнил щеки, как будто у Ирки за щеками еда на черный день, как у хомяка. Но хомяк не огорчился и все равно всегда находится на передовых рубежах науки. Так вот. Ирка-хомяк уверяла меня, что мезотерапия – это совсем не больно.

И все это действительно выглядело совершенно невинно, потому что уколы были малюсенькие, тонкой иголочкой. Но – очень больно, очень! Уколы шли батареей, один за другим не переставая – тик-тик-тик, – очень больно, очень… Очевидно, я терпела эту адскую нечеловеческую боль как настоящий герой, потому что врач спросила Ирку-хомяка: «А она у вас не кусается?» – и Ирка-хомяк гордо сказала: «Нет». За то, что я не укусила врача, мне пообещали очень хороший эффект разглаживания лица – на шестьдесят процентов. Только я не поняла, шестьдесят процентов чего – наверное, шестьдесят процентов моего лица. Но ведь в сто процентов моего лица входят зубы, брови – и это еще не считая ушей, тогда какие именно части останутся неразглаженными?

Так вот, Полина устроила Ольге настоящую мезотерапию – колола и колола Ольгу своими мелкими больными вопросами, как будто быстро-быстро втыкала в нее иголки. Получалось, что Ольга – плохая мать, настоящий изверг, который совершенно не думает о своем ребенке и специально живет здесь, а не в Америке, чтобы тоталитарной школой повредить Антоше self esteam.

И Ольга совсем сникла и понемногу становилась похожа на тряпочный мешочек… Потом тряпочный мешочек начал отмахиваться, делая слабые отгоняющие жесты рукой, а потом вообще уполз под плед и оттуда стонал и жалобно ел бутерброд.

Из-под пледа Ольга испуганно поглядывала на Полину с выражением «чур, я в домике», а на меня с выражением «я зашла, чтобы полежать и расслабиться, а на меня тут охотятся…». Но Полина с напряженным видом все задавала свои вопросы, все выкуривала ее из домика, как лису из норы, – что это на нее нашло?..

Я ободряюще кивала обеим и думала:

…а не принимает ли она Ольгу за министра образования, который случайно лежит у меня на кухне под пледом в желтую клетку…

…а как было бы хорошо иметь для нападения на Антошину школу Special educational advocate или хотя бы пистолет с игрушечными пульками;

…а главное – почему Полина так неожиданно и жестоко, как лев на овцу, напала на Ольгу, и почему она хочет сделать ей больно, как лев овце?

И я уже хотела вмешаться и строго сказать «я не позволю!!», или «в моем доме!!» или «чай или кофе?», как вдруг Ольга вылезла из-под подушки, уселась и, широко улыбнувшись, радостно объявила:

– А вы у нас на филфаке учились, – и озабоченным секретарским голосом спросила сама себя: – Не помню, на английском отделении или на португальском?

– Ольга была самым лучшим секретарем деканата за всю историю филфака, – с гордостью пояснила я Полине.

– Не помню, – озабоченно бормотала Ольга, – не помню факультет, и фамилию не помню!.. Неужели так и не вспомню, какой позор!.. А-а! Вспомнила-вспомнила, у вас такое имя необычное… – Прасковья. Прасковья Никитична Станкевич, вот вы кто! Ну, как я, молодец?

И тут произошло удивительное – Полина так покраснела и вскинулась, как будто Ольга сказала что-то ужасное. Что она не Штирлиц, а полковник Исаев, не граф Монте-Кристо, а Эдмон Дантес.

– А я думала, вы меня сразу узнали… А я вас сразу узнала, – насупившись, сказала Полина, даже не похвалив Ольгу за феноменальную память.

– Ольга, ты молодец, у тебя феноменальная память, – заторопилась я, – зато у тебя, Полина, такое чудесное имя, главное, редкое…

Полина, такая уверенная в себе, такая надменная, смотрела на меня со странным выражением лица, одновременно растерянным и угрожающим.

– Если ты расскажешь Максиму, что я… Тогда я расскажу тебе что-то очень для тебя неприятное. Так что выбирай, – жестко сказала Полина.

– Я расскажу, – не поняла я, – что ты что?

А что она может рассказать мне про меня? Бедная Полина ведет себя, как в детском саду. Это она просто от неожиданности.

– Что я Прасковья… – отвернувшись от нас, в пространство проронила Полина.

– Не нужно мне ничего про меня рассказывать. Я не буду, не буду, я не расскажу Максиму, что ты Прасковья, – успокаивающим голосом сказала я Полине, как Андрюшечке, и предложила: – Хочешь, я прямо сейчас унесу эту страшную тайну в могилу?.. А хочешь, давай вдвоем унесем твою тайну в могилу?..

Почему она стесняется такой ерунды? Что стыдного в перемене имени? Что в имени тебе моем, оно умрет, как шум печальный волны, плеснувшей в берег дальний?..

Вот, к примеру, Мура. Когда она была маленькая, ее звали Иден. Мура сама переименовалась в героиню сериала «Санта-Барбара», у нее и табличка на двери комнаты висела – «ЗДЕСЬ ЖИВЕТ ИДЕН». Ну и что? Мура подросла, сериал как раз закончился, и она переименовалась обратно в Муру…

А может быть, Полина под именем Прасковья сделала что-то плохое? Мура под именем Иден сделала много плохого – получала двойки, вырывала страницы из дневника, прогуливала физкультуру…

Наверное, Полину смущало, что Прасковья – это простое имя?.. Но ведь с именами все так быстро меняется, то одно модно, то другое… Когда-то, до Пушкина, самое романтическое имя было Нина. Героиня драмы «Маскарад» и другие героини, подверженные роковым страстям, – все они были Нины. А Пушкин впервые назвал героиню Татьяной, до него Татьяна было простонародным именем… А может быть, в XXI веке Прасковья станет самым модным именем?

Полина, все еще красная, смущенно хмыкнула:

– Ну как у человека в двадцать первом веке может быть имя Прасковья? Я и поменяла. А Максиму, ну, знаешь, как бывает, – сразу не рассказала, а потом неохота признаваться…

Я знаю. В мелком вранье всегда неохота признаваться, в крупном тоже. У некоторых людей бывают тайны и посерьезнее, чем переименоваться с Прасковьи в Полину. Романы с чужими мужьями, вот какие тайны.

Я люблю Полину.

Я полюбила Полину с первого взгляда после того, как она оказалась тайной Прасковьей. Это только кажется странным. Мне как психологу все абсолютно ясно.

Тут вот в чем дело. Когда Алена или Ольга рассказывают мне про себя все, мне не кажется, что это подарок, это – нормально. Мне иногда даже кажется, что они могут прерваться и завтра досказать про себя все. А когда очень холодный, очень скрытный, очень на вид презрительный ко всем человек вдруг расскажет о себе хотя бы что-то, возникает такое странное чувство, как будто тебя одарили откровенностью, как редким драгоценным подарком, как будто теперь ты связан с ним особенной, таинственной связью… с Полиной.

Полина

Я спускалась по лестнице и думала – I haven’t done anything bad! It’s nothing to speak about! А что я вообще-то сделала плохого?! А что они удивились, так сами-то пусть на себя посмотрят, еще неизвестно, какие у них самих тараканы в голове…

Что мне, интересно, было делать?.. Когда я приехала в Америку, в Цинциннати, все, с кем меня знакомили, спрашивали – Where are you from?

Я отвечала – I’m from Saint Petersburg.

– O, really? I know Saint Petersburg! Wonderful city! – отвечали американцы. – Hermitage! Здесь, в России, многие считают, что американцы дикари и ничего не знают, но это не так. Нужное им знание лежит у них в определенном месте, как в кармане.

Нет, а что я должна была говорить – I’m from Muhosransк? Чтобы они сказали в ответ – О, really? I know Muhosransк! Wonderful city!

Тем более, это была правда, я же действительно приехала в Америку из Ленинграда!

А когда Максим появился, весь такой из Питера, я ему, конечно, сказала, что я из Ленинграда. Это была как бы моя визитка, как будто я такая же, как он. А что, нужно было ему сказать, что я из Мухосранска? Он бы тогда на меня и не посмотрел. Нет, посмотрел бы, конечно, но не так. Для ленинградцев это очень важно, они по этому судят о человеке, уж я-то знаю…

Я так быстро бежала по ступенькам, как будто Даша с ее подругой с филфака гнались за мной, чтобы посмеяться надо мной! I haven’t done anything bad! It’s nothing to speak about! I told to my husband that he had me in weird way, I’told to him that I never came… And I was ashamed to admit that I m not from Lenigrad but from Muchosransk! Я ничего плохого не сделала, это вообще мое дело, что я про себя рассказываю! Я Максу все сама про себя рассказала, что профессор со мной спал в извращенной форме, что у меня ни разу в жизни не было оргазма. Это мне не было стыдно. А что я не из Ленинграда, а из Мухосранска, мне было стыдно сказать, ну и что?

Ну а потом уже как скажешь? «Извини, дорогой, я вспомнила, что я не Полина и не из Ленинграда»? Он же будет надо мной смеяться или вообще разлюбит… Даше, ей не понять, ей все это кажется глупым. Ну и сама дура! Попробовала бы она всегда быть одной, как я!..

Во дворе я увидела Андрея. Я стояла и смотрела, как «rangerover» медленно, по сантиметру, заезжал в самый узкий закуток. Андрей паркуется не так, как тут многие делают, – нагло, мол, вот он я, а старается, чтобы другим хватило места.

– Привет. – Я улыбнулась, и Андрей ответил без улыбки: «Привет».

Мы уже целую неделю не виделись, я три раза звонила, а он все не мог, был занят. А может, и не хотел больше со мной встречаться, откуда я знаю?.. Наверное, он сейчас подумал, что я его тут караулю.

Я его спросила: «Ты домой?», и он кивнул – домой.

– Может быть, выпьем кофе?.. – предложила я, и Андрей опять кивнул, на этот раз улыбнувшись. Наверное, подумал, что я сейчас предложу ему поехать в мотель и ему придется отказываться, а кофе – это пожалуйста, это он может.

Мы пошли в соседний дом, в «Кофе-хауз».

– Ты почему такая? – спросил Андрей, когда мы уселись за столик. – На заводе что-нибудь?

– Я из Волковыска, – неожиданно для себя сказала я.

Андрей смотрел на меня непонимающе.

– Я всем говорила, что я из Ленинграда, а я из Волковыска. Город такой.

– Ну и что? – удивился Андрей. – Это где-то рядом с Гродно? Я там когда-то был…

– Вот ты как считаешь, – с напором сказала я, – я какая? Ну какая я?

– Ты… красивая, умная… – пробормотал Андрей.

– Ты как считаешь, я чем-нибудь отличаюсь от Даши? От Ольги этой вашей? От вашей Алены-дурочки? Ну, ты скажи – я хуже их? Нет? А почему они все думали, что я хуже?!

Я уже не очень хорошо понимала, что со мной такое происходит, меня просто понесло, и я говорила все, что само говорилось. Пусть думает про меня что хочет, наплевать мне на него, мне на них на всех наплевать!

Ну, я, кажется, даже плакала. И наверное, у меня совсем снесло голову, потому что я достала из косметички старую мятую бумажку и сунула ему в лицо:

– Вот смотри, вот мой список, я его ношу с собой, на всякий случай…

Мой список состоял из двадцати трех пунктов – двадцать три пункта, чем местные отличаются от иногородних. Что мне нельзя делать. Первые десять пунктов я написала, когда начала учиться в университете, и я их помнила наизусть. А с тех пор, как мы сейчас приехали с Максом, я список все время дополняю, и теперь там двадцать три пункта…

– Полечка, хочешь чего-нибудь сладкого?.. – сказал Андрей.

Меня никто никогда не называл Полечка, поэтому я еще немного поплакала. И зачем-то съела какой-то торт со взбитыми сливками… хотя я никогда не ем сладкого.

Андрей смотрел на меня так внимательно, будто первый раз видел, будто он меня вдруг увидел. Макс тоже всегда смотрит на меня внимательно, но, по-моему, он всегда видит вместо меня кого-то другого. С Максом всегда было так, как будто он сначала посмеется, потом разложит меня по полочкам, а я останусь перед ним голая и глупая. И плохая…

Ну, и я все ему рассказала.

…Я была медалисткой, мне в принципе было все равно, куда поступать. Можно было в Москву. Но деда мой хотел, чтобы я тут, в Ленинграде, училась, а не в Москве. Может, мне лучше было в Москву поступать?..

Я приехала в Ленинград и поступила в университет без экзаменов, на английское отделение. Тогда еще действовали все советские правила, и я проходила вне конкурса. Все, что надо, у меня было – медалистка, из Белоруссии, сирота, грамоты у меня были всякие, победительница олимпиады по русскому языку, первый юношеский разряд по волейболу. Дед у меня был герой войны, это тоже имело значение… Деда мой в войну партизанил… Он вообще-то был строитель, сам наш дом построил.

– У нас в классе ни у кого не было своей комнаты, а у меня была своя комната с верандой. Даже горячая вода у нас была!

Андрей кивнул, вроде – деда молодец, горячая вода – это здорово.

Мне сказали, что на филфаке учатся самые лучшие девочки из лучших семей, ну я и выбрала филфак, английское отделение. А на филфаке – я сразу поняла, я вообще быстро ориентируюсь, – они там особенно презирали иногородних, особенно медалисток… Может, мне лучше было на математический поступить? Математика у меня была сильная, я задачки щелкала как орешки. Мне наш математик говорил, что я способная как зверь… так и говорил – зверь… И что у меня фантастическая скорость принятия решения, в математике и в жизни… Деда мой, он тоже здорово задачки решал. Деда был способный к математике, к языкам, сам выучил немецкий.

В моей группе девочки сразу же разделились – на меня и всех остальных. У них одна была главная, она царствовала, а остальные подхалимничали вокруг нее, как приживалки. Я сразу хотела подружиться с главной, но они меня даже близко не подпустили. Тогда я попыталась с другими подружиться, с приживалками. Когда я один на один с кем-нибудь разговаривала, ничего было, а при всех – как будто она меня не знает. Но я вроде бы уже очень подружилась с одной девочкой, и она мне душу открыла, а я ей. Подумала, теперь она уже стала моя сябровка, подружка то есть… А она, представляешь, она меня на день рождения не пригласила… Всех пригласила, кроме меня! А я больше всего хотела знаешь чего? Чтобы меня звали в гости. Хотела попасть к ним домой. Я больше всего хотела бывать в домах, чтобы в семье, посмотреть, как у них все устроено, побыть… Но они меня не звали.

Они говорили: «Все провинциалки хотят заполучить наших мужиков, наши квартиры». Еще говорили про кого-нибудь – ну что с нее взять, она же из Рязани… Я не понимаю, «она из Рязани» – это что, и есть главная характеристика человека? Ну как может географическое положение определять ум и все остальные достоинства? Но это был факт – определяло. А я вообще из Волковыска, еще хуже…

Знаешь, как они про меня говорили? «Прасковья из Мухосранска». Они даже город не запомнили! А еще они говорили, что я «Спецпрасковья», потому что я поступила вне конкурса. «Спецпрасковья»… Стыдно-то как, представляешь?

Господи, я же больше всего на свете хотела, чтобы они со мной дружили! Я хотела быть, как они, самой лучшей! Я ведь у нас в городе была самая лучшая, а здесь, у вас, как зачумленная!

Ну я же не дура, понимала, что сама подставляюсь, показываю, что так сильно их хочу. Могла бы не зацикливаться на них, найти других друзей, я ведь в общаге жила, там все были иногородние, я могла с ними дружить. Но они же были не самые лучшие. Я тогда прямо зашлась, не могла разжать зубы, как бульдог. Я же привыкла всего добиваться, ну, я и решила – сдохну, но добьюсь… Может быть, мне лучше было бы поступить в строительный или в медицинский? Или вообще в Москву…

Вот мой список, смотри… первое: не восхищаться красотами города. Не говорить «ах, Невский, ах, мосты, ах белые ночи, ах, все…» Кто говорит «ах, как красиво!», тот точно из провинции! Ну, второе, конечно, – говорить правильно. Нет, ну ты скажи, разве я сейчас говорю неправильно?!

Ну, я сначала думала, что говорю нормально. У нас в Волковыске почти никто не говорил по-белорусски, и я никогда белорусских слов не употребляла… У меня вообще пятерка была по русскому, и олимпиаду я выиграла… письменную.

Преподавательница фонетики на первом занятии сказала, что может определить любой акцент. Сказала, что я цекаю – например, вместо «понимаете» говорю «понимаеце». Спросила меня: «Вы из Западной Белоруссии?» А я отвечаю: «Ну». Не «да», а «ну». У нас так все говорили, я просто не замечала.

Ведь у меня сейчас нет акцента?.. Сейчас я вообще не говорю «ну», правда? Или ты все-таки замечал?

Андрей покачал головой – не замечал.

– Ну, это я много занималась. С преподавателем из театрального работала на речью, над русской, не над английской. Он меня научил говорить «Слушай?». Я говорила: «Слышишь, дай мне то-то», – а правильно: «Слушай, дай мне то-то». Я целый год занималась, денег у меня было достаточно, деда присылал и деньги, и еду, сало, колбасы свои… Ты любишь сало? Я ужасно люблю, прямо вся дрожу… Знаешь, как у нас делали – чесночок, хрен развести в теплой воде, перчик и держать два дня под грузом…

Что еще? Не говорить «не за столом будет сказано» и «пойти в одно место», не говорить про periods, про месячные то есть, «праздники пришли»…

Еще вот – не хлопать первой в филармонии. Один раз я в филармонии захлопала в перерыве между частями, а больше никто не захлопал, и я так и замерла с поднятыми руками, сделала вид, что всплеснула руками от восторга и замерла…

Вот еще – не переобуваться в театре, можно остаться в сапогах… А на дачу, наоборот, нужно в сапогах. Один раз Марина с французского отделения пригласила меня на дачу в Солнечное, сказала, все будет в узком кругу. Я приехала в туфлях на каблуках, а все были в резиновых сапогах. А я думала, в резиновых сапогах нельзя. Все смеялись. Теперь смешно, что я такая была дура, ничего не понимала, как будто у меня треугольная голова…

Потом знаешь что? Вот, у меня отмечено – нужно узнавать заранее про все.

У них какая-то своя жизнь была, они все куда-то ходили, куда я не знала… Всего один раз они меня пригласили, сказали – пойдем в Домжур, я постеснялась спросить, где это. И не туда пришла, а потом прибежала на Невский в Дом журналистов, а туда пропуск нужен, меня и не пустили. А больше они меня не звали.

Ну, один раз меня Аня со скандинавского отделения взяла в гости. В этой компании все были совсем другие, чем я, я даже их шуток не понимала… Но они были не такие презрительные, как девочки с филфака. Не стеснялись говорить, как они любят Питер и русскую культуру, читали стихи, пели смешные песни. Я сказала – жалко, что у нас на филфаке таких нет. Они засмеялись, сказали – нам тоже жалко, что у вас на филфаке нас нет. Спросили – ты что, дикая, не знаешь, что евреев в университет не принимают?.. Они все были евреи. Я бы хотела с ними дружить, но Аня больше меня с собой не брала, а сама я ни с кем не успела подружиться…

Я знаешь чего не могла понять? Я потом Аню спросила – как это получилось, что они все евреи? Это случайно вышло или они друг друга как-то узнают? Как они определяют, когда знакомятся, что они евреи? Аня сказала, по внешности, по фамилии, по особой манере шутить, а вообще это неуловимо. А у нас в Волковыске не было евреев, откуда мне знать?..

Вот ты, когда с кем-нибудь знакомишься, ты знаешь, что он еврей? Сейчас-то я уже умею определить, кто еврей. Вот, например, Ольга, – она еврейка?

– Молодец, – улыбнулся Андрей, – Ольга да, еврейка.

– А вот у меня еще написано – не умничать. Они много меньше меня знали, и про живопись, и про все, я же всю городскую библиотеку перечитала… Но я жутко стеснялась чего-нибудь не знать, а они нет. Оказалось, нельзя много знать, это тоже провинциально – умничать… Все время что-то оказывалось. Они все знали то, чего я не знала, а то, что я знала, не годилось. Ну, в общем, наши знания не совпадали.

– Может, тебе все это казалось? – с сомнением в голосе спросил Андрей. – Может, ты все это сама придумала?..

– Ничего мне не казалось… Смотри, у меня еще был пункт «не отбивать чужих мальчиков»… а остальные пункты я сейчас добавляла, когда мы приехали с Максом… – сказала я.

– И что же ты добавила? – поинтересовался Андрей. – Не спать с чужими мужьями?

Я засмеялась и еще немного поплакала от смеха и от всего, что так на меня накатило, и Андрей повез меня домой.

Макс поехал к своим родителям за Юлькой, он там всегда долго сидит, ужинает, телевизор смотрит. У нас еще оставался час, может, час двадцать, но час точно.

…А дома произошло кое-что очень странное.

Сначала мы пили чай и разговаривали.

…Ну, были, конечно, вещи, которые уж слишком обидные, чтобы рассказывать, но я ему рассказала.

На то, чтобы стать «самой лучшей», как девчонки с филфака, у меня ушел год, весь первый курс. А осенью я приехала в Ленинград и решила – раз вы так, плевать мне на вас, я вас с другой стороны обойду. Я же красивая, я была в сто раз лучше их всех!.. Вот и решила, раз мне девочек не взять, тогда возьму парня – лучшего на курсе, и так им всем докажу!..

Димочка мне, кстати, не казался таким уж лучшим, он мне даже не очень нравился, но они его считали самым лучшим. Девчонки говорили о нем «умереть не встать» – по-моему, глупости, ничего не умереть, вообще ничего особенного, худой такой, как былинка, вялый, спать с ним было как будто с макарониной…

Заполучить лучшего парня на курсе оказалось раз плюнуть. Димочка, он так хотел со мной спать!.. Ему было все равно, знаю я, когда нужно хлопать в филармонии, или нет. Хоть я вообще встану посреди концерта и скажу на весь зал «я пошла в одно место».

Вот заставить его жениться было трудно, это да. Я почти год его добивала и добила – весной он меня уже привел в свою семью как невесту.

Я когда к его родителям первый раз на дачу приехала в Комарово, меня их домработница поймала на огороде (ну, огорода-то там никакого не было, так, полянка и сосны) и стала нашептывать: «Повезло тебе, деточка. Ты попала в такую семью!» И все ходила за мной и нашептывала: а это хорошая семья, а это академическая дача, а это папа-профессор, а это мама… не помню сейчас, кто там у них мама… в общем, папа-профессор, а Димочка с сестрой выросли с боннами-гувернантками, музыка, языки, то-се… И что Димочкины родители с писателями дружат, и один знаменитый писатель даже посвятил им рассказ, и в этом рассказе назвал всех по имени, и Димочку тоже.

Я уже прямо вся сжимаюсь от ужаса, кто они и кто я… и вдруг приезжает Димочкина сестра – пьяная, пьянющая! И начинает скандалить. Скандалила, орала, бегала по участку… и соседи милицию вызвали. Представляешь, мат, скандал, милиция на этой их академической даче… прямо как у нас. Мы тоже всегда милицию вызывали, когда Бронька напивалась. Бронька Кученок – это наша соседка в Волковыске, напивалась как скотина…

Сестра Димочкина оказалась пьющая. Только почему-то я еще больше про них поняла. Мат, скандал, милиция, вроде бы все это было, как у Броньки Кученок… Но… так, да не так. Все, и мат, и скандал, было другое, не как у нас дома. И от этого скандала еще только больше стало видно, что это – хорошая питерская семья… Это все еще больше укрепило меня в том, что мне нужно к ним. Ну, я и решила, сдохну, но добьюсь.

В семье-то ко мне отнеслись с опаской. Ну еще бы… Наверняка нашептывали Димочке, что я – провинциальная проныра из Мухосранска, хочу заполучить прописку, академическую дачу и так далее. Они так испуганно на меня смотрели, как будто я прямо сейчас уволоку их сыночка и съем без соли.

Это было как пазл. Слышишь, Джулия уже умеет собрать несложный пазл. Так я и старалась, чтобы стать частью их пазла, но только между ними и мной всегда как будто оставались зазоры, и они то и дело заполнялись какой-то дрянью, какой-то гадостью.

Вот мы один раз пошли с Димочкой купаться на Щучье озеро, они говорили «пойти на Щуку». И Димочкина мать говорит: «Ты, Димочка, не заплывай, далеко». А он отвечает: «Мама, что же ты Полине ничего не говоришь?» А она покраснела: «Я ничего не имела в виду, просто Полина уже взрослая женщина, а ты…» Обидно же, да?..

Ну хорошо, ну ладно, я была взрослая, а она сама, мать Димочкина? Она один раз себе белой ниткой подшила черную юбку, так и ходила… Я ей предлагаю: «Давайте нормально подошью», – а она так туманно: «Лучше книжку почитай…» Интеллигентная женщина называется… неряха!

Там еще Димкина бабулька была, совсем старенькая. С бабулькой я хорошо общалась, хотя она тоже была странная. Я ей как-то говорю: «Бабуленька, давайте я у вас в комнате уберусь», – а она отвечает: «Стремление к чистоте, деточка, – это признак ограниченности». И жест такой в сторону, сухой лапкой… Так что же, она считала, пыль – это ах как интеллигентно? Еще она говорила: «Вы, деточка, не ошиблись? Вы, деточка, не знаете, что самый красивый парень на курсе, самый для всех желанный не обязательно имеет потом самую завидную судьбу?» Это она специально, чтобы меня от Димочки отогнать.

Свадьба должна была быть 18 июля, а 6 июля приехала Тамарочка, сябровка моя. В общежитии ей сказали, что я живу в Комарове, и она приехала на дачу, сало привезла, колбаску…

Ну, я не знаю, не понимаю, что она сделала, чтобы ее в один день все полюбили. И этот папа-профессор, и эта мама-не помню кто, и бабулька, и даже Димочкина сестра-пьянчуга. Хотя они сами ее пьянчугой не называли, считали больной и все время лечили, то в клинике ее содержали, то к ней домой врач ходил.

…Ну, что Димочка в нее влюбился, это ладно, с этим я бы справилась. Но она так к ним вошла, как будто шуруп вкрутили.

Тамарочка замуж вышла, а не я. Я столько сил на это положила, весь год приз зарабатывала, а она мой приз получила.

Вот это был облом… это был такой облом, что у меня даже на полгода месячные прекратились… Такой облом, что я сразу же решила – а я уеду в Америку. Буду жить в большом городе, в другом мире, они его только по книгам и кино знают, а я буду, буду!.. У меня будет муж-американец, дом, машина…

А знаешь, что с ним сейчас, с Димочкой? Бабулька-то права оказалась. Он не successful. Вообще ничего не достиг в жизни! Я специально все про него узнавала – про Тамарочку же у нас в городе знают, как она живет, и про него, значит, тоже все известно. Так вот – ужас! Вроде бы он чуть ли не водителем работает, за собой не следит, одевается странно, ходит зимой в стройотрядовской куртке. А ведь был из такой семьи, способный, да еще артист. Он в университетском театре играл Гамлета и все главные роли… И вот – вся его распрекрасная карьера оказалась ничем… Я мечтала, позвоню ему, пусть посмотрит, кто есть кто! А теперь думаю, может, я даже и не буду звонить, с кем равняться-то?.. Тоже мне, Герой романа. Как ты думаешь, позвонить ему?

– Не звони, – сказал Андрей. Он все смотрел на меня странно – внимательно, как будто ему важно, что я говорю, как будто я ему не чужая…

– Слышишь… а может быть, все-таки дело не в том, что я была провинциалка из Мухосранска? – спросила я. – Тамарочка ведь тоже из Мухосранска, с соседней улицы. Они меня не хотели, а Тамарочку почему-то захотели. Она была смуглая, кровь с молоком, крепенькая… без всякого понятия, как себя держать, все время смеялась, совсем провинциальная… Почему они меня не захотели, а ее захотели? Как ты думаешь?

– Неужели тебе все это так важно – теперь? – спросил Андрей.

Теперь – нет. Или да. Не знаю. А вообще-то у нас город был очень хороший, площадь с Лениным и универмагом, с Домом культуры. Шведская гора, на ней было сражение со шведами, с горы виден весь Волковыск, он такой зеленый, будто южный городок… люди все добрые, неспешные, все про всех все знают…

– Знаешь, что еще самое главное было в моем списке? Ни за что не говорить, что я пятый ребенок, никогда! У них у всех по одному ребенку в семье, ну, редко когда два, а я – пятая, ты только представь, какой позор?!

– Не представляю, – улыбнулся Андрей, и я прижалась к нему тесно-тесно.

– Мать моя была очень красивая – так говорили. Все мои братья были уже взрослые, когда их отец умер, и вдруг – я. Она забеременела от какого-то приезжего. Деда ей не дал делать аборт, сказал – ты роди, я ребенка заберу. Она и родила, а сама умерла, в родах прямо…

Ну, деда дал мне свое отчество, но это ладно. Но он еще и назвал меня в честь бабушки! Нет, ну ты скажи, почему меня должны звать Прасковья Никитична?! Тем более я свою бабушку даже никогда не видела…

Ну, я росла с дедом. Деда, он все сам себя винил, что велел ей рожать, что, если бы он не велел ей рожать, она бы не умерла… что это была с его стороны ошибка… То есть выходит, что я – ошибка. Вроде это решение было деда, но ответственность получалась не только на нем, но и на мне – я же родилась… Я и сама тоже иногда думала – я ошибка. Я деду спросила – я ошибка, да?..

Ну, и деда после этого все время приговаривал – вот видишь, как правильно мы поступили, что не сделали аборт, ты у меня такая умница, а могли бы аборт сделать… Но я-то знаю – это он так говорил, потому что все же сомневался, что правильно сделал.

Ну, а я ведь нашла его, этого приезжего, который мой отец… у деды отрыла открытку с его адресом – Ленинград, Московский проспект, дом 135, квартира… Я ему написала письмо, послала свою фотографию, и он мне очень быстро ответил. Написал: «Ты очень красивая девочка, но это какая-то ошибка».

Получалось, мне нужно было всем доказать, что я – не ошибка. Ну, я и старалась знаешь как! Чтобы быть лучше всех. Я училась в седьмой школе, самой большой в городе, на две тысячи человек. Я лучше всех училась, на всех олимпиадах побеждала, и общественной работой занималась, и в спорте тоже, и мальчишки все в меня влюблялись… Я не только в нашей школе, я во всем городе была самая лучшая!

Я всего добивалась, чего хотела. Машину научилась водить! Автодело было у мальчишек, а у девчонок кулинария, но я добилась через РОНО, чтобы мне разрешили. В школе добилась, чтобы в столовке не воровали. Придумала – не доесть макароны и химическим карандашом подписать недоеденные макаронины изнутри. А на следующий день нашла две подписанные макаронины у себя в тарелке. Скандал был, комиссию вызывали. Потом уже боялись, лучше стали кормить. А то ведь я в основном в школе ела… А все ребята вечером еще дома ели, что мама сготовит… Отцов у нас у многих не было, но уж мать-то была у всех.

Ну, мне, конечно, не хватало женского воспитания, но у меня сябровка была, подружка, – и нормально. Она мне говорила: «Горбушку не ешь, а то у тебя будет грудь большая»… Я не ела. Видишь, какая у меня грудь маленькая? Мой размер 75 В.

Андрей серьезно кивнул, и мы засмеялись. Это было… ох, ну какое же это было потрясающее новое ощущение – вот так обо всем разговаривать. С любимым человеком. Совсем не так, как с Максом, он-то разговаривает и изучает меня, как стрекозу на булавке.

– А по воскресеньям деда звал меня, сажал на колени и говорил – давай мы с тобой помечтаем. Говорил – ты такая умница, будешь жить в большом городе, учиться в университете… Говорил – я в войну брал города, и ты возьмешь город… Вроде все так и вышло, но этот ваш Ленинград, он мне сразу показался чужой. Я ходила по улицам и как будто шепотом его спрашивала: «Слушай, чего ты от меня хочешь?» – а он мне отвечал: «А почему на ты?» Может, мне все-таки лучше было бы в Москву поехать? Как ты думаешь?.. Ты меня любишь?

– А твои братья? Они так и живут в Белоруссии? – спросил Андрей.

– А… да нет. Кто где. Макс думает, я деньги коплю на старость, а я младшему брату в Минске квартиру купила, а двум средним в Калининграде, а самый старший, он дома, в Волковыске остался, – так мы ему дедов дом перестроили, только уже ремонт нужен, я уже на новую крышу деньги дала… Я им всем деньги посылаю, подарки… Пусть радуются, что я родилась, что я не ошибка…

Ох, ну, наверное, я так сильно все это в себе взболтала, так наплакалась и навспоминалась, что со мной произошло это очень странное…

У нас была любовь, и я совсем забыла, что мне надо думать о том, что у меня никогда не бывает оргазма и что вот сейчас я опять, как всегда, упаду вниз у самой вершины… Я просто забыла обо всем этом думать – и вдруг это было! Было, было, было, это наконец-то было!!!

Мой психотерапевт Dr Lerner говорил, что у меня не бывает оргазма, потому что я superachiever, то есть я всегда хочу больше, чем у меня есть в данный момент. Так вот – фига! Фига тебе, Dr Lerner! Вот же, вот!!! Это был – взрыв, восторг, и я выдохнула: «Ой, мамочки»… Господи, как же это вдруг вышло?..

– Ты всегда что-то говоришь по-английски, а сейчас по-русски, – сказал Андрей.

– Ага. Помнишь? Женщины, когда рожают, кричат на родном языке? – сказала я. – Наверное, оргазм тоже всегда на родном языке. Я сказала: «Ой, мамочки».

Ну, вот так. Я его люблю, а он… он меня полюбит. Потому что я ему рассказала про себя все.

Нас учили проводить переговоры по гарвардской методике, где один из главных пунктов состоит в том, что с партнером нужно быть откровенным. Если ты показываешь партнеру, что доверяешь ему, он тоже начинает тебе доверять.

Ну, у нас с Андреем точно так и вышло. Я рассказала ему про себя самое стыдное, мой самый большой секрет. Как бы показала, что он мой близкий человек, но ведь и я от этого стала ему ближе. Я не специально ему все про себя рассказала, но получился двусторонний процесс, как переговоры. В общем, это сложно и понятно только юристам… Я думаю, я знаю – теперь он меня полюбит.

Я привыкла думать практически, а не долго и нудно рассуждать, как Максим, и я тут же поняла, что мне теперь нужно делать. Мне нужно снять квартиру. Одно дело – самой звонить и ездить в отель, когда Андрей свободен, а совсем другое, когда он всегда сможет заехать ко мне после работы. Я не скажу Андрею, что это квартира в рент, – он может тогда решить, что я слишком уж проявляю инициативу и вообще. Просто сниму квартиру рядом с его офисом, где-нибудь на соседней улице, и скажу… что-нибудь совру, и все.

Он меня полюбит. Я думаю, он меня уже почти любит. А что, разве я не достойна, чтобы меня любили?!