Прочитайте онлайн Хорошее настроение (сборник) | Глава 4

Читать книгу Хорошее настроение (сборник)
3518+1868
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 4

Полина

План дня.

1. Не забыть положить в сумку комплект белья, новый, не белый, а голубой. Когда мы поедем в отель, переоденусь в номере, в ванной.

2. Пойти в jym на час раньше, чтобы успеть зайти домой и спокойно переодеться.

3. Синий костюм с узкой укороченной юбкой, розовая блузка, черные туфли, те, что на очень высоких каблуках. Ноги устанут за день, но все вместе получится строго и сексуально. Волосы распустить, губы не красить, только глаза.

4. Позвонить Андрею в 10.30. Возможно, это будет сold call.

Во время учебы в юридической школе я по-разному подрабатывала, иногда продавала товары по телефону. Бывало, звонила кому-то без предварительной договоренности, просто наугад, по телефонной книге, и тогда шансов продать свой товар почти не было. Чаще всего мне отказывали, но я все равно звонила, наудачу, – а вдруг?.. Это называется cold call – скорее всего откажут, но все равно звонишь. Когда собираешься сделать cold call, нужно особое настроение, нужно настроиться на победу.

5. Встреча с директором в 11.00.

Вопросы к директору:

– независимая экспертиза;

– электричество и отопление.

Когда я уходила из дома, Макс сказал, что я потрясающе красивая женщина. Сказал, что глаза кажутся огромными. Что блузка красивая, не противного розового цвета, а беззащитно-делового. Не знаю, как это может быть, одновременно беззащитный цвет и деловой. Просто мужчинам нравится все беззащитное, вот они и видят это повсюду. Им нравится, когда «ах, ох, я такая нежная, я не могу сама, помогите»… Макс говорит, что я слишком controlling. Интересно, а как бы я смогла добиться всего, если бы я не была controlling?

Ровно в 10.30 я позвонила Андрею:

– Привет, как дела? Ты говорил, у тебя проблемы с контрактом? Хочешь, я посмотрю документы?..

– Спасибо, – удивился Андрей, – я сам справлюсь…

– Да?.. Мне тоже нужна твоя консультация, – сказала я, выделив голосом «тоже». Ему-то ничего от меня не нужно, но я как будто его не услышала, шла по заранее намеченному плану. – Если можно, лучше не дома, потому что… потому что я попала в неприятную историю. Ты скажи, где тебе удобно, а я подстроюсь.

Андрею удобно в семь часов на Садовой, в кафе «Ностальгия». В семь часов на Садовой в кафе «Ностальгия»!

Без пяти одиннадцать я сидела в приемной директора. Решила, буду сидеть, даже если мне придется ловить его на ходу за рукав, но на этот раз я ждала недолго, уже в 11.15 была у него в кабинете.

– Виктор Иванович, я подготовила список вопросов. – Я раскрыла блокнот и собралась зачитывать вопросы. Я могла бы задать свои вопросы и без блокнота, но ему нравится, когда к нему приходят с бумагами.

– Ну, давай, деточка, говори…

– Первое. Мне нужно произвести оценку недвижимости, которую мы приобретаем. Я обнаружила у вас на балансе кое-что, что не соответствует действительности. Детский сад и клуб. Мы не можем купить цех вместе с детским садом и клубом. Это связано с налогами, вы же сами понимаете…

– Э-э… деточка ты моя, хочешь, мы с тобой на залив съездим, пообедаем? – перебил Виктор Иванович. – В ресторане «Русская рыбалка». В Комарове погуляем…

– Нет. То есть спасибо за приглашение, Виктор Иванович. Давайте вызовем независимых экспертов.

– Какая ты въедливая барышня, акула бизнеса, вот ты кто, – ласково сказал Виктор Иванович, – а кто это должен быть, кого надо позвать?

Я пожала плечами:

– Есть же кто-то, кто делает вам аудит.

– Деточка, нам аудит делают свои люди, что надо, то и нарисуют.

Я улыбалась и надувала губы, чуть ли не ушами шевелила – старалась выглядеть как можно наивней. У нас с ним этот разговор уже не первый раз.

– Если вы не возражаете, я приглашу независимых аудиторов. Еще вопрос можно? Ваше предприятие имеет систему отопления, но котельная одна на всех. Если мы покупаем цех и офисное помещение, кому мы будем платить за отопление?

– Да берите так, – добродушно улыбнулся директор, – мы вам будем поставлять тепло бесплатно. Сколько вам там надо?.. Небось не подеремся. Пока берите так, а потом сочтемся, свои же люди…

– А электричество?

– Электричество тоже пока дадим бесплатно. Нечего вам самим соваться в электрическую компанию, вам самим противопожарную безопасность не пройти. А у нас уже все прикормлено… Так что берите, пока дают. Тут у нас все не так делается, как в Америке.

Виктор Иванович улыбнулся еще ласковее, и я тоже улыбнулась. У нас с ним и этот разговор уже не первый раз, мы с ним все ходим и ходим вокруг да около.

– Бесплатно мы не можем. Бесплатно, Виктор Иваныч, – это самое страшное для американцев, даже страшнее бомбы. Мы купим, а потом придет другой собственник. И неизвестно, признает ли он наши с вами договоренности.

– Какой такой другой собственник? – Директор покраснел и надулся. – Ты, деточка, все-таки очень въедливая. Ты сплетен-то не слушай. Никто не придет. У меня ни левых кредитов, ни бюджетной задолженности нет.

– Виктор Иванович, я попрошу технический отдел составить схему платежей за отопление и за электричество, ладно? Вы же хотите продать? Понимаете, наш Совет директоров примет решение, покупать или нет, только если у нас с вами после вычета налогов при принятом уровне рисков получится цифра, которая их удовлетворит. Но не раньше. Вы же хотите продать? Мы же с вами хотим продать, правда? – Я разговаривала с ним так, как нас учили. Нас учили всегда говорить «мы с вами», это подвигает партнера к сотрудничеству.

– Деточка ты моя, красавица, – задумчиво отозвался директор, – где только тебя выучили, красивую такую?

– У меня диплом юридической школы университета в Цинциннати, – улыбнулась я.

Директор мне вообще-то нравится – он такой старый хитрый лис. Но я-то не кролик. Виктор Иванович не знает, что я вообще-то уже договорилась с фирмой, которая делает аудит, и с независимыми экспертами по оценке недвижимости тоже договорилась.

В обед я сбегала в магазин белья на Загородном. Решила, что стринги будут лучше, чем классические трусики. Выбрала стринги и лифчик, оранжевые, с малиновыми цветами. Но не купила. Оказалось, это стоит сто долларов, вообще немыслимо! Дома, в Америке, я покупаю трусы за 3,99, это по сегодняшнему курсу сто рублей. Так что обойдусь своими трусами, теми, что у меня в сумке.

Прибежала на завод. Съела в столовке котлеты с пюре и соленым огурцом. Не смогла удержаться. Запах такой, что просто ух!.. Шпроты тоже взяла.

В 15.30 встречалась с главным инженером. Тут такое дело. По территории предприятия проходит железнодорожная ветка, а из документов непонятно чья. Я спросила, можно выяснить, кому она принадлежит и возможно ли ее разобрать? Ответ был – посмотрим, подумаем. Они тут всегда говорят «посмотрим, подумаем», а мне что делать, поселиться, что ли, тут у них навсегда?! Пока они смотрят, думают, чешут за ухом.

В семь часов на Садовой, «Ностальгия», в семь часов на Садовой в «Ностальгии»…

Мы сидели в кафе «Ностальгия» на Садовой. Андрей был… ну, в общем, жаль, что нужно для вида поговорить о делах, а нельзя сразу сказать: «Давай поедем в отель!»

Я заказала салат с рукколой и чай, Андрей заказал двойной эспрессо и cheese cake. К кофе дали шоколадку. Шоколадку он отдал мне. Приятно, вроде как мы давно вместе.

– Понимаешь, я немного растерялась от всего, что происходит на заводе. Можно я тебе расскажу? У тебя есть время?

Андрей кивнул.

– Я не понимаю, им вообще-то нужен этот контракт или нет?.. Директор ведет себя странно, на конкретные вопросы не отвечает. Я все время хожу на совещания с разными ненужными людьми… Каждое совещание заканчивается обедом или чаем и всегда коньяком. Может, они вообще не хотят продавать? Что все это означает?

Андрей усмехнулся:

– Ничего не означает. Так работают.

– Да? Ты так считаешь? – почтительно сказала я.

На самом деле я уже сама поняла – ничего это не означает. Так работают. А если у них действительно намечается смена собственника, то директору этот контракт нужен как воздух, он же получает часть денег.

– Я пока даже не знаю, как подступиться… – продолжала советоваться я, – я их баланс посмотрела, мне там кое-что не нравится…

Он молчал – он вообще не сразу отвечает. Мне нравится, что он не такой болтун, как Макс.

– Как правило, то, что висит на балансе, не соответствует действительности, – наконец сказал он. – Наверняка у них там есть какая-нибудь социалка, сокращающая их налогооблагаемую базу. Но если вы купите, а потом они социалку скинут, то ваши налоги увеличатся.

Я и сама знаю. А умный мужик, толковый, говорит, будто он вместе со мной смотрел документы на заводе.

– Пригласи независимых экспертов, – посоветовал Андрей, – я подумаю и скажу тебе, в какую фирму обратиться.

– Да, это правильно, спасибо, – подтвердила я.

Он же не виноват, что и я не дура. Он же не знает, что я уже нашла всех, кого мне нужно.

Андрей закурил и спросил:

– А как у директора с налогами?

– Пока точно не знаю, на мой взгляд, цифра маловата. На западном языке это называется «оптимизация налогов».

– А на русском – воруют, – сказал Андрей и попросил счет.

Сейчас он скажет – поехали покатаемся. Или – хочешь, погуляем? Или…

– Мне пора, – сказал Андрей, и у него зазвонил телефон, – извини…

Андрей внимательно слушал то, что ему говорили по телефону, кивал и вдруг засмеялся.

– Это Даша, – пояснил он мне, закончив разговор, – оказывается, в стаде бегемотов совокупляется только главный самец.

Ну дает!.. Она что, сумасшедшая, эта Даша?

– Даша говорит, только главный самец.

– Ну и что? Зачем она позвонила?

– Сказать, что ей очень жалко остальных, которым никогда не удастся стать главным… Ну, мне пора.

Что, и это все?.. Да, кажется, это все.

– Послушай, я хочу взять машину в рент, дашь мне пару уроков?.. А то я боюсь здесь у вас ездить… – торопливо сказала я. – А тебе правда пора? Я еще хотела рассказать тебе про завод. Знаешь, я не думала, что у вас так. Что у вас есть еще такая советская жизнь. Там в актовом зале розовые панталоны продают, представляешь?.. Вообще все, как в прошлом веке.

– Ты остаешься? Мне пора, я уже опаздываю, – сказал Андрей.

Оплатил наш счет и ушел. А в Америке первое свидание всегда «go dutch» – каждый платит за себя.

Может быть, мне не нужно было говорить про розовые панталоны, про прошлый век? Может быть, он обиделся за свою страну? Американец бы точно обиделся. Но он же не американец… Но я же думала, это смешно…

Я машинально развернула шоколадку, сложила золотистую фольгу полоской, обернула вокруг пальца на правой руке, пошевелила перед собой пальцами, полюбовалась. Получилось как будто обручальное кольцо. Так в детстве делали. Что это со мной, прямо глупость какая-то!..

Я еще немного посидела в кафе с обручальным кольцом из фольги и с трусами и лифчиком в сумке. Жалко вообще-то, что я никогда не бываю out of control, а то бы я стукнула кулаком об стол, или затопала ногами, или заплакала. Эта наша встреча, это был настоящий cold call – ничего у меня не купили, ни-че-го. Надо же, главный самец бегемотов… ничего я не понимаю, ни-че-го.

Максим

Теперь все, вся моя жизнь зависела от этого идиота Сереги!.. Самоуверенный идиот, пышный идиот, пышный, как георгин, идиот, георгин среди идиотов, умоляю, не подведи меня, – я твердил это про себя как молитву.

– Серега, продай мне чемодан, а? Я их коллекционирую, – попросил я насколько мог равнодушным голосом.

– Чемодан? Продать? – удивился мой школьный дружок и тут же, смекнув что-то, начал кривляться: – Да… ну… да нет, мне самому надо.

Им, этим людям, им все самим надо – как только что-то, совершенно им не нужное, понадобится кому-то другому! Они хотели выбросить чемодан, чтобы освободить место для хранения своих старых галош, а теперь Серега будет ломаться и уверять меня, что этот чемодан ему необходим.

– Двести долларов, – сказал я. Пятьсот было бы слишком много, такой суммой можно напугать, заставить задуматься, а сотня – слишком мало. Главное было сказать это без страсти, чуть лениво, – двести долларов…

– Триста пятьдесят, – быстро предложил Серега, – только одно условие – забирай чемодан вместе со всем дерьмом, чтобы мне тут с уборкой не возиться… Послушай, а эта твоя девушка, она ничего себе, она у тебя кто?

– Писатель, – сказал я обморочным голосом, – она у меня писатель.

– Пусть меня опишет, – хмыкнул Серега.

Наверное, Бог присматривал за мной в тот день, потому что в бумажнике у меня оказалось ровно триста пятьдесят долларов, ни долларом больше, ни долларом меньше. Хотя я рассчитывал купить за двести, просто на всякий случай, учитывая Серегину жадность, взял с собой еще сто пятьдесят.

Я вышел с чемоданом в руке и встал у подъезда, решив, что не сделаю ни полшага в этом криминальном районе и ни за что не поеду на частнике, а буду ждать хоть до вечера, пока мимо проедет такси. Стоял с чемоданом в руке, озираясь вокруг, и состояние у меня было, как у Степы Лиходеева в Ялте, – где я, что я, и вообще, я ли это?.. Полное обалдение.

Когда я ехал в такси на заднем сиденье, огромный чемодан был у меня на руках, я не хотел, просто не мог поставить его на сиденье или тем более в багажник. Я прижимался к чемодану лицом, вдыхая запах старой кожи и пыли, и мне казалось, что все это происходит во сне и сейчас я проснусь и чемодана не будет… Как во сне, все было как во сне!..

Чудны дела твои, Господи, думал я, обнимая чемодан. Ведь всего этого могло бы не быть!.. Будь я один, без Даши я не поднялся бы с Серегой на чердак, а даже если бы и поднялся, не упал бы в кучу тряпья и не ударился бы об этот чемодан… Да что там говорить, без нее я ни за что не пошел бы к Сереге, и тогда вообще ничего бы не было, ничего… Так что Даша оказалась права – было бы некрасиво отказать школьному другу, нехорошо не выпить за встречу!.. Иногда благие намерения приводят не к гадости, а к прелести, к чудной прелести!..

Дома, – слава тебе, господи, дома я был один, Полина на работе, Юлька у родителей, – дома, не выпуская ручку чемодана из рук, я протер стол в гостиной влажной губкой. Затем тщательно высушил поверхность полотенцем и положил чемодан на стол.

Перед тем как открыть крышку, я помедлил, и вдруг – в каком же безумном состоянии я был! – мне на секунду пришла в голову бредовая мысль. Я представил, как бережно несу этот чемодан, с величайшей осторожностью открываю его, и вынимаю – выцветшие кальсоны, и нежно прижимаю кальсоны к груди…

Сначала я достал то, что лежало в отдельном кармане сбоку, – аккуратный холщовый мешочек. Вынул из мешочка булавку для галстука, синие подтяжки, резинки для поддержания кальсон, резинки, которыми поддерживали рукава рубашки, – похожие были у моего деда. Затем надел все это… резинки для рубашки на свитер, резинки для кальсон натянул снизу на джинсы, булавку для галстука прицепил к свитеру… И только тогда, весь украшенный приметами прошлого века, принялся доставать из чемодана по одной книжке и бережно раскладывать на столе. Тонкие книжечки полукустарного вида в картонных обложках.

…Тонкие книжечки полукустарного вида в картонных обложках, вскоре они уже не помещались на моем столе!.. Серая дешевая бумага, небрежная брошюровка, как будто какая-то рукодельница домашним способом переплела вирши своего кузена…

– Книжки, книжечки мои, книжки, книжечки мои, – прошептал я. Это мне, человеку, с юности влюбленному в Серебряный век, – все это мне, мне, мне!..

«Старинная любовь». Сочинение А. Крученых; Украшения М. Ларионова. М., 1912.

О господи, Ларионов! Я знаю о нем совсем немного – скандальная выставка «Ослиный хвост» в 1912 году, Ларионов с друзьями-футуристами расхаживали с раскрашенными лицами… все остальные выставки тоже были скандальными, а в 1915 году он уже уехал из России вместе с Гончаровой. Гончарова – ее картины на религиозные темы цензура считала кощунственными, на одну выставку была даже вызвана полиция, чтобы арестовать картины… Ларионов и Гончарова вместе прожили во Франции полвека, в России о них почти не писали…

Крученых, друг Маяковского, один из основателей футуризма, умер забытым, никому не нужным, а теперь его рукописи изучают во всем мире…

«Игра в аду» – Крученых, Хлебников, октябрь – декабрь 1912! Обложка и три рисунка Малевича К. Казимира! Вот так просто – рисунки Малевича Казимира… Казимир, дорогой ты мой, Малевич ненаглядный! Умер от рака простаты, большевики не выпустили его лечиться за границу, не знали, сволочи, что его «Черный квадрат» станет знаменитым на весь мир, а все равно не выпустили!..

«Садок судей 1»… Ох, ты боже мой! Книга напечатана на оборотной стороне дешевых обоев. На обложке нарисован черт. Вот первый рисунок – бес. Еще один рисунок – тоже бес. Еще рисунок – черти пилят грешницу.

Хлебников В.В. Стихи. Рисунки Филонова.

На страницах воспроизведен почерк Хлебникова! Строчки то летящие, то хромающие, сразу видно – гений. Хлебников носил свои стихи в наволочке, одни считали, что сумасшедший, а другие – что гений. Хлебников жег свои рукописи на берегу реки, чтобы согреться, потому что уходить не хотелось, такой был закат… гений, гений!

Рисунки Филонова… Филонов теперь один из самых дорогих художников в мире, а в 60-е годы можно было посмотреть его работы в квартирке его сестер в одном из дворов на Невском. Сам я, конечно, уже не мог этого видеть, родители рассказывали…

«Мирсконца», Крученых, Хлебников. Рисунки Гончаровой, Ларионова, Татлина. От страницы к странице меняется рисунок почерка, строчки то теснятся, то их непривычно мало… текст перемежается иллюстрациями… рисунки на полях…

«Танго с коровами», Кандинский, книжка необычной формы – пятиугольная.

А вот еще одна «Игра в аду» 1914 – другого года издания!

Маяковский В.В. «Я!». Маяковский! В.В.! Когда вышла эта книжка, он был еще совсем молодой, красавец Маяковский, о нем тогда Мандельштам сказал: «Вот что-то громадное по лестнице идет, это – Маяковский».

Я вдруг почувствовал себя таким же возбужденно счастливым, как в первом классе. Первого сентября на первом же уроке учительница подняла меня перед всеми и сказала: «Посмотрите на Максима, он наша гордость, он уже умеет читать и писать». Тогда я испытал восторг, счастье – меня отметила учительница! А теперь меня отметил Бог.

Книги уже не помещались на столе, и я начал складывать их на диван, на кресла… Это был шок, культурный шок, – передо мной, на столе, на диване, на креслах, в безликой съемной квартире лежала целая эпоха!.. Начало века, расцвет русского авангарда, Серебряный век, русский футуризм. Ни у кого этого нет, а у меня есть!.. Я – коллекционер, владелец эпохи!.. Это перемена участи, перемена судьбы!..

Всего на столе, на диване и на креслах лежало шестьдесят шесть книг. Из них без дублей пятьдесят девять, и еще семь – вторые экземпляры. Все книги абсолютно новые, будто только что из типографии, все до одной.

Я лихорадочно перебирал тонкие серые книжки дрожащими руками, как Том Сойер, нашедший клад, и вдруг схватил «Старинную любовь», вскочил и начал танцевать по комнате, бережно прижимая книжку к груди.

– Па-дам – па-дам – па-дам, ля-ля-ля ля-ля… – Я скакал по комнате, высоко поднимая колени, описывал круги вокруг стола, дивана и кресел, и пел – па-дам – па-дам – па-дам, ля-ля-ля ля-ля…

Я прыгал, поджимая ноги, корчил рожи и посылал моим книгам воздушные поцелуи и вдруг, подскочив к зеркалу, нагнулся и быстро поцеловал свое отражение в зеркале.

– Ты мой дорогой, – нежно сказал я сам себе, – ты мой умник!

И наконец, почти придя в себя, я открыл бутылку виски. Полина уже совершенно освоилась в русском бизнесе и завела целую коллекцию дорогого алкоголя для подкупа должностных лиц и ублажения заводских харь. Я налил себе виски и чокнулся со своим отражением в зеркале.

– Поздравляю тебя, – прошептал я своему отражению и также шепотом ответил себе: – Спасибо, и тебя также!

Я больше не мог находиться один, кто-то должен был разделить со мной мое возбуждение, мой восторг… Полина? Она придет только вечером, да она и не поймет, не оценит. Я позвонил Даше, сказав – приходи немедленно, ты сойдешь с ума!

Я снял с себя резинки для рубашки и для кальсон и булавку для галстука, завернул в газету и выбросил в помойное ведро. Даша не должна была видеть чемодан, и я убрал чемодан в спальню. В прошлый раз Даша ни за что не хотела пойти в спальню из какой-то дурацкой придуманной ею самой неловкости. А по-моему, это все условности, мы же взрослые люди, и какая, в конце концов, разница где – кровать, диван и кресло имеют равные права на любовь.

Даше я виртуозно наврал, наврал с три короба, а что же мне было делать? Сочинил для нее в меру печальную историю о том, как умер мой близкий родственник, всеми забытый старикан, всю жизнь собиравший книги. И вот – мне досталась неплохая библиотека, все я не смог забрать, взял только пачку этих серых книжек…

Даша, которая сама мгновенно пришла в такое же состояние, была в таком же шоке, как я, не заинтересовалась деталями, только жалостливо спросила – что же, он жил совсем один?

– Совсем один, – ответил я, – только я его и навещал, и я его единственный наследник.

Я показывал Даше по одной книжке, она бережно брала в руки, гладила. Оказалось, Даша тоже влюблена в Серебряный век, – кажется, она становится по-настоящему близким мне человеком…

Мы перебрали все, рассмотрели каждую книжку, восхищались рисунками, стихами, вспоминали любимых поэтов…

– Как странно, что художники тогда писали стихи, – Филонов, Малевич, Кандинский. А поэты рисовали – Маяковский, Хлебников, – сказала Даша, – потом уже этого никогда не было, каждый умел делать что-то одно… Мне нравится, что книжки выглядят так, как будто их сами сделали, а тебе?..

– Мне тоже, – кивнул я, – а вот критики ругали эти книги как раз за это, за рукодельный, полукустарный вид… Особенно злобствовали эстеты из «Мира искусства»… Мирискусники писали, что в эти книги «так и хочется завернуть селедочку…», что это пощечина общественному вкусу… Ты помнишь, как назывался манифест футуристов?

– Да нет – учила, но забыла – дневник потеряла – будильник сломался, – быстрой скороговоркой двоечника ответила Даша.

– Манифест так и назывался «Пощечина общественному вкусу».

– Как ты много знаешь, – восхитилась Даша.

…Переспал с Дашей на Серебряном веке, аккуратно отодвинув Серебряный век в сторону.

– Даша, ты понимаешь? Владеть Серебряным веком… ни у кого нет… коллекция, – пьяным голосом бормотал я в прихожей, провожая Дашу.

Попросил Дашу ничего не говорить Полине, объяснив, что это мое privacy, мое личное дело, и что у нас с Полиной практически все – личное дело каждого.

– Послушай, а все это не муляж, все эти книги? – вдруг перешла на шепот Даша. – Такого же просто не бывает, не может быть…

Такого не бывает, не может быть… Даша ушла, а я бросился к чемодану…

…Откуда у Серегиного прадеда книги, откуда столько книг в одном месте, а конкретно в одном чемодане? Каким образом Серегин прадед – ценитель прекрасного собрал коллекцию из абсолютно новых книг? А если это не коллекция, то зачем ему нужно было хранить книги в чемодане?.. Годами?.. Как это вообще может быть, если этого не может быть никогда?

Оказалось, все может быть, все так просто, что проще и не бывает. Кроме книг в чемодане лежало несколько журналов. «Нива», «Аполлон», «Шиповник», «Маски», «Студия», все за разные года – с 1912 до 1916, в 1915-м почему-то пропуск, последний журнал вышел в октябре 1916 года, и две газеты – «Русские ведомости» и «Утро России», обе за 1915 год. Я тогда в нетерпении отбросил их, а вот сейчас достал и внимательно просмотрел. В каждом из этих журналов и в газетах были критические статьи о футуристах, подписанные одним и тем же именем, статьи одного и того же человека – А.В. Ровенский…

Вот оно что. Литературный критик Ровенский, очевидно, и есть Серегин прадед. У Серегиного прадеда были дети, у кого-то из них была дочь, тетя Галя, а у нее сын – Серега, Серега Васильев. Жаль, что фамилия не сохранилась, Ровенский звучит лучше, чем Васильев.

Видимо, Серегин прадед А.В. Ровенский был одним из немногих или же вообще единственным критиком, кто более или менее благосклонно отзывался об этих книгах. Книгах, которые называли «пощечина общественному вкусу». В каждой статье он писал, что книги эти – не только эпатаж, а тенденция нового искусства, критика устаревших литературных и художественных норм, рождение новой эстетики и тому подобное. Вот и простое объяснение того, что все книги новые, – благожелательно настроенному к футуристам литературному критику книги приносили прямо из типографии.

И откуда взялись дубли, тоже понятно. Например, вышла книжка – Крученых, рисунки Гончаровой. Крученых принес благосклонному критику книжку, и Гончарова тоже принесла, – посмотрите, дорогой, в свободную минутку, как вам наша новая книжечка?.. Принесла… держала в руках!.. Художники, обожаемые мною с детства, Гончарова, Ларионов, Кандинский, Малевич, – каждый из них мог держать в руках книжки, до которых сейчас могу дотронуться я… вот прямо сейчас и дотронусь!..

И это столько лет пролежало здесь?! В чемодане, в тряпье?! Не нужное никому, даже так называемым наследникам?.. Серегина мать или бабка подумала: «Разве ж это книги? Они даже не в переплетах с золотыми обрезами…» Запихала в чемодан и отнесла на чердак вместе со старыми галошами – спасибо, что не выбросила… такие у него, критика Ровенского А.В., наследнички, такие благодарные потомки!..

Как это печально… Ведь детям и внукам литературного критика полагалось вырасти интеллигентными людьми, ходить в гимназию, затем учиться в университете, но вышло все иначе: от Ровенского, образованного, интеллигентного человека, пошли жлобы, твари неразумные… – спасибо за это советской власти!.. А возможно, они выродились бы и без советской власти, сами по себе… Мой самый любимый из романов «Госпожа Бовари» заканчивается фразой «дочь Эммы стала работницей на фабрике», и это звучит дико… так же, как «правнук литературного критика Ровенского Серега Васильев не знает, кто такие футуристы».

Я бережно собрал книги, сложил обратно в чемодан, погладил чемодан. Поставил чемодан в кладовку между баулами хозяев – это самое надежное место, никому не придет в голову выделить его из хозяйских вещей. Почему я сделал это, почему спрятал чемодан, почему не оставил книги, чтобы показать Полине?.. Неосознанное желание иметь тайну, увеличить свое частное пространство, оно же осознанное желание никому ни гу-гу? Ну, очевидно, так.

Пришла Полина (Юлька сегодня у родителей), рассердилась за открытую бутылку виски. Оказывается, виски предназначалось какой-то конкретной начальственной харе, ответственной за водопровод, или за отопление, или за вывоз мусора и тому подобную чушь.

…Полина заснула, а я от перевозбуждения так и не смог заснуть до утра… Под утро меня посетила мгновенная, как укол, неприятная мысль: «Прадед-то Серегин – тогда и книги Серегины… Серега – наследник коллекции, моей коллекции…»

Что же, я должен вернуть книги Сереге? Мама меня учила, и папа тоже, – быть честным и так далее. Но ведь я давно вырос… как это у Ходасевича – «разве мама любила такого, желто-серого, полуседого, и всезнающего, как змея»… Не отдам, и ничего тут не поделаешь, – я не могу поступить иначе. Я наследник, я, влюбленный в Серебряный век, а не мудак Серега. Да, именно так я и воспринимаю литературного критика – как своего умершего родственника.

Ну, и потом, не стоит преувеличивать, я честно купил у Сереги то, что он продавал, – чемодан. Я – добросовестный потребитель… Если уж кого и можно обвинять, то как раз Серегу: у него настолько отсутствует интерес к тайнам жизни, что даже из любопытства он не заглянул в чемодан, не узнал, что же такое хранил его прадед в революцию и в блокаду… Хрен ему после этого, а не наследство.

…И все это, дом на Английском проспекте, чердак, Серега, возникший из небытия, все это и отправилось из моих мыслей обратно в небытие, туда, где им и место.

Я буду владеть, я! Я буду владеть, перебирать, любоваться, рассматривать… я никогда не расстанусь со своей коллекцией…

Заснул под утро, совершенно исчерпанный, изнуренный своим счастьем.

Полина

У меня принцип – не сдаваться с первой неудачи. Если хочешь чего-то, обязательно нужно еще раз попробовать это получить. Вот я и хочу получить это сегодня, в четверг, 25 октября.

Андрей сказал – сегодня у него встреча за городом, и он может заодно поучить меня ездить на шоссе. Я понадеялась, что это ход с его стороны, но вроде бы нет.

Мы действительно ехали на какую-то встречу, и он был сам за рулем, ему нужно было к определенному времени. Он в меня не влюблен, чтобы придумывать ход.

Вообще-то я хотела снять с руля его правую руку и прижать к своему бедру. Сидела и представляла, как я это сделаю. Возьму его за руку, переплету его пальцы со своими и прижму руки к себе. А потом медленно потяну его руку наверх под юбку. На этот раз я все-таки купила… Я все-таки купила то оранжевое белье за сто долларов! Купила, надела. А потом, перед тем как сесть в машину, сняла. Так я и ехала рядом с ним голая.

Но я подумала, что это может быть опасным – взять его руку и прижать к себе. Я же не знаю его реакции, вдруг она будет слишком резкая, а мы все-таки на дороге, еще врежемся куда-нибудь. Мне не хотелось рисковать. Кстати, здесь вообще ездят не по правилам, а как бог на душу положит.

Так что мы просто ехали, и я рассказывала Андрею, как попала в Америку. Сидела голая и рассказывала, как после второго курса филфака работала с группой. Переводчиком я еще не могла, просто помогала, типа прислуга за все. Помочь расселить группу, деньги поменять, проследить, чтобы вегетарианцам не давали мясо на обед, тетку в инвалидном кресле отвезти в туалет…

Я тогда понравилась одной пожилой американке, Лиз. Лиз то теряла карточку, то деньги не могла поменять, то у нее рвались колготки, а я была услужливая и старалась. У Лиз оказались русские корни, она просила звать ее Лиза. Она была прямо без ума от России и от Ленинграда… Наверное, надо мне все-таки научиться говорить «Петербург» или «Питер», а то я как белая ворона.

Лиза пригласила меня к себе в Цинциннати, посидеть летом с внуками. Это называется французским словом «опэр» – студентка, которую используют как бонну, без уборки и другой работы по дому. Лиз оплатила мне билет. Лиз была не богатая, но нормальная, вполне преуспевающая, ее муж был профессор в университете.

Я прилетела в Нью-Йорк, мне нужно было сделать пересадку на Цинциннати. Черная таможенница спросила меня: «Какого вы рода или племени?» Я думала, она пошутила, а это был общий вопрос для всех пассажиров, потому что пассажир может оказаться индейцем или африканцем. Я сказала: «I’m from мумбу-юмбу». Я-то хотела пошутить, понравиться таможеннице, а то вдруг она не пустит меня в Америку. Но вышла неприятность, меня чуть не отправили обратно.

– За насмешку над демократией или за оскорбление лица при исполнении? – усмехнулся Андрей.

Смешно, что я сижу рядом с ним голая и рассказываю про Америку.

– Сказали, что я нелояльна к afro-americans. Это негры. Вот ты можешь сказать «негр», а я не могу, уже привыкла.

Но вообще я получила хороший урок. Тут же поняла, что в Америке мне нужно не вперед лезть, а посмотреть, куда она сама меня поведет, как все сложится и вообще.

Я им очень нравилась, и Лиз, и ее мужу. Лиз предложила мне остаться и попробовать поступить учиться. Можно было выбрать что угодно, я выбрала юридическую школу. Юрист – это самое лучшее.

Я сняла квартиру, пустую, без мебели, из мебели там был один матрас. Готовилась к экзаменам и подрабатывала. Одно время работала уборщицей в детском саду.

– Знаешь, какой там детский сад? Они могут делать, что хотят: хочешь – уходи в специальную комнату и рисуй один, хочешь – возьми завтрак, принесенный из дома, и ешь… хочешь – иди и ложись спать в свой спальный мешок…

Я один раз так устала, что заснула в чьем-то спальном мешке…

Еще я работала babysitter. С маленькими детьми я боялась, сидела со школьниками, но все равно, когда ничего не знаешь, можно попасть в историю… Я один раз выскочила из дома на минутку, вернулась, а в доме полиция – девчонка моя позвонила девятьсот одиннадцать… Я же не знала, что здоровую корову до двенадцати лет нельзя оставлять одну дома! Был протокол, штраф, еще повезло, что не дошло до судебного разбирательства… Я очень много занималась, так уставала, что ночью лежала на матрасе в своей квартире и даже не могла плакать от усталости. Ну, год прошел, и я поступила, сдала экзамен.

– И тебе никто не помогал? – спросил Андрей. – Ты молодец…

В придорожном кафе у леса Андрей принес мне кофе и мороженое. Я не ем мороженое и не пью кофе, но кроме этого там можно было съесть только шашлык, это еще хуже.

Потом я отошла на минутку в лес (решила, что там чище, чем в туалете) и нашла обабок! Настоящий, немного подмерзший, крепенький обабок! Андрей сказал, удивительно найти подберезовик в это время года. Да, подберезовик, а я и забыла, как по-русски называется обабок.

А на обратном пути за рулем была я.

Андрей сразу же понял, что я вожу машину так, что мне не нужны никакие уроки. Так что мы просто ехали. Вести его машину было почти как make love, интимное дело.

Я так и сидела голая и рассказывала про юридическую школу. Как я сдавала экзамен, LSAT. По-моему, ему было интересно. Во всяком случае, он слушал внимательно и кое-что уточнял.

LSAT состоял из нескольких частей. Логика – это было мне нетрудно. Например, задачка – есть 12 человек, как их рассадить, чтобы А сидел рядом с В, но напротив С, и так далее. Еще нужно было учить наизусть огромные списки малоупотребительных слов – это тоже было легко. Еще на экзамене давали текст, где ты заведомо не понимаешь смысла, – по биологии, например, или еще какую-нибудь муть, и нужно быстро выбрать правильный ответ, только опираясь на логический анализ текста. Это тоже было нетрудно. У меня IQ 162 и очень быстрая реакция, так что ничего, мне это было нормально.

А вот учиться было жутко тяжело. Первое время я просто загибалась с английским. Когда я начала слушать лекции, оказалось, что я вообще ничего не понимаю, просто ни одного слова! Это был такой шок – я-то думала, я английский отлично знаю, а вот и нет! Как будто английский на филфаке был совсем другой язык, вообще не английский, а… ну, я не знаю, немецкий или французский. А нужно было каждый день читать по сто страниц. Каждый день могли вызвать, и нужно было эти сто страниц пересказать перед всеми. А я не могу быть хуже всех, я должна быть лучшей, понимаешь? Ох, как мне это было трудно…

Или еще американское конституционное право, это вообще был ужас. Я не понимала, где же, интересно, у них свобода слова, если они на свою конституцию молятся как на Библию? Но такой уж это был предмет – нужно верить, что это так, и все.

– Догма? Как история КПСС? – спросил Андрей.

– Точно. Получается, все везде одинаково, нужно соблюдать правила игры, и все…

Я сняла с руля правую руку, переплела свои пальцы с его и прижала руки к бедру. Потом потянула выше. Так и нужно было сделать сразу. Просто взять его руку и положить ее туда, где я хочу, чтобы она была. Если хочешь мужчину, нужно просто его взять, как пирожок с полки. Не потому что я такая циничная, просто это природа. Но другое дело, чего ты хочешь дальше.

– А еще у меня был шок, контрактное право, – сказала я.

Это я специально продолжала говорить как ни в чем не бывало, это вообще действует потрясающе – как будто ты такая равнодушная, и мужик от этого сразу взвивается.

Он уже, кажется, и не очень-то слушал, но я специально еще говорила. Привела пример: бабушка обещала внуку подарить ему «ягуар», если он будет хорошо учиться и закончит колледж. Внук закончил колледж, а бабушка «ягуар» не подарила. Вопрос – это юридический случай? Или нет? Может ли внук подать в суд и требовать сатисфакции?..

– Очевидно, может… Хорошо, что мы не в Америке… – сказал Андрей и хотел убрать руку, но я ее придержала.

– Я им говорю, ребята, какая сволочь этот внук! А мне объясняют – разговор не про внука, а про контракт. Нужно знать, был ли составлен контракт между бабушкой и внуком. Правильный ответ – да, это юридический случай. Даже если это было устное соглашение. Внук-то свою часть устного соглашения выполнил, вместо баскетбола учился… Он может судиться и выиграть.

– Интересно, – рассеянно сказал Андрей, – и что?

– Что?.. Потом у меня была стажировка в Procter & Gamble, потом graduation. И все, я – американский юрист, inhause council. У меня есть фотография с выпуска. Я в шапочке и в мантии. Мантию и шапочку дают напрокат, от шапочки у меня осталась кисточка, я ее прикрепила к фотографии в альбоме.

– Кисточка от шапочки – это хорошо, – кивнул Андрей.

Было совсем темно, и мы просто свернули с шоссе и остановились за деревьями. Это было… ну, я не мастер описаний сексуальных сцен, да и зачем это – руки туда, ноги сюда… Так все и было, как бывает, когда сильное желание наконец-то осуществляется. Лично у меня осуществление сильного желания всегда оставляет чувство горечи – как, и это все? Уже все? И только-то? Так было, когда я стояла в мантии и в шапочке, получала диплом юриста. И сейчас было так же, типа – как, и это все?..

Одно могу сказать – когда я с Максом, все происходит достаточно механически и без нужного финала. Здесь у меня все было на эмоциях, но тоже без финала. Думаю, все дело именно в этом, в эмоциях. С Максом их слишком мало, и поэтому – ничего, а сейчас их было слишком много, и поэтому – ничего, никакого чуда не произошло, а я-то думала, вдруг будет…

Похоже, так никогда у меня этого и не будет… Если честно, I never came. Я никогда не кончаю. Ни разу в жизни не кончила, ни с кем.

Вообще-то у меня было не так-то много любовников. Любовник – это было для меня, скорее, must have: нужно иметь, потому что нужно. Один мой boyfriend говорил мне: «Когда ты не кончаешь, ты должна сказать мне об этом. Скажи – o’key, теперь ты должен мне один оргазм, и я в следующий раз постараюсь. Иначе получается, что я тебя сексуально эксплуатирую…» Он был, конечно, американец, русскому даже в голову не придет такое сказать. Русскому без разницы – был у тебя оргазм или нет, ему-то что, он ни за что не спросит «ты кончила?». А американцы честные, всегда спрашивают «you came?». Но тогда вся моя сексуальная жизнь – сплошной юридический случай, потому что все мои boyfriends остались мне должны большое количество оргазмов.

А теперь и Андрей должен мне один оргазм – как минимум. Все-таки это странно, я так сильно его хотела – и опять ни-че-го…

У меня, конечно, что-то не в порядке. Но я иногда думаю, – а что, если у меня все в порядке? И все врут? Ведь никто по-настоящему не знает, что это такое, женский оргазм, ни мужики, ни женщины. Проверить это нельзя, измерить тоже не измеришь. Так, может, другие женщины говорят, что у них оргазм, а у них то же самое, что у меня, – нарастающее возбуждение и потом мгновенный спад, и сразу же, резко, плохое настроение и боль внизу?.. Такая тянущая.

После того как все закончилось, стало как-то неловко. Я всегда все чувствую, и сейчас я почувствовала – точно, неловко.

– Мы завтра встретимся? – спросила я. – Давай завтра встретимся.

Андрей сидел рядом и молчал, так молчал, как будто посылал мне message «не вздумай, что это что-то значит, что теперь ты имеешь на меня какие-то права». Как будто я какая-то секретарша, с которой он переспал на столе в кабинете. А я и не думаю, еще чего. Зачем мне права на него? Я не секретарша, которую после секса нужно поставить на место. На то время, что я здесь, в Ленинграде, мне нужен он сам, а не какие-то там права…

– У тебя замечательная семья, – сказала я, чтобы он знал, что я не секретарша, – мне очень нравится Даша, она так легко живет, она, по-моему, даже не знает, чем ты занимаешься…

– Это неинтересно, – сказал Андрей, – я пробовал рассказывать, но я действительно занимаюсь неинтересным бизнесом, к тому же я медленно говорю. А Даша считает, Максим очень интересный человек, – поворачивая на шоссе, глядя прямо перед собой, продолжил он. Он сразу же оказался за рулем, теперь-то нам уже не было нужды притворяться и играть в уроки вождения.

– Я с ней согласна, Макс очень интересный человек…

– Оденься, замерзнешь, – сказал Андрей, и я достала из сумки свои оранжевые стринги за сто долларов.

Да, Макс очень интересный человек, а что? Он очень умный, хотя в некоторых вещах такой дурак… Думает, что я с ним, потому что я переела фиников. Слепой финик – это «blind date», слепое свидание, – игра слов. В общем, Макс думает, что у меня было много неудачных слепых свиданий, поэтому я с ним.

«Вlind date» назначают в Интернете. Ну, сначала думаешь, что в Интернете найдешь себе кого-нибудь особенного, чтобы был не похож на Боба из твоего отдела, который рядом с тобой ковыряет в носу, или на Майкла, который вообще похож на идиота. И у тебя с этим, из Интернета, будет ужин при свечах и тому подобное. На самом деле первое свидание всегда было не в ресторане при свечах, а в «Макдоналдсе», с гамбургером и двойной колой. А один придурок попросил меня заплатить и за него тоже. Потому что у него сейчас временные трудности, и не могла бы я купить ему не маленькую порцию картошки, а большую? Нормально?

Хотя однажды был и ресторан при свечах. Но тогда тоже все получилось не слава богу. Ресторан при свечах повторился уже раз десять, а он все не спал со мной. Я спросила, почему он не проявляет ко мне вообще никакого интереса, спать со мной он собирается или вообще как?.. В ответ он пригрозил подать на меня в суд за то, что я отношусь к нему как к сексуальному объекту. Ха, вот уж это смешно, я же все-таки юрист. В суд он на меня подаст, как же!

А один мой boyfriend – этот был из лучших, я с ним несколько раз встречалась, – он был активист демократической партии. Я приходила на свидание, а он заставлял меня участвовать в митингах. С тех пор я республиканка.

Цинциннати – небольшой город, и иногда нам с одной моей коллегой из Sales Departmet (я с ней дружила, мы вместе ходили на ленч) попадались одни и те же мужчины. Я ей говорила – Линда, I know him, он храпит во сне. А она отвечала – Polina, don’t worry, я его переворачиваю.

Но я с Максом не потому, что мне осточертели эти придурки американцы. Ну, даже и не потому, что он из Ленинграда, остроумный и все такое. Нормально, по-человечески ухаживал и очень хотел жениться. Не в том дело, что у нас родилась Джулия, хотя он хороший отец. Я не завишу от Макса материально, я достаточно зарабатываю, чтобы вырастить Джулию и дать ей образование. Джулия тоже будет юристом, это самое лучшее.

С Максом я потому, что он… я не умею это объяснить. Он такой же, как я. Он знает, что за все нужно платить. Сам-то не любит платить, но откуда-то знает, что другие платят. Макс бы удивился, если бы знал, что я так сложно думаю. Он считает, что я совсем простая.

– А что у тебя на работе? – спросила я. Андрей начал рассказывать, сначала недоверчиво, потом разошелся, разговорился.

Эта сучка Даша приучила к тому, что его не слушают. Но мне-то правда интересно.

У меня принцип – первый шаг можно сделать самой, а потом нужно взять паузу, и на второе свидание уже должны пригласить меня. Но я не уверена, что Андрей позвонит, так что мне делать, сидеть и ждать, как дуре?!

– Мы завтра увидимся? – спросила я, но Андрей промолчал.

– Давай завтра встретимся, – опять сказала я, но он опять промолчал.

– О’key, тогда послезавтра… Послезавтра тоже не можешь? Ну, о’кей, тогда я тебе сама позвоню.

Главное в принципах – это вовремя от них отказаться. Так мой деда говорил. А то, говорил деда, и принцип свой потеряешь, да тебя еще и пошлют куда подальше. Поэтому я не спросила «когда мы встретимся?», а просто сказала «я тебе сама позвоню».

Даша

25 октября, четверг 

Сегодня вечером Андрей впервые за уже-не-помню-сколько времени принес мне цветы. И мармелад. Мармелад зеленый, как я люблю, цветы – розы, как я не люблю. Он так давно мне ничего не дарил, так что пусть будут розы, все равно, тем более что мармелад – зеленый. Сегодня Андрей был не такой сумрачный, как всегда, а неуклюже нежный – думаю, чувствует себя виноватым за мрачность, семгу, хариуса, футбол.

Иногда бывает, что из прекрасного получается неприятность, вот и сегодня – почему-то из мармелада вышла ссора.

Андрей уселся на кухне и вместо того, чтобы, как обычно, закрыться от меня газетой или включить спортивный канал, зачем-то начал подробно рассказывать, где он сегодня был и что делал. Вообще-то с этим отчетом можно было бы расправиться и побыстрее – зачем мне мелкие подробности его рабочего дня?

– А ты, малыш, что ты сегодня делала? – наконец-то закончив про то, где сегодня был и что делал, спросил он.

Андрей давно уже не спрашивал, что я делала и как вообще мои дела. Наверняка думал – что может быть интересного у такого социально никчемного человека, как я?.. А теперь – вот. Я так и думала – прогулки, концерты и театры с Максимом – это не та измена, которая портит отношения в семье, а, наоборот, правильная измена, полезная, измена, которая улучшает отношения в семье, – вот же розы, а вот мармелад, зеленый. А моя настоящая измена вообще не считается – Андрей про нее не знает, а если чего-то не знаешь, то этого нет, разве не так?

– Ну, малыш, рассказывай, где ты сегодня была, – повторил Андрей.

И тут я подумала – его поведение крайне подозрительно. А что, если он как-нибудь узнал? Что я почти каждый день встречаюсь с Максимом?

Я начала перечислять, где я была, – искусственным голосом, задумываясь и сбиваясь, но в целом довольно бойко:

– с Андрюшечкой в детском саду – была…

– с мамой в Доме книги – была…

– с Мурой в Гостином дворе, туфли и пара свитеров – была…

– с Аленой в магазине «Все для дома» насчет кафеля – была…

– с Ольгой к директору школы – была…

Получалось, что я была там, где всегда, не считая одной маленькой встречи с Максимом. Я просто кое-что прочитала о футуристической книге и хотела ему рассказать, что литографические книги впервые появились в 1910 году, они печатались в типолитографиях В. Рихтера, «Свет». Это было абсолютное новшество, смелый эксперимент, упразднивший типографский набор. Например, в «Заумной книге» нет типографски набранных текстов, это набор литогравюр, а на межгравюрных листах напечатаны «заумные строчки». Это я все прочитала. Мы с Максом посмотрели – да, у него есть эта «Заумная книга». Там написано, например, такое: «Укравший все украдет и ложку но не наоборот», без знаков препинания… А на обложке нарисовано очень миленькое розовое сердце, в центре пуговица от кальсон. «Заумную книгу» особенно ужасно ругали за наглость в оформлении. Представляю, как бесились критики при взгляде на эту пуговицу от кальсон!

А Максим рассказал мне, что отдельно отмечали книжку «Полуживой» с рисунками Ларионова, там некоторые рисунки стилизованы под наскальные изображения эпохи неолита… – у Макса есть «Полуживой»!

Мы с Максом вместе обнаружили кое-что про книжку «Трое». Мы еще раньше обратили внимание, что на обложке книжки «Трое» 1913 года нарисована фигура уходящего человека, а имя одного из авторов, Елены Гуро, отделено огромной запятой от двух других, Хлебникова и Крученых. Мы с Максом думали – почему? Так вот, это грустная история – оказывается, к моменту выхода книги Елена Гуро умерла, поэтому ее так выделили, а Малевич посвятил ее памяти рисунки, очень трогательно.

…Еще мне было интересно посмотреть, есть ли у Макса «Бух лесиный». Там на рисунках разные причудливые звери. Да, у Макса есть «Бух лесиный». У него есть все!

…Даже «Le Futur». Оказывается, эта книжка была конфискована цензурой из-за того, что там неприличные рисунки Ларионова. И «Le Futur» у Макса есть – мы с Максом посмотрели рисунки Ларионова. Действительно, неприличные, очень смешные, жутко талантливые…

…Про «Войну» Розановой было написано, что книжка не имеет аналогий на Западе. Там на обложке коллаж, на серый лист картона наклеены аэропланы, мне не очень понравилось…

…А о «Помаде» Крученых с рисунками Ларионова говорилось, что каждый экземпляр уникален, каждый экземпляр – это не обычная тиражная книжка, а оригинал… В этой книжке иллюстрации, как лубки, раскрашены вручную. На ярко-малиновую обложку наклеен литографский рисунок, рукописные страницы вперемешку с иллюстрациями, на золотых паспарту.

Обо всем этом я не стала рассказывать Андрею, думаю, ему было бы неинтересно. Я говорила про… про все остальное.

У меня немного дрожали руки и бегали глаза, но в целом я приветливо улыбалась и не выглядела как виноватая – каждый может немного запутаться и забыть, вызывали его сегодня к директору школы или он сегодня покупал кафель или же изучал футуристическую книгу. Кстати, в 1932 году отдельные листы из футуристических книг были включены в экспозицию Русского музея, а после выставки книжная графика футуристов исчезла из музейных экспозиций на долгие годы, до 1968 года, когда в Русском музее опять была выставка… Книги футуристов издавались крошечными тиражами, теперь они большая редкость даже в музеях… У Максима не просто уникальная коллекция, а… даже не знаю, как это назвать, – это чудо! Мы с Максом еще раз перелистали каждую книжку – просто сердце замирает!..

– Так что вот – я была в детском саду, в Доме книги, в магазине кафеля… Может быть, я что-нибудь упустила, – дипломатично добавила я.

Это я на всякий случай, потому что Питер, конечно, большой город, но маленький, особенно если ездишь на машине… Когда ходишь пешком, тебя могут и не заметить, а машина у меня большая и всюду стоит… Вдруг Андрей видел мою машину там, где она обычно не бывает? К примеру, у Техноложки, на углу Загородного и Верейской.

Андрей молчал и подозрительно не смотрел на меня.

– А почему ты на меня не смотришь? – спросила я.

Может быть, ему неприятно видеть, как я вру? Может быть, он знает, что я вру? Может быть, он раньше считал, что я никогда не вру, и теперь удивляется?

Андрей взглянул на меня.

– А почему ты на меня смотришь? – спросила я.

Почему он то не смотрит на меня, то смотрит? Неужели ему кажется, что если у человека дрожат руки и бегают глаза, то человек врет?

Ничего подобного, как психолог я точно знаю, первый признак лжи – это когда взгляд направлен налево и вверх, а второй – когда человек почесывает кончик носа. А я стараюсь уверенно смотреть в одну точку – на мармелад.

– Почему ты на меня то смотришь, то не смотришь? Почему ты молчишь? Тебе что, вообще неинтересно, как я живу? – продолжила я, прижимая к себе мармелад как символ любви и согласия.

Это я от страха так спросила. А как бывший доцент я знаю, что вопрос совершенно неправильный. Вопрос, в котором уже заключено обобщение, обвинение, склочность и «я тебе покажу!». Вопрос, на который собеседник может отреагировать только ответной агрессией.

Но Андрей не возразил, не обиделся, не бросился кусаться… И тут я ужасно испугалась, потому что – а где же ответная агрессия? У него была неправильная, непонятная реакция. Он вел себя так, как будто он сам в чем-то передо мной виноват. Но ведь он ни в чем не виноват!

Решила, нужно еще раз проверить, как у него с ответной агрессией. К тому же наступление – лучший способ отвести от себя любые подозрения.

– Ты спрашиваешь просто из вежливости, а на самом деле тебе неинтересно. На самом деле мы все: и я, и Мура, и Андрюшечка, и Лев с Саввой – мы просто мелькаем перед тобой на экране, как персонажи немого кино…

– Персонажи немого кино не воруют сосиски, – возразил Андрей.

А мы, мы что, воруем?! А-а, да, немного, иногда…

Лев Евгеньич с Саввой Игнатьичем под столом доедают его сосиски, ну и что? Сам виноват, ему прекрасно известно, что при виде венских сосисок они теряют человеческий облик.

– Это тебе неинтересна моя работа, – Андрей отложил газету, – это ты спрашиваешь меня из вежливости. Это тебя не волнуют мои проблемы… Это ты целыми днями делаешь неизвестно что!

Меня?!.. Я?!..

Когда человека в чем-нибудь несправедливо обвиняют, он тут же начинает вести себя как виноватый. Если сейчас спросить Льва Евгеньича строгим голосом: «Кто украл котлету?» – он заберется в кресло и даст лапу: «Виноват, извините, просто очень захотелось котлету…» А ведь он совершенно не виноват, он же украл не котлету, а сосиски, но раз уж обвиняют в котлете, приходится в котлете и оправдываться.

Или когда мама говорит мне: «Ты еще не читала Андрюшечке “Тимур и его команда”», – я тут же краснею, беспомощно бормочу виноватым голосом и действительно выгляжу как человек, который еще не читал Андрюшечке «Тимур и его команда». Хотя я и не собираюсь читать «Тимур и его команда», не люблю Гайдара, куда лучше «Кондуит и Швамбрания», заодно и сама перечитаю…

В общем, с психологической точки зрения понятно, почему совершенно невинный человек начинает нервно оправдываться, – потому что обвиняемый становится как бы воплощением направленных на него подозрений.

– Неправда, не из вежливости я спрашиваю тебя, «как дела», не из вежливости!.. – возмутилась я. – А вот ты отвечаешь мне формально! Ты всегда отвечаешь мне одинаково – «нормально». А «нормально» значит, что ты вообще не отвечаешь!.. Такой ответ ты можешь присылать мне на пейджер, электронную почту или путем sms на мой номер телефона…

Андрей печально взглянул в свою тарелку, а потом на меня – так печально, будто это я съела его сосиски.

– Если я не могу дать тебе всего, чего ты хочешь… – сказал он, – тогда…

– Тогда что? – испуганно спросила я. – Тогда что?

– Ничего.

Ну, не то чтобы это было совсем «ничего»… Кое-что он все-таки сказал.

* * *

Я раньше думала, что Андрей – молчаливый герой. Оказывается, не совсем. Оказывается, молчаливый герой может сказать много неприятного – пусть и короткими фразами с большими промежутками. В коротких фразах часто встречались слова «работа», «устал», «ты не понимаешь», а в промежутках – вздохи и сердитые «хмы».

Я тоже кое-что сказала, совсем небольшую речь. В моей речи часто встречались слова «одна», «любовь», «ты не понимаешь», а в промежутках не встречалось ничего, потому что я говорила очень быстро.

Когда я сделала короткую паузу, Андрей сказал что-то очень несправедливое, очень обидное, очень злое, и тогда я…

…Хотя, возможно, это была не я. Это не я сказала: «Зачем жить с человеком, который только работает и ловит рыбу?!», это не я сказала: «Ты не занимаешься ребенком!» И уж точно это не я сказала: «Раз так, я больше не хочу с тобой жить».

А в самом конце своей речи я заплакала. Сделала вид, что плачу от обиды на его слова, что я «лентяйка и плохая мать», а сама плакала от обиды – куда же девались любовь, мармелад и согласие, с которых так хорошо начался сегодняшний вечер? То есть мармелад я съела, а где любовь и согласие?..

– Ты же знаешь, я не выношу слез, – холодно, мрачно, противно сказал Андрей и ушел в кабинет. И сидел там с упрямым лицом – я четыре раза заглядывала, делала вид, что ищу Савву и Льва, чтобы дать им еще по одной сосиске.

Андрей с упрямым лицом спал в кабинете, а я с обиженным лицом не спала в спальне. Думала: я ради него ушла с работы, я ращу детей и зверей, я никогда ему не изменяла, одна маленькая измена не считается, – и что?!

Да!.. Интересно, почему я плохая мать, если Мура в 19 лет уже вовсю лечит людям здоровые зубы, а Андрюшечка в четыре года показывает, как мяукает кошечка и лает собачка, на трех европейских языках?!.

Полина

Сегодня вечером Джулия была со мной, и я взяла ее к Даше. Максим тоже хотел пойти, но Даша, когда я ей позвонила, долго бормотала что-то невнятное про насморк, распухший нос и желание тихо посмотреть телевизор и уснуть. Максим сказал, ему неудобно навязываться больному человеку, но я решила – о’key, тогда мы придем вдвоем с Джулией.

Я хотела увидеть Андрея, но было еще что-то… Ну, кроме возможности лишний раз встретить Андрея. Я не мастер придумывать мотивы своим поступкам, как Макс. Он может объяснить все на свете, а я нет. Я только могу сказать, что меня к ней, к Даше, почему-то тянет.

Мы сидели на кухне, дети играли в комнате, и я рассказывала про работу, которую мне предлагает одна местная фирма. Зарплата по американским меркам небольшая, но для жизни здесь вполне достойная. И это у меня не единственное предложение. Оказалось, что всем нужен корпоративный юрист с американским образованием и опытом.

– Какая ты умница, – горячо сказала Даша, – не то что я…

Даша сказала, что чувствует себя ненужной, бессмысленной, и у нее из-за этого испортились отношения с Андреем. Сказала, что ей самой нужно измениться. Что, может быть, то, что с ними произошло, – это самосбывающееся пророчество. Я не знала такого термина по-русски, хотя я очень интересуюсь психологией.

– Это значит, что я сама все спровоцировала, понимаешь? Испугалась, что я ему неинтересна, что он меня разлюбил. И стала вести себя с ним так, как будто это уже случилось, как будто он действительно меня разлюбил. Обижалась, склочничала, сама его не любила… И ему пришлось вести себя так, как будто все это правда, как будто он меня разлюбил. Это называется «самосбывающееся пророчество». Теперь мне нужно все быстренько вернуть – перестать обижаться, любить его, и тогда…

– О’key, nice… А вдруг у твоего мужа другая женщина? – спросила я.

– Другая?.. Женщина?.. – Даша задумалась на секунду, как будто она не поняла смысла этих слов. – Ну-у… нет, я не думаю, чтобы это могло быть.

Она не думает, чтобы это могло быть!.. Интересно, почему это? Она что, лучше всех?..

– Скажи… а для тебя секс – это… ну, ты всегда получаешь одинаковое удовольствие? – спросила я.

Я, наверное, покраснела, но мне это было важно! Просто со мной никто так не разговаривал, не рассказывал про себя ничего такого личного, вот я и захотела сказать ей в ответ тоже что-нибудь такое, откровенное. И я торопливо добавила:

– У тебя во время секса бывает чувство одиночества? Тревожность? А что ты вообще думаешь про оргазм? С точки зрения теории психоанализа…

– Ничего не думаю про оргазм, – удивилась Даша, – это единственный момент, когда я вообще не думаю, и это самое лучшее… Подумаешь, психоанализ. Одно дело – теория, а совсем другое – ты сама, правда?.. Например, ты согласна с тем, что человек произошел от обезьяны, но ты же не считаешь, что твоя личная бабушка – обезьяна…

– Но психоанализ… ведь в психоанализе говорится, что оргазм…

– Зачем тебе психоанализ? Это как будто во взрослой жизни играть в доктора и показывать друг другу глупости. Важно, что он тебя любит, правда?..

– Кто? – тупо спросила я.

– Максим, конечно.

Пришли дети, и мы больше не говорили ни о чем таком, а говорили с Джулией и Андрюшей.

– Ты умеешь посылать sms? – вдруг невпопад сказала Даша. – Понимаешь, Мурке очень часто нужна новая модель телефона, поэтому старый Мурин телефон достается мне. Но я не успеваю научиться посылать sms. Я напишу, а ты отправишь, хорошо?

Она написала «лю» (сказала, дальше писать лень, и так все понятно), и я послала Андрею sms «лю» с ее телефона.

У меня обычно к каждому человеку одно чувство – нравится или не нравится. Это Макс никогда толком не знает, чего хочет, что он любит, и вечно во всем сомневается, путается во всем. И я стала прямо как Макс, сама не знаю, чего хочу. Ну, в общем, я вдруг очень сильно захотела, чтобы Даша со мной дружила, я уже даже завелась внутри как пружина, – у меня всегда так, если я вдруг очень чего-нибудь захочу.

Но ведь Даша, она не может хотеть со мной дружить. Зачем я ей? Наверное, она специально это делает. Сначала сама рассказывает о себе что-то откровенное, притворяется, что она моя подруга… Этой своей дурацкой откровенностью она как будто завоевывает меня. Это профессиональное, она же все-таки психолог. Это такой метод.

Мне вдруг стало обидно… Она, видите ли, не думает ни о чем во время секса. А я всегда думаю. Ни на секунду не перестаю думать. Обидно… Надо же, у Андрея не может быть другой женщины! Это же какая у человека самоуверенность, я прямо ее возненавидела, с этими ее «лю». Кривляется, сю-сю-сю, – сучка избалованная, вот она кто!..

Обидно, мне было очень обидно. У нее есть все, а у меня опять чего-то нет.