Прочитайте онлайн Хорошее настроение (сборник) | Глава 3

Читать книгу Хорошее настроение (сборник)
3518+1937
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 3

Даша

5 октября, пятница 

Никогда бы не подумала, что с новыми или почти новыми людьми можно не просто подружиться, а так подружиться.

Вот такая примерно сцена всеобщей дружбы повторялась у нас с разными вариациями несколько раз в течение последнего времени.

Андрей Андреич дружит с Юлькой. Юлька – чудная девочка, беленькая, нежненькая, с добрым личиком, соглашается с любыми предложениями. Сейчас Андрей Андреич убеждает ее, что Америки нет, потому что он никогда ее не видел. Юлька кивает, соглашается.

Полина дружит со мной. Полина теперь моя почти подруга. Почти – потому что она сама говорит, что никогда не дружила с «девочками». Я даже немного влюблена в нее – она такая четкая, собранная, жесткая, совсем не плюшевый медведь, как Алена, или нервный трогательный кролик, как Ольга, или тоже какой-нибудь мягкий зверь, как я.

Полина дружит с Андреем. Она может поддержать разговор на любую интересную ему тему. Обсуждает с ним его контракты, фьючерсы, семгу… Сейчас она говорит с ним о какой-то мушке – это для рыбалки. Сколько же она всего знает!.. Знает, к примеру, что хариус очень вкусный малосольный и что хариус идет весной и летом. Может быть, весной они вместе пойдут на очень вкусного малосольного хариуса.

Мура дружит с Максом. Сейчас Мура играет ему на пианино, а он ей. Пианино «Красный Октябрь», на нем училась Мура, почти что дошла до этюдов Черни. Скоро начнет учиться Андрей Андреич. У меня очень музыкальные дети, может быть, они даже будут вместе концертировать, – так трогательно…

– Сыграй что-нибудь, Мура, – просит Максим.

– Лучше сыграйте вы, Максим, – любезно отвечает Мура.

Сначала Максим сыграл «Метель» Свиридова, а потом Мура сыграла и спела «Андрей-воробей, не гоняй голубей, гоняй галочек из-под палочек». Получился настоящий домашний концерт.

Андрей дружит с Юлькой и Андрюшечкой – катает с ними машинки по коридору.

Лев Евгеньич дружит с игрушечным зеленым петухом, думает, что петух съедобный.

Савва Игнатьич дружит с уличным котом – забрался на подоконник и корчит ему рожи.

Теперь кто с кем не дружит.

Мура не дружит с Полиной.

Полина объясняет Муре, что диета south beach очень хорошая и ее легко соблюдать.

– Нужно всегда есть что-нибудь с fiber – как это по-русски? – с отрубями. По этой диете лучше есть булку с маслом, а не просто булку. Первые две недели – вывод углеводов из организма, можно только зеленые овощи. Нельзя напитки с кофеином, нельзя спиртное.

– А сухое вино? – нарочно вредничает Мура. – А суши?

– Нет. Зато ты каждую неделю теряешь по килограмму, – серьезно отвечает Полина.

– Так можно вообще исчезнуть, – возмущается Мура, потрясая младенческим жирком на талии. Полина неодобрительно морщится.

Максим не дружит с Андреем. Максим вежливо улыбается Андрею и смотрит на него с опаской. Андрей вежливо улыбается Максиму и смотрит на него с опаской. Они слишком разные.

Мы с Андрюшечкой недавно водили Льва Евгеньича в клинику при цирке. Лев Евгеньич в этой клинике два раза в год совершает свой туалет – уши, когти, противоблошиная обработка организма. Лев Евгеньич и Андрюшечка любят именно эту клинику, потому что туда ходят цирковые звери и иногда им удается увидеть в приемной обезьяну или настоящую козу. Мне это тоже интересно. Так вот, в тот раз козы не было, и обезьяны тоже, зато был один маленький пудель и один огромный зверь до потолка и с зубами.

– Это у вас как называется? – спросил Андрюшечка хозяина огромного зверя с зубами.

– Это храбрый бордоский дог, – горделиво сказал хозяин.

– А он у вас умеет думать? – дипломатично поинтересовался Андрюшечка, имея в виду, не съест ли этот огромный зверь кого-нибудь из присутствующих в клинике, например его.

– Конечно, – оскорбился хозяин, – он у меня все время думает. Не бойся, он детей не обижает.

– А что он думает про этого пуделя? – убедившись в собственной безопасности, настаивал Андрюша. – А вдруг он у вас сейчас думает «вот – маленький вкусный пудель»?

К чему я это все?.. А-а, да. К тому, что Андрей и Максим не могут дружить, они слишком разные. Как Храбрый Бордоский Дог и Маленький Вкусный Пудель.

8 октября, понедельник 

Вечером – ура! Ура, ура! Мы идем! В ресторан! С Андреем! И его партнером! В «Мопс» на Рубинштейна. «Мопс» – это тайская кухня! Тайскую кухню я не люблю.

Андрей редко берет меня с собой. Не потому, что он с утра до вечера ходит один по ресторанам, а потому, что если ему нужно по работе в ресторан, то он идет без меня. Но сегодня ему нужно по работе в ресторан со мной, потому что его партнер будет с женой.

Что мне надеть? Черное платье с большими карманами будет не слишком нарядно? И кружевные бусы – крупные белые бусы, каждая бусина обернута в черное кружево.

«Мопс» мне не понравился. То есть сам ресторан – мопс как мопс, обычный, и краб в белом вине довольно вкусный, но вот партнер… Он мне не понравился, потому что зачем сорокалетнему партнеру двадцатилетняя жена? Мне обидно не то, что она такая молодая. И не то, что у партнера с ней нежнейшие отношения, а Андрей один раз забыл подать мне меню и два раза забыл дать мне прикурить. И мне не то не понравилось, что жена партнера оказалась моей студенткой. Бывшей, конечно, студенткой. Жена партнера пожаловалась, что на первом курсе я поставила ей тройку по общей психологии, а она знала на четверку. Я сказала – если хочет, она может пересдать прямо сейчас, за крабом в белом вине. Жена партнера отказалась – я так и думала, что на четверку она не знает. Я никогда не занижаю оценки, а наоборот, всегда завышаю, потому что больше всего люблю писать в зачетках «отл» и «хор» и мне лень писать «удовл», на две буквы больше. То есть я не занижаю, а занижала, не завышаю, а завышала… Раньше, до того, как я стала социально никчемным человеком…

И тут Андрей – это было прямо какое-то чудо, – он как будто услышал мои мысли и сказал:

– У Даши теперь пунктик, что она социально никчемная.

Это он про меня. Это у меня пунктик. Это я социально никчемная. Конечно, он только повторил мои слова… Но я же ему это говорила…

– Даша больше не преподает, это уже не подходит ей по возрасту, – сказал Андрей, – иначе она скоро превратится в училку с пучком на голове…

Это тоже про меня. Конечно, он только повторил мои слова, я сама так ему говорила. Но я же ему говорила, я же…

Тем более Андрей сам во всем виноват, а кто же еще?!

Не то чтобы он сказал – уходи с работы и сиди тут у меня на диване, любуйся на свой штамп в паспорте. Не то чтобы он вообще считает, что все высшие учебные заведения нужно закрыть навсегда, а всех преподавателей распустить по домам. Но Андрей относился к моей работе как-то… без должного уважения. С противной снисходительной иронией – да, вот это верное слово. Как будто его деревообрабатывающий завод гораздо важнее моего зачета по психологии на первом курсе… Как будто важность работы как-то связана с тем, сколько человек зарабатывает. Как будто человек с такой зарплатой, как у меня, не имеет право важно сказать «я сегодня занята, у меня работа». Как будто он главный, а я так себе, ерунда. А кто виноват, что преподавателям в нашей стране так мало платят, может быть, я?!

Но я ни за что не хотела бросать работу и даже наняла Андрей Андреичу няню, одну милую девочку-вечерницу, – ей негде было жить, и поэтому она жила у нас. Так что с Андреем Андреичем мы справились все вместе – я, Мура, мама, да и няня иногда помогала, хотя у нее то сессия была, то любовь, то горло болело, – она была с юга и не привыкла к нашему климату. И все очень хорошо сложилось, вот только мама меня часто ругала. Противная Мурища и няня все сваливали на меня: и беспорядок, и сигаретные пачки, и маленькие бутылочки мартини, и свои любовные записки, разбросанные повсюду.

А нам с Андреем даже иногда удавалось встречаться дома тайком, как будто мы не муж и жена, а просто друг друга любим…

Вот только мне все время приходилось врать. Потому что учебное расписание не совпадало с его работой. Например, у меня каникулы, и я могу куда-нибудь поехать, а он не может. Или он вдруг может поехать со мной – в командировку, на рыбалку или еще куда-нибудь, на деловую встречу в другом городе, – а у меня как раз экзамены. Или он вдруг говорит «ну ладно уж, так и быть, пойду сегодня вечером с тобой в театр», а у меня вечерняя лекция.

Вот мне и приходилось врать, что я… ну, когда что. К примеру, за прошлый год я двадцать три раза болела ОРЗ. Наш заведующий кафедрой даже однажды подарил мне мультивитамины, чтобы я повышала иммунитет. В основном я, конечно, врала заведующему кафедрой, но иногда всем остальным. Как-то раз мне даже пришлось просить студентов, чтобы они приняли у меня экзамен досрочно, до сессии, то есть, конечно, я у них, но все равно… В общем, учебный план с Андреем никак не совпадали. Однажды Андрей вдруг сказал: «Малыш, давай поедем гулять в Павловск», – и я так обрадовалась, что забыла про лекцию. Я упоенно прогуливалась по дорожкам, и вдруг меня как огнем обожгло – студенты пришли на лекцию, а я нет! И я начала мысленно метаться в поисках выхода, и мне вдруг пришло в голову: пусть мама напишет мне записку, что у меня болела голова.

И тогда я поняла – все: или университет, или Андрей. Вот до чего он меня довел! Но я все равно не уволилась!

Но почему же я ушла из университета именно теперь, когда все выросли – няня получила диплом, Андрей Андреич отправился в триязычный детский сад, а Мура живет самостоятельно, не считая котлет навынос? Я не знаю…

Думаю, потому, что так часто бывает – человек сдается не когда ему по-настоящему трудно, а потом, просто вдруг – раз, и сдался… как-то так. Андрей сказал – «сиди дома и пиши свои книжки». Вот я и ушла и стала социально никчемным человеком…

Ночью я спросила Андрея – как ты мог?

– Не спи, я тебе быстро скажу, – торопливо, чтобы он не заснул, сказала я, – как ты мог так меня обидеть? Сказать про мой возраст? Про социальную никчемность? Это же такие интимные вещи… Я только тебе это говорила, а ты… Я бы никогда не стала обсуждать с кем-то чужим твои проблемы… если бы ты когда-нибудь ими со мной поделился. Тем более ты сказал все это при моей студентке, мне было так неприятно! Мне было очень неприятно, даже больно, я чувствовала себя, словно я – это не я, а стекло, и ты меня царапаешь, ведешь по мне железкой…

– Извини, малыш, где я тебя поцарапал? Я не специально, – засыпая, сказал Андрей.

Ох… Андрей не виноват. Это просто такая болезнь. Болезнь алекситимия, чаще встречается у мужчин, чем у женщин, заключается в том, что человек не способен выражать свои эмоции и не понимает чужих. Человек, страдающий от алекситимии, не понимает разницы – принести своей жене мармелад в знак любви или выдать ей деньги на хозяйство, чтобы она сама купила мармелад… он также может не моргнув глазом сказать «она социально никчемная» и как ни в чем не бывало продолжать есть краба в белом вине. Может заснуть, не поняв, как мне больно и обидно. Такая болезнь, такие симптомы, ничего не поделаешь.

Странно бывает – ждешь чего-нибудь как праздника, надеваешь кружевные бусы, а потом плачешь один в ночи, как одинокий краб… Краб в белом вине был вкусный, но я больше люблю белое вино отдельно от краба, а краба вовсе не люблю. Я его выбрала, потому что это было «блюдо на двоих», а блюдо на двоих подчеркивает особенную близость…

9 октября, вторник 

Если мне нужно что-нибудь узнать, я всегда обращаюсь к специалистам. На этот раз мне нужно было узнать – когда моя студентка ест со мной краба в белом вине в качестве жены партнера, это плохо или не очень?

Я позвонила Ольге – она же закончила филфак, поэтому может привести мне литературные примеры на все случаи жизни. Я очень люблю литературные примеры на мои случаи жизни – сразу понимаешь, что все сюжеты уже когда-то с кем-то случались и все как-нибудь образуется.

У Ольги долго было занято. Потом оказалось, что Ольга в это время сама мне звонила, а у меня было занято, потому что я звонила ей.

– У меня к тебе вопрос, – сказала Ольга, – чур, я первая!

– Нет, у меня к тебе вопрос, чур, я первая! – заторопилась я. – Если моя студентка ест со мной краба в белом вине, то что? Можешь привести мне литературный пример?

– Сформулируй точнее, – строгим учительским голосом потребовала Ольга.

Я сформулировала точнее:

– Если вдруг обнаруживаешь, что твоя студентка оказывается женой партнера, то что?.. Нет, ну почему я не умею формулировать?.. На свете и без нее так много молодых красивых женщин, а наши мужья (я говорю чисто теоретически), они же видят, что она настолько моложе меня, что годится мне в студентки, а сама уже жена партнера? И у них, наверное, возникают мысли – что, может, им тоже нужна совсем юная женщина, а они как дураки с нами… И желания… тоже возникают. Теперь поняла? Можешь привести мне литературный пример? Чтобы я знала, что мне об этом думать?

– Могу из старославянской литературы, – важно сказала Ольга, – вот, пожалуйста, «Житие» протопопа Аввакума. Там одна женщина плыла на судне по Оке. И один человек на этом судне имел помысел от лукавого беса – он ее вожделел. И когда эта женщина уразумела, что он ее вожделеет, она велела ему: «Зачерпни воду с левого борта и испей. А потом с правого. Равна ли вода есть?» Он говорит – нет никакой разницы. Тогда она ему объяснила, что так же и с женщинами. Что едино существо женское есть. Между женщинами разницы нет – если без любви. А если есть любовь, то появляется эта очень большая разница и тогда, кроме любимой женщины, больше никто не нужен, никакая студентка. А возраст здесь вообще ни при чем. Поняла?

Мысль, конечно, очень красивая и жизнеутверждающая, но… кого Ольга имеет в виду? Того протопопа Аввакума, который был самый главный раскольник, не принял церковные реформы патриарха Никона?.. Спросить неудобно, она уверена, что я знаю… но если это тот протопоп Аввакум, о котором я думаю, то он мне не подходит!.. Тот протопоп Аввакум, о котором я думаю, был очень строгий и далекий от реальной жизни человек. Он проповедовал безгрешную жизнь и всякие правила поведения, которые делают людей чище, – всюду, где он встречал людей, он им обязательно проповедовал. На первый взгляд это хорошо, но только на первый, потому что он чересчур своими проповедями увлекался, а это уже плохо. Например, он стал протопопом одного небольшого городка, где люди до него жили пусть немного в грехе, но зато нормально и весело, – мужчины играли в карты, мылись вместе с женщинами в бане, а некоторые пары жили невенчанными. И этим горожанам ни дня не было от него покоя, он их все время обличал, воспитывал и наказывал, – он был очень принципиальный человек, совсем нетерпимый к людским порокам. И что же – эти бедные горожане, у которых вообще уже не осталось никаких радостей жизни, выдержали всего месяца два, а потом взяли и выгнали его из городка… Потом он тоже был очень принципиальным, требовал обратной реформы церкви и ни за что пошел на компромисс со своими убеждениями… Но, по-моему, такой своей принципиальностью он подавал людям плохой пример, потому что из-за него люди сотнями приносили себя в жертву старой вере, сжигали себя в скитах вместе с детьми… ужас! И все это – для того, чтобы креститься двумя пальцами, а не тремя, да еще произносить «аллилуйя» дважды, а не трижды… ох, нет, мне этот литературный пример не подходит!.. и я все равно буду переживать из-за моей студентки, вот.

– Ты все поняла? – покровительственно спросила Ольга.

– Да, но…

– Никаких «но»! Что бы ты без меня делала, даже страшно себе представить. Теперь у меня к тебе вопрос. Вернее, не вопрос, а завтра в три часа.

– К директору или к завучу? – спросила я.

– А?.. – рассеянно спросила Ольга. – К директору. Нас с тобой вызвали к директору. Антон и еще мальчики курили на территории школы.

– Ну и что? – удивилась я. – Скажем, что больше не будем, и делу конец. Хочешь, я прямо сейчас позвоню директору и скажу, что больше никогда не буду курить? Подумаешь, проблема.

Оказалось, проблема есть. Курили на территории школы, во дворе, направо у помойки, – втроем. И поймали всех вместе – мальчиков и Антона. Все мальчики написали объяснительную записку, что они больше никогда не будут. Все, кроме нашего. А наш мальчик написал, что он хочет увидеть своими глазами закон, в котором сказано, что директору школы можно курить во дворе, направо у помойки, а Антону нет, нельзя.

– Тогда… – задумалась я, – тогда мы скажем – он у нас очень живой ребенок и хочет быть юристом, поэтому интересуется различными законами… Скажем, что он пойдет учиться на юридический.

– Ах вот ты как со мной, – обиделась Ольга, – ты, наверное, хочешь, чтобы у меня был инфаркт? Никакого юридического! Антон пойдет на филфак.

А все потому, что Ольга три года подряд поступала на филфак. Три года недобирала баллов и наконец поступила на вечерний. Училась на вечернем и работала секретарем в деканате филфака. Поэтому ей кажется, что на земле нет места лучше, чем филологический факультет нашего питерского университета.

Поздно вечером опять позвонила Ольга.

– Произошло ужасное.

– Антоша? – испугалась я.

– Нет, я. Что-то с головой… Ужасно, ужасно, – твердила Ольга, – ужасно, ужасно…

У Ольги бывают мигрени, тогда она целый день лежит в темной комнате совершенно одна с головой под одеялом.

– Мне приехать? Я сейчас, я уже одеваюсь…

– Боже мой, боже мой… С головой что-то ужасное!.. Я все перепутала. Пересказала тебе не «Житие» протопопа Аввакума, а «Повесть о Петре и Февронии». Это была Святая Феврония, жена князя Петра, это она плыла на судне по Оке…

– Ох… ну хорошо, ну успокойся… А можно я тогда не приеду?

– Можно. Повтори – «Повесть о Петре и Февронии», 1547 год.

…Хорошо, что это не протопоп Аввакум, которому я не доверяю, а Святая Феврония. Тогда этот литературный пример мне подходит и я могу больше не переживать из-за своей студентки. Надеюсь, что Андрей тоже понимает, что едино существо женское есть, что все дело в любви, и любимая женщина может быть вообще древней старухой, и что ему никто не нужен, кроме меня.

Полина

Завод находится рядом с нашим домом, за Витебским вокзалом.

В мой первый день на заводе у меня был шок. Мне казалось, что здесь, в Петербурге, повсюду такая новая нарядная жизнь, на каждом шагу «мерседесы» и бутики. Так, да не так! На заводе, за проходной, совсем другая жизнь, там загаженная территория, убогие строения, свалки мусора. Как будто дома, как будто двадцать лет назад.

В моем кабинете нет компьютера! Секретарша директора долго и нудно спрашивала, какой именно компьютер мне нужен. Когда я сказала какой, оказалось, что «можно» только тот, который у них есть, стоит на шкафу.

Еще секретарша подробно выясняла, какой мне нужен мобильный телефон. Я думала, он у них тоже лежит на шкафу, но мне дали каталоги. Очевидно, мобильный телефон – это у них самый главный предмет престижа. Я сказала – мне любой.

– Да вы что, Полина Никитична? Нужно выбрать. А какой вам в нем нужен фотоаппарат?..

– Мне нужно, чтобы телефон звонил, и все.

Дура-секретарша предложила заказать по каталогу ручки и другую канцелярию, скрепки…

– Ой, самое главное забыли, – вскричала она, – мы же вам чайник не купили!

Я удивилась, и она удивилась, что я такая глупая и не понимаю, почему чайник самое главное.

– Как можно работать без чайника!.. Кстати, вам повезло! Тут от прежнего владельца остались дивные чашечки.

Чашечки щербатые, в цветочек, как дома.

– Спасибо.

– Да, самое главное. Продовольственный ларек работает три часа, с двенадцати до трех. Там печенье, чай, вафли. По сниженным ценам.

Когда я собиралась в Россию, я специально прочитала несколько экономических детективов. Так вот, у меня дальше все было как в экономическом детективе. Директора я так и не увидела, и юриста тоже. Зато ко мне пришел главный инженер, как будто тайком, оглядываясь. Жаловался на директора. Сказал «на него есть уголовное дело, он это скрывает… так что вы, лапочка, лучше имейте дело со мной».

В течение первой недели директор и юрист так и не появились. Почему в рабочее время никого нет?

Ко мне в кабинет все время заглядывали разные люди, представлялись специалистами. Предлагали помочь осмотреться. Также предлагали показать город, свозить в Пушкин, в Павловск, сходить вечером в ресторан. Я записывала все фамилии и должности, а они подозрительно спрашивали – зачем вы меня записываете?

На заводе два женских туалета на все здание, один на втором этаже, другой на пятом. Унитазы без стульчаков, из крана течет ржавая вода.

В одном туалете (на втором этаже) я увидела объявление: «Уважаемые дамы, дирекция нашего завода устраивает выездную торговлю женским трикотажем в актовом зале». Я поднялась из любопытства. В актовом зале были развешены коричневые чулки в резинку, панталоны трех видов: фиолетовые, розовые и серые с начесом за 18 рублей и носки без резинки за три рубля. Это все было из Белоруссии. Интересно, из какого города? Я посмотрела бирки – из какого города, не написано.

В столовой на первом этаже алюминиевые вилки, ножей нет. А вот пахнет потрясающе! Котлеты с пюре и кусочками соленого огурца, как в детстве. И шпроты, я вообще полжизни не ела шпроты!

Я каждый день беру себе тарелочку с кабачковой икрой и шпроты. В Цинциннати нет кабачковой икры. Видели бы меня мои американские коллеги в этой столовой, вот бы они посмеялись! Я в корпоративном костюме, на каблуках, с тарелкой шпрот и алюминиевой вилкой.

За все это время, что я здесь, мне удалось увидеть директора всего один раз, на совещании, в субботу, в 8 утра. Директор завода, Виктор Иванович, в мятом костюме, несвежей рубашке, немодный галстук, хамоватые манеры. Он точно убежден, что завод – его личная собственность. В общем, директор как директор, наверное, у них все такие.

Почему они проводят совещание в субботу в восемь утра? Это для меня загадка.

На совещание пришли мужики в костюмах и галстуках, на вид все с перепоя, с остекленевшими глазами. Это была рабочая группа для обсуждения нашего контракта!

Когда я делаю контракт в Америке и мне не хватает технической или коммерческой информации, я запрашиваю ее заранее в отделах. А тут всех собрали сидеть. Каждому раздали экземпляр контракта на английском. Английский, кроме меня, никто не знает. Переводчик не пришел. Посидели с мужиками, познакомились. Совещание закончилось обедом с коньяком. Зачем все это было?.. Максим сказал, что все это – таинственная советская душа.

Я изучаю документы, это займет еще некоторое время. Странно, что больше пока ничего не происходит. Неужели тут все так медленно делается? Как все это дико после Америки… Максим говорит, чтобы я не обольщалась понапрасну, что мой стопроцентный бонус достанется мне не стопроцентно. Ему хорошо шутить, сам-то он ничего не делает, отвезет Юльку к родителям и шляется без дела по городу…

Даша

15 октября, понедельник 

Максим – человек-праздник, даже в понедельник.

Тогда, давно, я влюбилась в него за то, что он был человек-праздник и с ним все было – праздник. Он говорил: «Сейчас мы пойдем в корпус Бенуа, мне очень срочно, прямо сейчас, нужно взглянуть на кустодиевскую купчиху, – у нее такие чудные толстые локти»… Или – «Я должен немедленно послушать “Бранденбургский концерт № 3”». Я тоже люблю Кустодиева и купчихины толстые щеки, но я никогда не замечала ее локти, и почему «очень срочно, прямо сейчас»? И Бранденбургские концерты я люблю, но почему «немедленно» и именно номер три?..

Мы с Максимом бродили-бродили и забрели во двор Мраморного дворца. Максиму нужно было очень срочно, немедленно, взглянуть на памятник Александру Третьему. Который «во дворе стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте идиот».

– А ты знаешь, что в царской России можно было поменять фамилию только с разрешения царя? – спросил Максим. – А знаешь, что однажды к Александру Третьему с просьбой переменить фамилию обратился купец с фамилией Семижопкин?.. А Александр Третий написал на прошении: «Сбавить две». И купец стал Пятижопкиным.

– Ты врешь? – засмеялась я. – Ты точно врешь для красного словца. Ты это сам только что придумал.

– Не вру. Он вообще был большой шутник. Однажды какой-то предводитель дворянства изнасиловал шестнадцатилетнюю девушку, и дело поступило к царю. Резолюция Александра Третьего была знаешь какая? Вот ты бы что написала?

– Если бы я была царем? – уточнила я. – Ну… я бы написала «некрасиво» или просто «фу!».

– Это потому, что ты не царь и даже не мужчина. А вот Александр Третий написал: «Звучит ободряюще».

Максим – роковой интеллектуал.

Бывают мужчины-интеллектуалы, они почему-то всегда худенькие, небольшого роста, в очках. И при взгляде на них думаешь: сейчас тебе расскажут что-нибудь интересное про Александра Третьего, будут читать стихи, возникнет духовное соединение и так далее… А вот о сексе совсем не думаешь… нет, ну если потом выходишь за них замуж, это уже как-то само собой получается, но чтобы сразу же, с первого взгляда покраснеть, побледнеть, сладко замереть и подумать: «А как это будет, если… ох…» – это нет…

Еще бывают мужчины – брутальные роковые красавцы, с ними как раз можно покраснеть, побледнеть, замереть, как в детской игре «Замри!»… правда, роковые красавцы отчего-то почти всегда глуповатые, поэтому очень быстро отмираешь, как после команды «отомри!».

Максим нисколько не брутальный, а худенький, небольшого роста и в очках, но он – роковой. Роковой интеллектуал. Это очень редкий вид мужчин, можно даже сказать, это штучный товар. У Максима всегда было много девушек, и все они его любили и никогда не бросали. Максим их всегда сам бросал. Они ему быстро надоедали. Получалось всегда одинаково: он у девушки все время был-был, и вдруг девушка обнаруживала, что его уже нет. Приглядывалась повнимательнее, – оказывается, его у нее уже давно нет.

И я влюбилась в него и подумала… Очень хорошо помню, что я тогда думала: Максим не виноват, что он такой Дон Жуан. Он просто не может никого полюбить, в точности как Дон Жуан. Поэтому он так часто меняет девушек – ищет свою любимую. И еще я думала: а вот меня он полюбит. Вообще-то каждая девушка Дон Жуана на это надеялась, что уж она-то не такая, как все, уж ее-то Дон Жуан полюбит!.. Но нет. Дон Жуан никого не полюбил, и Максим меня тоже не полюбил.

Вообще-то он первый начал. Максим вдруг начал за мной ухаживать, так настойчиво клубился вокруг меня, что, куда ни повернись, всюду был он. И это было очень красиво. Нет, не в смысле обычного ухаживания – цветы, или рестораны, или еще какие-нибудь пошлые глупости. Мне кажется, у него на это и денег-то не было. Он где-то работал – думаю, инженером, потому что я никогда ничего не слышала про его работу.

Максим просто был – всегда. Я просыпалась, а он уже звонил и спрашивал голосом кота Матроскина из мультфильма: «Сколько тебе сосисок сварить на завтрак, две или три?», а я удивлялась: «Ты что, рядом, ты сейчас придешь?», а он говорил: «Я мысленно приду. Мысленно сварю тебе сосиски, мысленно принесу в постель, а ты их мысленно съешь. Так сколько тебе сосисок, две или три?»

Или – «Даша, у меня есть для тебя подарок, картина. «Святой Себастьян». Даже два «Святых Себастьяна», Тициана и Рубенса. Идем скорей в Эрмитаж».

Или… ну, в общем, понятно, что Максим – это самое лучшее, что может быть в мире для поболтать и посмеяться и почувствовать, что ты есть. Максим как-то умеет показать, что ты – единственная. Единственная на свете, для кого расцветают все эти цветы остроумия, для кого Рубенс, Тициан и мысленные сосиски. Как будто мне сделали подарок, разрисовали серо-бурый мир яркими красками. Во всяком случае, я именно так чувствовала.

В общем, все это было прекрасно и особенно, потому что Максим – прекрасный и особенный человек. У него не такое внутреннее устройство, как у других. И общение с ним делает другого человека богаче – звучит по-дурацки, как в газете, но это правда!

Разве кто-нибудь, кроме Макса, может вдруг остановиться и сказать:

– Быстро посмотри на небо!

– И что?

– Смотри. Долго смотри.

Смотришь, долго смотришь, и больше не спрашиваешь: «И что?»

А расстались мы из-за того, что он не дал мне варенья.

Это не анекдот, а правдивая история. Варенье было вишневое, без косточек. Я утром встала – это было у него дома, – вышла на кухню, а Макс уже там завтракал, ел творог с вареньем. Он сказал: «Садись, ешь творог. А варенья у меня мало, оно уже почти закончилось». И убрал варенье в холодильник. Вишневое варенье без косточек.

И я поняла, ну, догадалась просто – раз он не дал мне варенья, значит, я не та единственная, кого он ждет. Нет, ну мы, конечно, остались друзьями, близкими людьми, но уже не на основе общего завтрака, вишневого варенья и других интимных вещей.

Это и есть самая моя унизительная история, потому что я тоже очень люблю вишневое варенье без косточек, и еще потому, что я дура, – думала, что я для него особенная, а была как все.

Ну а теперь вот он, Максим, – забытый роман.

Забытый роман – это очень хорошая вещь. С одной стороны, вы встречаетесь как старые друзья и вам не нужно друг у друга узнавать – как учишься, чем увлекаешься, кто твои мама и папа. С другой стороны, перед вами хорошо забытое старое, а значит, новое. То есть передо мной совершенно новый хорошо забытый человек.

Максим обнял меня, по-дружески, и нежно прижал к себе, тоже по-дружески, но я все равно немного смутилась.

– Ну, а как ты вообще? – неопределенно спросила я и уточнила: – Я имею в виду вообще…

– Я? Я, как всегда, умный, сексуально полноценный член общества, – сказал Максим, – полностью овладел техникой жизни. Это просто – отбрасываешь все лишнее и воспринимаешь жизнь как шутку… Даша, пойдем еще куда-нибудь, например ко мне? Полина на работе, Юлька у родителей.

– Ты с ума сошел! Нет, я домой. Андрей скоро придет, и мы… – сказала я, – лучше скажи, что ты здесь, в Питере, будешь делать?

– Я точно знаю, чего я не буду делать. Я в своем НИИ десять лет «от дзинь до блям» просидел, потом в Америке «from 9 till 5» – то же самое! Все, не бу-ду. Лучше вообще не жить, чем «from 9 till 5» работать.

Максим объяснил мне, что Америка – страна перемены участи. Вдруг говоришь «не буду» и выбираешь совсем другую, новую жизнь, и это нормально.

– Так что я сейчас поступаю как истинный америкос. Выбираю другую, новую жизнь, – весело сказал он. – Даша, пойдем ко мне.

– Не могу. Андрей скоро придет, и мы…

– Что вы? Пойдете в кино на «Шрек-3»?

Это намек. Максим намекает, что Андрей не такой интеллектуал, как он.

– Ты удачно вышла замуж, – невинно улыбнулся Максим, – твой Андрей – великолепный мужской экземпляр, жгучий брюнет, капитан дальнего плавания… А читать он умеет? Или у него только две извилины: одна для бизнеса, а другой он ловит рыбу? А он бы больше тебя любил, если бы ты была рыбой? Семгой или этим… хариусом? А ты никогда не жалеешь, что теперь всю жизнь будешь спать только с ним? А со мной больше никогда не будешь?

– Он не брюнет, – запальчиво возразила я, – и не капитан дальнего плавания, и не великолепный мужской экземпляр, и… и он очень хорошо умеет читать.

Макс обнял меня крепче, улыбнулся и продекламировал:

Я верю, любовь, еще сбудешься ты.Природа не терпитНи в чем пустоты.

Я не стала спрашивать, что сбудется, какая любовь, почему пустота и чьи это стихи. Думаю, его или другого питерского поэта – Олега Григорьева.

19 октября, пятница 

Это уже становится нашей доброй семейной традицией – ссора накануне субботы.

– Я хочу… разве я так много хочу? Пошуршать листиками в Павловске, послушать Баха в Малом зале филармонии и… и все. Почему ты на все говоришь «нет»?

– Погулять – нет, в Павловске – нет, Бах – нет.

– А что «да»?

– Только не в филармонию, – не отрываясь от телевизора, сказал Андрей, – я уже там недавно с тобой спал.

Это игра слов – он имеет в виду, что он уже там был со мной, и уже спал в кресле, и уже чуть не свалился в проход.

– Но в прошлый раз был не Бах, а Брамс и Шуберт, – возразила я.

– Даже не знаю, что лучше… Под Брамса засыпаешь сразу, но спишь неглубоко, а под Шуберта засыпаешь не сразу, но сон очень глубокий, – мрачно пошутил Андрей.

Все-таки ужасно быть таким… таким… не любить музыку.

– Тогда, может быть, пойдем в кино?

– Нет.

– В кино, – повторила я, думала, может быть, он не расслышал.

Андрей щелкнул пультом от телевизора.

– Не видишь, что ли, футбол!

Минут через пять Андрей спросил:

– В кино на что?

Прочитала вслух «Афишу», подробно про все фильмы.

– Нет.

– Что «нет»?!

– Все – нет.

Но… что тогда «да»? Футбол по телевизору?.. Неужели Максим был прав? Сейчас проверим.

– Может быть, ты хочешь посмотреть «Шрек-3»?

Молчание.

…Какой скучный сюжет у меня на кухне – незамысловатая мелодрама из жизни новых русских.

Действующие лица:

• муж – предприниматель (не олигарх, не представитель криминальных структур). Предприниматель с честным усталым лицом, пренебрегает своими светскими обязанностями и членораздельной речью;

• жена – домохозяйка (не дура, с высшим образованием, когда-то работала и была человеком).

Домохозяйка, не удовлетворенная жизнью, всегда сидит в вечернем платье. Ждет, что муж, уставший от своего предпринимательства, быстренько наденет фрак и пойдет с ней по ее культурным делам: рауты, презентации, суаре, журфиксы, «Шрек-3»…

В ответ на ее претензии предприниматель бессильно издает напоминающие человеческую речь звуки…

И так далее, а также измена назло с последующим развалом семьи.

Возможный финал (см. сериал по первому каналу, а также пьесы Арбузова, Ибсена и разных других писателей):

• домохозяйке уехать на Север, там стать врачом и спасти кого-нибудь или всех;

• кукольный дом должен быть разрушен…

• графиня с изменившимся лицом бежит к пруду.

Никуда мы не пошли, потому что футбол, потом баскетбол, потом теннис, опять футбол…

…К вечеру я как будто листок из тетрадки в клеточку. Каждая клеточка заполнена – ужин Андрюшечке, ужин зверям, ванну Андрюшечке, ужин Андрею, прогулка с Львом Евгеньичем, вечерний звонок Алене, Ольге…

…Футбол знаете, когда закончился? Я, например, не знаю, я уже спала. Когда немного поплачешь перед сном, лучше засыпаешь… Не знаю, почему я так плакала.

Вообще-то знаю. Потому что Максим ходит в филармонию. Потому что он ходит с Юлькой в Эрмитаж (уже два раза был), а Андрей с Андрюшечкой нет. Потому что Максим любит Полину – никого не любил, и меня не любил, а ее любит.

А меня никто не любит.

Звучит по-детски, да? Ну и пусть. У всех, у каждого взрослого, бывают такие мысли, только они не признаются, а я призналась, – может человек хотя бы один раз написать в своем личном дневнике чистую правду?.. Я плачу потому, что меня никто не любит.

20 октября, суббота 

Как всегда по субботам, я одна. А ведь одиночество, остракизм, изгнание всегда считались еще более страшным наказанием, чем даже смертная казнь.

Меня утешает только любовь. Что вокруг меня одна любовь. Вот сухое перечисление чужих романов, не моих.

У мамы роман с каким-то молодым человеком немного постарше ее. Познакомились в библиотеке, сегодня вдвоем читают Андрюшечке «Евгения Онегина», избранные места.

У Андрюшечки роман с Юлькой, он собирается на ней жениться по расчету – ему хочется посмотреть, вдруг Америка все-таки есть.

У Алены роман с Никитой. Алена говорит, что строительство дачи в Испании очень их объединило, еще больше, чем раньше. Мы вместе строим дачи в Испании, у них еще ничего не построено, и у нас тоже. Но почему же они упоенно выбирают мебель, а Андрей даже не хочет обсудить со мной проект дома?

У Ольги роман с девочкой из соседней школы. То есть не у нее самой, а у Антона, но это все равно. Антон уходил утром с портфелем, но не был в школе. Ольга говорила: «Антоша явно бывает на уроках, но где?» Теперь понятно – он обучался в соседней школе. Ольга говорит, что девочка очень хорошенькая, но не такая хорошенькая, как Антон.

У Андрея роман с семгой – уехал на рыбалку.

Не говоря уж про Муру, – у Муры пять-шесть романов.

А я?

А я?!..

Вокруг меня одна любовь, а я-а-а?!!!

Но где же мне найти любовь – в бутике, в косметическом салоне, в бассейне? В бассейне, наверное, можно.

Максим

До седьмого класса мы жили в коммуналке на Английском проспекте, около площади Тургенева, – в Коломне. Отсюда переехали в отдельную квартиру, на Верейскую. Коломна очень странный район – это старый красивый центр, но какой-то заброшенный, и питерцы, которые не живут в Коломне, бывают здесь реже, чем, к примеру, в Москве.

Не могу сказать, что меня повлекла сюда ностальгия по нашей коммуналке, но все же любопытно, почувствую ли я себя маленьким мальчиком, всколыхнутся ли во мне детские эмоции?.. Ох, и сентиментальный же я старикашка!..

Здесь, в двух шагах от Невы, у площади Тургенева, по-прежнему тихий околоток, где идет своя тихая отдельная околоточная жизнь, равнодушная к остальному городу и даже, кажется, ко времени и эпохе. И мы с Дашей словно вдруг перенеслись в детство, в туманно-серый мир семидесятых…

Магазин типа сельпо. Синеватые мужики стоят у пивного ларька, кажется, что они так и стоят здесь с семидесятых годов. Похоже, что все тут свои, все всех знают. Некоторые люди в тапках – вышли купить курицу, яблоки, сигареты. Они, наверное, до сих пор курят «Родопи» или «ТУ-134»… Здесь все законсервировалось, как бычки в томате.

Вот во дворе наша школа, вот мой дом, а вот в этом доме жил мой лучший друг Серега. Он стал еще более облезлым – не Серега, конечно, а этот дом начала XIX века, бывший имперский красавец, после революции превращенный в Воронью слободку… Серегина мать, не помню, как ее звали… она называла этот дом «коммунальный дворец». Серега жил на последнем этаже, из их комнаты был ход на чердак.

…Потом, после Коломны, у меня уже никогда не было друзей, которых я называл бы Серега, или Андрюха, или Петюня… Да и меня потом уже никто не называл «Максыч».

– Максыч, это ты, что ли? – нерешительно спросил меня мужик в синей шапке; кажется, их называли «петушок». – А я тебя сразу узнал, по походке, и думаю – ка-акие люди тут у нас!..

Фантастика!.. Недаром эти места славятся своей мистической силой. Серега, собственной персоной, – материализовался прямо из моих мыслей! Не тот, конечно, мальчишка, с которым мы лазили на чердак, а полноватый мужик с отекшими глазами и оплывшим лицом. Как это все-таки неприятно!

Нет ничего хуже, чем старые школьные друзья! Старым школьным друзьям, особенно таким, как Серега, лучше оставаться в воспоминаниях, а не материализоваться из мыслей, не хлопать тебя по плечу небезупречно чистыми руками. Все эти ностальгические встречи только травмируют… наводят на мысль о возрасте, импотенции, лысине, болезни Альцгеймера и прочей бренности жизни.

Сереге можно дать и сорок, и пятьдесят… Вот дурацкая встреча, теперь я буду думать – неужели мы с ним ровесники?.. Не нужно мне было сюда идти… Сейчас я начну хлопать его по плечу, бормотать «ах, сколько лет, сколько зим», кивать головой, как китайский болванчик с приклеенной улыбкой, и мечтать провалиться на месте, потому что мне с ним решительно не о чем говорить…

Серега суетился и радовался. Не отходя от нас, буквально придерживая меня рукой, чтобы я никуда не делся, купил в ларьке вино – зайти к нему выпить за встречу. Я отказывался, ссылался на занятость, на деловую встречу, на плохую погоду, на хорошую погоду…

– Конечно, зайдем, конечно, выпьем за встречу… – так радостно сказала Даша, как будто Серега был ее школьным дружком, как будто это они гоняли в футбол на пустыре и облазили вместе все окрестные чердаки. Даша удивительным образом не чувствует социальной дистанции, ведь между нами и этим оплывшим мужиком, моим бывшим Серегой, не просто целая жизнь, между нами – галактики, мегамиры…

…Жутчайшая лестница, последний этаж… В квартире все то же – я вспомнил этот узкий длинный коридор, ванну в стене. Да-да, именно, не ванная комната, а ванна… Дверь в стене раздвигается, как в купе, и в нише облупившаяся ванна с кокетливой розовой занавеской. То есть тогда была розовая, сейчас голубая.

Комната – я узнал свое ощущение от нее, словно и не прошло двадцати с лишним лет. Очевидно, в ней не раз делали ремонт и меняли мебель, но это все то же затхлое коммунальное жилье. Я очень брезглив к чужому быту, тем более к такому убогому, но пришлось все же расположиться на диване, мысленно закрыв глаза на несвежую обивку, засаленные подлокотники, фу… Хорошо еще, что Серега не предложил нам разуться, этого я бы не вынес… Мне хотелось в туалет, но пришлось терпеть – уж лучше мучиться, чем воспользоваться коммунальным сортиром… О господи, зачем я тут?! Благие намерения всегда приводят к гадости.

– Как тетя Галя? – спросил я. Нужно же было о чем-то говорить. Боже мой, мне удалось вспомнить ее имя, какая же чепуха бессмысленно хранится у меня в памяти…

Тетя Галя, Серегина мать, умерла шесть лет назад от какой-то странной болезни. Серегина жена за ней ухаживала и тоже умерла. Новая Серегина жена болеет, врачи не знают, что с ней… Это прямо Хармс какой-то – все умерли или хотя бы заболели… Почему эти люди не могут заболеть тривиальной ангиной и выздороветь, почему у них всегда таинственные болезни и врачи никогда не знают, что с ними? Почему эти люди живут так некрасиво, убого?.. Думаю, ответ прост: вот такие уж они люди, так себе люди…

Серега, во всяком случае, выглядел довольным. Сообщил, что у него все нормально, устроился на очень хорошую работу – на своем микроавтобусе возит туристов в аэропорт Хельсинки, а там встречает из рейсов и везет обратно в Питер. Машина немного барахлит, но пока нет денег поменять, а в общем, на жизнь не жалуется… Господи, зачем я здесь?!

– Ты не думай, у нас интеллигентные люди работают, один есть с университетским дипломом, к тому же артист не хуже, чем в сериалах, – похвастался Серега, – дружок мой, мы с ним иногда вместе ездим…

…Зачем я здесь?! Лучше бы он остался в моей памяти мальчишкой, чем этим опущенным жизнью мудаком…

– Нас скоро расселят, одному новому русскому прижглось весь этаж купить вместе с чердаком, а на чердаке мансарду сделать, – сказал Серега, – я последний в квартире остался. Дольше всех упирался, зато выбил за свою комнату двухкомнатную квартиру на Гражданке… Теперь заживем!.. А что? Я право имею! Мать говорила, раньше вся квартира нам принадлежала…

А ведь он был интересный мальчишка, живой, остроумный, и вот, ничего не осталось, кроме жалкого гонора нищих, – упирался, выбил квартиру…

– Ну, фу-ты ну-ты, американец! У меня племянничек из детского сада знаешь, какую песню принес? – спросил Серега, хихикнул в кулак и запел на мотив детской песни: – «Может, мы Америку взорвали зря, сбросили пятнадцать мегатонн, все, что там от взрыва получается, мы погрузим в голубой вагон…» Я тебе так скажу, твоя Америка всюду лезет, думает, что самая умная, а мы еще посмотрим, кто кого, мы тоже не лыком шиты… Ты-то как там, в своей Америке?

Пока я размышлял, «как я там, в своей Америке» в контексте Серегиных понятий о жизни, ему уже пришла в голову другая мысль:

– Слушайте, други, а давайте поднимемся на чердак? Где мы в детстве лазали?.. Оттуда все соборы видно, и Исаакиевский, и Казанский, и Троицкий… А то нас расселят, ты в Америку уедешь и все, не увидимся никогда.

С кем не увидимся никогда, с соборами?.. Такие люди, как Серега, никогда не выслушивают ответа на свой же вопрос, они заняты только движением собственных крошечных мыслей, да и не мыслей вовсе, а так, жалких флуктуаций… их мозговая деятельность прерывистая, как неровный детский пунктир.

– Давайте, давайте поднимемся, – поддержала Даша, – соборы посмотрим.

– Гитарку мою найдем, – соблазнял меня Серега, – сыграешь…

Дверь на чердак вела прямо из Серегиной комнаты – как в сказке про Буратино, маленькая дверь в стене за нарисованным на холсте котелком. Серегина семья использовала чердак как личное помещение, тетя Галя держала там зимнюю одежду, а Серега складывал туда прошлогодние учебники… Да, действительно, была гитара, мы оба на ней в седьмом классе наигрывали…

Смотреть на соборы я бы не пошел, а за гитарой так уж и быть, все-таки память обо мне-мальчишке.

Первое, что сделала Даша на чердаке, – поскользнулась и свалилась в кучу тряпья.

– Ох, я обо что-то ударилась, – сказала она, – тут жесткое что-то, мне больно…

Я вытянул ее из пыльной кучи за руки. Среди тряпья что-то блестело, и я хмыкнул – что это, золото, клад?..

Оказалось – чемодан. Чемодан начала века, с металлической пряжкой на круговом ремне и металлическими углами. На крышке приклеен черный от грязи пластырь с надписью «дедов хлам».

– Какой чемодан красивый, я так люблю старые вещи. А что это, «дедов хлам»? – потирая бок, поинтересовалась любопытная Даша.

– Да мать хранила всякое дерьмо! Все собиралась чердак разобрать… Выброшу, говорила, все, а то старую обувь негде хранить… – с досадой сказал Серега, – так и не разобрала, а жена уже не хочет возиться, говорит, так переедем, безо всякого дерьма…

Дашка, заблестев глазами, спросила:

– Неужели вы его никогда не открывали? А вдруг клад какой-нибудь? Нет, ну бывает же клад… Давайте откроем?!

– Да уж, клад, – хохотнул Серега, – дедовы кальсоны…

Серега пнул чемодан ногой, чихнул от пыли, и я брезгливо поморщился.

– Ох, ну пожалуйста, а вдруг все-таки клад, – упрашивала Даша, – один мой знакомый нашел на чердаке… знаете что?..

Даша на секунду задумалась – она явно врала, сочиняла на ходу, так ей хотелось посмотреть, что там, в чемодане.

Любопытная Дашка. Даша – как детская игрушка, безопасная, не порежешься, не обожжешься. После жизни с Полиной я чувствую себя с ней так, как будто, вернувшись с войны, отмокаю в ванне с нежной пеной.

Серега открыл чемодан, наклонился и вытащил… ох, не может быть, неужели?!.. Еще не успев подумать, что делаю и зачем, я рефлекторно заслонил от Даши чемодан. И в ту же секунду откуда-то издалека раздалась мелодия «К Элизе» – это зазвонил Дашин телефон, на мою удачу оставленный ею в комнате, и она ринулась вниз, по дороге опять чуть не свалившись в тряпки.

«О-о-о! – закричала она внизу в телефон. – О-о-о! Не волнуйтесь, не переживайте, я все сделаю!»

– Я же говорю – кальсоны, – сказал Серега, кивнув на чемодан. На то, что он вытащил из чемодана. На маленькую невзрачную серую книжечку. – Видишь, что написано? «Азбука».

Я заглянул в чемодан и, задохнувшись, беззвучно повторил:

– «Азбука».

– Азбука… А я уже умею читать… – ухмыльнулся идиот Серега. – А если ребенок будет, так сейчас вон сколько всего продается с картинками… Хотя я думаю, какой уже ребенок в моем-то возрасте, но если вдруг будет… У тебя с этим делом как, нормально? А то говорят, импотенция молодеет…

– Нормально, у меня нормально…

– У меня тоже, хотя не так, конечно, как раньше… Вообще я в чемодан-то лазил, – сказал Серега, – все ж таки любопытно было… Года два назад… или три… или четыре… нет, все-таки три…

Состояние мое было неописуемое… Я чувствовал, что меня шатает, у меня дрожали руки, и я спрятал их за спину. Я старался… очень старался ничего не показать голосом, лицом; как муха на стекле, замер в ожидании… еще секунда, и я бы просто упал в эти тряпки… и наконец, не выдержав, спросил:

– Ну?

– Что – ну? Гну. Одно дерьмо.

Серега повертел в руках «Азбуку», засунул обратно в чемодан и закрыл замок.

– Мальчики, – закричала снизу запыхавшаяся Даша, – мне из детского сада звонили! Я совсем забыла! Мне нужно к завтрашнему дню разрисовать! Двадцать шариков!.. О господи, где мои ключи от машины… а, вот же они! Сережа, простите, пожалуйста, что мне нужно разрисовывать шарики, но…

– Серега, it s really nice to meet you again… – сказал я и прибавил: – See you!

Люди говорят на смеси русского и английского либо из желания показать, какие они иностранцы, либо если у них беден родной язык. Я отлично владею и тем, и другим и никогда не путаю русский с английским. Сейчас это был просто шок.

Когда я заглянул в чемодан – это был настоящий шок…

– Серега, я еще зайду, мы же даже не поговорили толком, – сказал я, – ты завтра как, дома?.. Работаешь? А послезавтра? Тоже? А когда?..

Невероятно, глупо, нелепо, бессмысленно, но мне пришлось спуститься с чердака и уйти вместе с Дашей. Оставить чемодан. Я испытывал страшное, невыносимое беспокойство, от которого все дрожало внутри, страх, что все это может испариться, улетучиться… Не важно, что это пролежало здесь век или полвека, все может случиться! Такого рода находки всегда – миг, мгновение удачи, вспышка высшего света, направленного на тебя. Свет, тем более высший, не светит долго… Кто знает, кто зайдет к придурку Сереге через минуту и не решат ли его дружки-алкоголики продать чемодан на ближайшем углу?..

Но что мне еще оставалось делать? Все остальное, все, абсолютно все, любые шаги выглядели бы подозрительными и, следовательно, были бесполезны и даже могли привести к полному провалу…

Даша подвезла меня до дома, до угла Загородного и Верейской.

В машине мое состояние резко изменилось. Я сидел рядом с Дашей и чувствовал такое возбуждение победы, что еще немного, и я бы закричал: «Ура, я сделал это!» Не знаю почему, но теперь я был совершенно уверен, что это – мне, это – мое!

После стресса я всегда хочу секса, стресс для меня как возбуждающая таблетка, такая у меня особенность. А удача, которую я сегодня поймал за хвост, победа, которую я сегодня одержал, еще дополнительно меня возбудили! Я предложил Даше подняться посмотреть фотографии, тактично отметив, что дома Юлька с мамой. Юлька с мамой на самом деле были дома, но дома у мамы. В общем-то это было все равно – дома Юлька с мамой или нет, посмотреть фотографии или выпить чаю, – Даша же не маленькая девочка. Я уверен, что она хотела того же, что и я. Я просто хотел облечь наше взаимное желание в приличные формы.

…Любопытная вещь – память тела. Оказывается, я не забыл, какие у Дашки нежные круглые коленки и тонкие щиколотки. Она вся состоит из приятных «мелочей» – нежная прохладная шея, маленькие ушки… Мне особенно важно, чтобы у женщины были красивые ноги, ступни, некрасивые ступни могут отвратить меня от всего остального, и даже от процесса в целом, а у нее нежные изящные ножки с маленькими пальчиками, как у ребенка, их приятно целовать… В ней вообще есть своя, особенная прелесть – я и это вспомнил, – она отдается одновременно застенчиво, как девочка, и страстно, как опытная женщина… каковой она, собственно, и является.

В общем, все прошло прекрасно и как я люблю: не автоматически, а так, что все время помнишь, что с тобой не просто тело, а человек. Мой порыв был так силен, что Даша явно чувствовала себя польщенной тем, что вызвала у меня такую страсть. Я действительно оказался на высоте, в прямом и переносном смысле. Даша милая, нежная, игрушечная, своя, к тому же в Америке у меня не было никаких возможностей, кроме Полины, просто было не с кем, и самое главное – у меня всегда очень сильное желание после стресса.

Вечером, увидев Полину, я вдруг вспомнил про Дашу и почувствовал некие уколы совести: все-таки жена, все-таки измена, все-таки я Полине прежде не изменял. Наверное, я в душе очень чистый человек, раз я вообще об этом подумал. Ведь измена – это уж точно такой грех, который себе позволяют все.

Даша

23 октября, вторник 

А вот и неправда, что нельзя дважды войти в одну и ту же воду, – я, например, сегодня вошла. Думаю, не нужно было входить, ничего хорошего меня там не ждет. Но с другой стороны, если второй раз войти в воду случайно, это совсем другое дело. Я имею в виду Максима… Честно говоря, измена, секс – это не то, ради чего я второй раз входила в эту воду!

…Господи, сколько же их, разноцветных шариков, – неужели двадцать?.. На каждом нужно нарисовать рожицу. Я пока нарисовала только четыре рожицы… На каждом шарике еще нужно написать имя ребенка по-английски, по-французски и по-немецки. Хорошо бы всех детей в садике звали одинаково, так нет, у каждого свое имя…

…Когда Максим начал меня целовать, я хотела сказать: а где же мама, где Юлька, где фотографии? Но он продолжал меня целовать, и что мне было делать? Если два человека попали в такое неловкое положение, что один другого целует, нужно же из этого положения как-то выходить. Максим, между прочим, очень хорошо умеет целоваться. Бывают мужчины-победители: раз – и победил, таким можно сопротивляться, а Максим другой, он очень нежный, и сопротивление выглядело бы глупо.

Поэтому одна часть меня пыталась оказать Максу то внимание, на которое он рассчитывал, а вторая думала, что однажды одного знаменитого естествоиспытателя, Александра Гамильтона, вызвали на дуэль. И вот в ночь перед дуэлью он написал эссе на тему «Почему не нужно ходить на дуэль». Он в нем привел все-все аргументы – и правовые, и религиозные – против дуэли. Написал эссе, перечислил все аргументы и утром пошел на дуэль. Что было дальше?.. А дальше его убили.

На первый взгляд странно думать об Александре Гамильтоне, когда тебя целуют, но на второй взгляд вовсе не странно. Почему я о нем думала? Да потому, что я точно такая же. Как профессионал (не профессионал измены мужу, а профессионал-психолог), я могу привести сто аргументов, тысячу аргументов, почему никому никогда не стоит изменять мужу. Вот мои аргументы, пожалуйста:

– измена не решит проблему моей социальной никчемности, измена ведь не новая работа;

– моя измена не вылечит Андрея от алекситимии;

– это только кажется, что измена не повлияет на отношения с мужем, еще как повлияет – не заставит Андрея восхищаться мной, как прежде, или хотя бы замечать мои достоинства, которых очень много, а он к ним привык и не замечает…

И это только начало моей тысячи аргументов, не считая того, что я его люблю.

Так что я в точности как Александр Гамильтон – привожу аргументы, а сама утром иду на дуэль…

С другой стороны, существует такая же тысяча причин, почему мне необходимо изменить Андрею:

– острый приступ алекситимии в ресторане «Мопс», – мне было очень обидно;

– взрослые люди в сексуально активном возрасте вообще не придают этому значения, я имею в виду не алекситимию, а измену;

– мужчины полагают, что мужская измена – ерунда, а женская – «ах, ох, она мне изменила!». Мужчины ошибаются. На самом деле если бы Андрей мне изменил, я бы сразу же развелась с ним, а женская измена – как раз ерунда, и нечего больше об этом говорить.

– А кто пренебрегает мной, кто по выходным предпочитает мне хариуса? А?! Хариус, между прочим, вообще мужского рода.

Кроме этих аргументов у меня есть очень сложная, очень психологическая причина измены: во мне говорит старая обида на Максима, который когда-то давно пренебрег мною, не дал мне варенья. А к старой обиде на Максима примешалась новая обида на Андрея, самолюбие, желание взять какой-нибудь маленький реванш и доказать, что меня хоть кто-нибудь любит… С такой причиной я имею моральное право на все, особенно на прогулки с Максимом, на театры с Максимом и на концерты тоже с Максимом. Что же касается измены, секса – секс совершенно не то, ради чего я все это затеяла.

Со стороны кажется, что я слишком много успела подумать за те полчаса, что мы были вдвоем в комнате. («Были вдвоем в комнате» – это эвфемизм, «были вдвоем» означает совсем другое.) Но на самом деле все свои мысли я обдумала минут за пять-шесть – это гораздо быстрее, чем происходит любовь, тем более с таким нежным партнером, как Максим. Вообще-то приятно ощутить себя объектом пристального внимания, приятно, что Максим так сильно хочет именно меня!..

Со стороны кажется, что у меня должна быть более умная, более тонкая, более чувствительная реакция на измену, глубокие переживания и все прочее, что полагается такой умной, тонкой, чувствительной особе, как я. Но я ведь пишу правду, какой же смысл врать самой себе в дневнике, – моя реакция была именно такая, и точка!!!

Знаете что? Представьте себе, что вы кого-то любите, что ваша любовь – единственная, любовь, которая бывает раз в жизни… нет, не так, это просто слова!.. Представьте себе, что вы не живете без него, вам неинтересно одеваться, смотреть кино, гулять при луне – жить… Вам неинтересно без него жить, а он… он дает вам одно мгновение своей жизни, одно крошечное мгновение, единственное, в которое вы живете, а потом вам приходится опять ждать… Звучит красиво, но это правда или почти правда.

Из всего этого абсолютно понятно, кто виноват в том, что я ему изменила, и этот кто-то – не я. Но какая же это пошлая ситуация: он много работает, устает, не обращает на нее внимания. А она думает, что он ее разлюбил, изменяет ему назло, потом его же обвиняет в своей измене… Наверное, самые обычные, тривиальные ситуации, они самые больные… зато это знаете чему учит – смирению. Начинаешь думать – я такой же, как все, а вовсе не особенный.

Я больше не чувствую себя заполненным листком из тетради в клеточку, я чувствую себя очень грустным листком в клеточку, листком, в котором в одной клеточке написано – прости меня, пожалуйста, я больше не буду, а во всех остальных – ура, ура, я живая!..

Остался последний шарик, ура! Вот только имя на нем трудное – Иннокентий. Innokenty… Может быть, написать просто Kesha?