Прочитайте онлайн Хорош в постели | Глава 20

Читать книгу Хорош в постели
2518+1608
  • Автор:
  • Перевёл: Виктор Анатольевич Вебер
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 20

Хорошо, однако, что церемония наречения именем еврейской девочки не ограничена сроком. С мальчиком необходимо уложиться в семь дней. А с девочкой можно тянуть и шесть недель, и три месяца, как получится. Это новая служба, еще четко не регламентированная, так что рабби, которые нарекают именем, склонны к импровизации.

Наречение Джой проходило 31 декабря, ясным морозным утром в Филадельфии, в одиннадцать часов, с последующим бранчем.

Моя мать прибыла первой.

– Где моя славная девочка? – заворковала она, доставая Джой из кроватки. – Где моя радость?

Джой смеялась и махала ручонками. «Моя прекрасная дочь», – думала я, и горло перехватывало от волнения. Ей уже шел девятый месяц, но я всякий раз замирала, глядя на нее.

Даже незнакомцы говорили, что она на удивление красивый ребенок: с персиковой кожей, большими, в перевязочках, ручками и ножками, безмерно радующийся жизни. Я дала ей идеальное имя. Не голодная, с сухим подгузником, Джой всегда улыбалась, всегда смеялась, глядя на мир широко раскрытыми, наблюдательными глазками. Я не встречала более счастливого младенца.

Мать передала ее мне, потом вдруг обняла нас обеих.

– Я так вами горжусь. Я прижалась к ней.

– Спасибо, – прошептала я, сожалея, что не могу сказать то, что хотела, поблагодарить за любовь, которую мать дарила мне, когда я была девочкой, за то, что не ограничивала и не контролировала, когда я стала женщиной. – Спасибо, – повторила я.

Мать улыбнулась, поцеловала Джой в маковку.

Я наполнила белую ванночку Джой теплой водой, искупала малышку. Она гукала и хватала меня за пальцы, когда я лила на нее воду, мыла ножки, пальчики, маленькую сладкую попку. Я смазала ее лосьоном, присыпала складочки, нарядила Джой в белое вязаное платье, надела на нее белую шапочку, украшенную вышитыми розочками.

– Крошка, – прошептала ей я. – Крошка Джой. Джой вскинула кулачки, как празднующая победу самая маленькая в мире спортсменка, что-то залопотала на своем младенческом языке, который никому из нас выучить не удалось.

– Можешь сказать «мама»? – спросила я.

– А-х-х! – произнесла Джой.

– И близко не лежало.

– О-о-о... – Она смотрела на меня большими ясными глазами, словно понимала каждое слово.

Я передала ее Люси, чтобы самой принять душ, причесаться, накраситься, еще разок отрепетировать речь, которую писала не один день.

Я слышала, как звенел звонок, как открывалась и закрывалась дверь, люди приходили и приходили. Первыми появились нанятые официанты, потом Питер с двумя коробками, завернутыми в серебряную бумагу, и букетом роз. «Тебе». Он поставил цветы в вазу. Затем отправился с Нифкином на прогулку и разгрузил посудомоечную машину, пока я заканчивала последние приготовления.

– Какой молодец! – воскликнула одна из официанток. – Я сомневаюсь, что мой муж знает, где находится посудомоечная машина.

Я улыбнулась, не потрудившись поправить ее. Слишком уж это сложно, объяснять все незнакомым людям... не будешь же говорить им, что весь день проходила в одежде, надетой наизнанку. Сначала приходит любовь, потом свадьба и, наконец, ребенок в коляске. Даже маленькие дети знают заведенный порядок. Но что я могла с этим поделать? Так уж вышло. Я не могла изменить свое прошлое. А раз оно подарило мне Джой, то и не хотела.

Я вышла в гостиную с Джой на руках. Макси уже была там, она встретила меня ослепительной улыбкой. Рядом с ней стояли Саманта, моя мать и Таня, Люси и Джош, Бетси, Энди и его жена Эллен, две медсестры из больницы, которые заботились о Джой. В углу я увидела Одри в изысканном платье из льняной ткани кремового цвета. Рядом с ней – Питера. Все мои друзья. Я прикусила губу и посмотрела на девочку, чтобы не заплакать. Рабби призвала к тишине, затем попросила выйти четырех добровольцев, чтобы держать стойки полога. Он принадлежал еще моей прабабушке, я видела его на свадьбах моих кузенов. И я вышла бы замуж под ним, если б моя жизнь катилась по проторенной колее. На церемониях наречения именем полог служил для того, чтобы отгородить ребенка, мужа и жену. Но я внесла необходимые коррективы, и рабби предложила всем собраться под пологом. Я решила, что моя дочь получит имя в окружении всех, кто любил и поддерживал нас, и рабби сказала, что это правильно.

Джой не спала, смотрела во все глаза, сияла, словно понимая, что она в центре внимания и столько людей собралось здесь ради нее. Нифкин тихонько сидел у моих ног.

– Начнем? – спросила рабби и произнесла короткую речь об Израиле и еврейской традиции, о том, что Джой с радостью примет религия, законы которой оставлены нам Авраамом, Исааком и Иаковом, а также Сарой, Ребеккой и Лией. Она благословила Джой, прочитала молитвы над хлебом и вином, смочила тряпочку в кошерном вине и приложила к губам Джой.

– O-o-x – отреагировала кроха, и все рассмеялись.

– А теперь, – продолжила рабби, – мать Джой, Кэндейс, расскажет, как она выбирала имя.

– Я многое узнала за этот год, – начала я, глубоко вздохнув. «Не плачь», – приказала себе. – Я узнала, что многое в жизни происходит не так, как ты планируешь, как тебе того хочется. И я узнала, что, если что-то пошло не так, совсем не обязательно, что тебе удастся все исправить, вернуть на круги своя. Я узнала, что сломанное так и останется сломанным, что человек может попасть в беду, но должен надеяться на лучшее, если есть люди, которые его любят. – Я замолчала, провела рукой по глазам. – Я назвала мою девочку Джой, потому что она моя радость, мое счастье, и она названа Лией в память об отце ее отца. Его среднее имя было Леонард, и он был удивительным человеком. Любил жену, любил сына и, я знаю, любил бы и Джой.

Все. Я плакала, Одри плакала, мать и Таня держались за руки, и даже Люси, которая обычно не выражала эмоций («Это все прозак, – объясняла она), вытирала слезы. Рабби наблюдала за всем этим с недоуменной улыбкой.

– Так когда мы будем есть? – наконец спросила она. После бубликов и салата с белой рыбой, после пирожков и яблочного торта, после того, как мы открыли коробки с подарками и пятнадцать минут убеждали Макси, что Джой; конечно, чудесный ребенок, но жемчужное ожерелье сможет надеть только на восемнадцатилетие, после того, как мы убрали оберточную бумагу и остатки еды, после того, как Джой и я немного поспали, Питер, Джой и я отправились на берег реки дожидаться окончания столетия и тысячелетия.

Я чувствовала, что новое тысячелетие принесет мне немало радостей. Фильм по моему сценарию готовился к запуску в производство. Мой вариант статьи «Любить толстушку» вышел в ноябрьском номере вместо рубрики Брюса. Ответственный секретарь сообщила мне, что такой лавины откликов они никогда не получали. Все женщины, которые ощущали себя слишком толстыми, слишком маленькими, слишком страшными или странными, чтобы соответствовать господствующим в обществе стандартам, хвалили мое мужество, порицали эгоизм Б., делились собственными историями о том, каково быть нестандартной женщиной в Америке, и слали наилучшие пожелания крошке Джой.

– Это что-то невероятное, – говорила ответственный секретарь, описывая мешки почты, а также детские одеяла, детские книжки, плюшевых медвежат, иконы и счастливые талисманы, которые присылали в «Мокси». – А вы не думали о том, чтобы писать нам постоянно? – Она уже все спланировала, им нужны ежемесячные донесения с фронта, который держит мать-одиночка, события в моей жизни и жизни Джой. – Я хочу, чтобы вы писали нам, каково это – жить в вашем теле: работать, ходить на свидания, сочетать встречи с друзьями с материнскими обязанностями.

– А как насчет Брюса? – спросила я. Я пришла в восторг от предложения сотрудничать с «Мокси» (и восторг этот только увеличился, когда мне сказали, сколько будут платить), но мысль о том, что мои статьи каждый месяц будут появляться рядом со статьями Брюса, в которых он будет делиться с читательницами подробностями своей сексуальной жизни, а я – рассказывать о смене подгузников и примерке купальника, не радовала.

– Контракт с Брюсом на следующий год не продлен, – отчеканила она. Меня это более чем порадовало, и я тут же согласилась на все ее условия.

Декабрь я провела, обустраиваясь в новой квартире и в новой жизни. Не напрягалась. Проснувшись утром, одевалась сама, одевала ребенка, брала Нифкина на поводок сажала Джой в коляску и шла в парк, сидела на солнышке. Нифкин играл с теннисным мячом, соседи любовались Джой. Потом я встречалась с Самантой, чтобы выпить кофе, привыкала быть на публике, среди автомобилей, автобусов, незнакомцев, всего того, чего научилась бояться, когда Джой очень уж резво ворвалась в этот мир.

Попутно я нашла себе психотерапевта: милую женщину в возрасте моей матери, располагающую к себе, с неисчерпаемыми запасами бумажных салфеток, которая совершенно не обеспокоилась тем, что первые две сессии я плакала без остановки, а на третьей рассказала, как отец любил меня и как я обиделась на него за то, что он нас бросил, вместо того чтобы вести речь о более насущных проблемах.

Я позвонила Бетси, моему редактору, и мы договорились о том, что я буду принимать участие в некоторых больших проектах, работая в основном дома. Я позвонила матери, и мы четко условились: я и Джой приезжаем на обед каждую пятницу, ночуем дома, а утром идем плавать в Еврейский центр. Джой совершенно не боялась воды, плескалась, словно маленькая уточка.

– Я ничего подобного не видела, – скрипела Таня, глядя, как Джой молотит ручонками по воде, в очаровательном розовом купальнике с оборочками на попке. – Она будет плавать как рыба.

Я позвонила Одри и извинилась... ну, насколько смогла, в коротких промежутках между ее извинениями. Она извинялась за поведение Брюса, за то, что он не поддержал меня, а больше всего – за свое неведение, потому что иначе она заставила бы его вести себя как должно. В чем, конечно же, не преуспела бы. Нельзя заставить взрослого человека делать то, что он не хочет делать. Но этого я ей не сказала.

Зато сказала, что буду горда, если она сыграет свою роль в жизни Джой. Она спросила, очень нервно, не собираюсь ли я позволить Брюсу принять участие в судьбе Джой. Я ответила, что нет, но добавила, что жизнь не стоит на месте и многое меняется. Годом раньше я не представляла себя с ребенком на руках. Так что кто знает? Может, через год Брюс придет на бранч или на велосипедную прогулку и Джой будет звать его папой. Все возможно, не так ли?

Брюсу я не позвонила. Думала и думала насчет этого, обсасывала со всех сторон и в конце концов решила, что не могу. Я по-прежнему слишком сильно злилась на него. Поэтому оставалось лишь надеяться, что со временем злость эта поутихнет.

– Так ты с ним вообще не говорила? – спросил Питер, шагая рядом со мной. Коляску Джой мы катили вместе.

– Ни разу.

– И ничего о нем не слышала?

– Да нет... что-то слышала. Система очень сложная. Одри говорит матери, мать – Тане, Таня – всем остальным, в том числе и Люси, которая обычно и вводит меня в курс дела.

– И что ты об этом думаешь?

Я улыбнулась ему под потемневшим от туч небом.

– Вопросы у тебя, как у психоаналитика. – Я глубоко вдохнула и выдохнула облачко серебристого пара. – Поначалу было ужасно, да и сейчас больно, если я иногда вспоминаю о нем.

– Но только иногда? – Голос Питера звучал очень мягко. Я вновь улыбнулась:

– Все реже и реже. – Я положила ладонь на его руку, он сжал мне пальцы. – Все меняется, знаешь ли. Это главный урок, почерпнутый мной из психотерапии. А то, что произошло, вернуть уже невозможно. Повторов не бывает, в одну реку нельзя войти дважды. И тебе остается только тоже меняться. И волноваться можно лишь об одном – как ты позволишь этим изменениям воздействовать на тебя.

– И как ты собираешься отреагировать на эти перемены? Я искоса посмотрела на него.

– Ты очень настойчив.

– На то у меня есть важные причины.

– О?

Питер откашлялся.

– Я задаюсь вопросом, а не могла бы ты... рассмотреть мою кандидатуру?

Я вскинула голову.

– На должность домашнего диетолога?

– На должность кого-то домашнего, – пробормотал он.

– А сколько тебе, кстати, лет? – поддела его я. Этой темы мы никогда не касались во время наших походов по книжным магазинам, на побережье, в парк.

– А сколько бы ты мне дала?

Я честно ответила себе на этот вопрос, потом сбросила пять лет.

– Сорок? Он вздохнул:

– Тридцать семь.

Я так изумилась, что даже не смогла этого скрыть.

– Правда?

Его голос, обычно такой густой, такой уверенный, дрогнул.

– Наверное, дело в том, что я очень высокий... и волосы у меня начали седеть в восемнадцать... и, знаешь, профессора всегда кажутся старше...

– Тебе тридцать семь?

– Хочешь взглянуть на мое водительское удостоверение?

– Нет-нет, я тебе верю.

– Я знаю, – он вздохнул, – знаю, что все равно для тебя староват и, наверное, не очень-то тебе подхожу.

– Не говори глупостей...

– Я не красавец и не слишком шустрый, – он посмотрел себе под ноги, – скорее медлительный.

– Особенно теперь, с «расколотой голенью», – пробормотала я.

– И я... хочу сказать, я действительно...

– Мы перешли к эмоциональной части презентации? – спросила я, продолжая дразнить его. – И тебя совсем не волнует, что я толстушка?

Его длинные пальцы сжали мое запястье.

– Я думаю, ты выглядишь как королева. – Он говорил с такой страстью, что его слова поразили меня и тронули. – Я думаю, ты самая удивительная, самая восхитительная женщина, которую мне довелось встретить. Я думаю, ты умница, у тебя острый язычок и самое лучшее сердце... – Он шумно сглотнул слюну и замолчал.

Я улыбнулась, очень довольная, счастливая, а он сидел, держа меня за запястье и ожидая моего ответа. Я знала, что я ему отвечу, потому что, глядя на него, не спускающего с меня глаз, переполненных обожанием, поняла: я его люблю... он и есть тот самый добрый и все понимающий мужчина, о котором я мечтала. У него доброе сердце, он милый, заботливый, и нас ждут удивительные приключения... меня, Питера и Джой.

– Ты хотел бы стать первым мужчиной, которого я поцелую в новом тысячелетии? – полюбопытствовала я.

Питер наклонился ко мне. Я почувствовала на щеке его теплое дыхание.

– Я хотел бы стать единственным мужчиной, которого ты будешь целовать в новом тысячелетии, – уточнил он и коснулся губами моей шеи... потом уха... щеки.

Я смеялась до тех пор, пока он не поцеловал меня в губы. Зажатая между нами Джой вскрикнула, замахала ручкой.

– Кэнни, – прошептал Питер, его слова предназначались только для моих ушей. – Я хочу тебя кое о чем спросить.

– Ш-ш-ш... – Сердцем я знала, каков будет его вопрос. «Да, – подумала я. – Я согласна». – Ш-ш-ш. Они начинают.

Над нашими головами взорвались фейерверки, огромные цветы огня и света. Серебряные искры полетели вниз, к реке, ночь наполнилась грохотом и криками. Я посмотрела вниз. Джой задрала к небу головенку, ее глаза широко раскрылись, ручки тянулись вверх, словно она хотела обнять то, что видела. Я улыбнулась Питеру, подняла палец, взглядом попросила подождать. Взяла Джой под мышки, подняла над собой, одновременно вставая. Шагнула к краю набережной, под свет, падающий на мое лицо, мои волосы, мою дочь. И застыла, протягивая Джой навстречу свету.