Прочитайте онлайн Холодные игры | Глава 8, в которой горничная Вера и инженер Печинога почти счастливы на свой, особый лад

Читать книгу Холодные игры
4018+1659
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 8,

в которой горничная Вера и инженер Печинога почти счастливы на свой, особый лад

Инженер Матвей Александрович приходил почти на каждую репетицию. С Верой, как, впрочем, и с остальными, почти не говорил. Все его сторонились. Вера сначала молча удивлялась, потом осторожно спросила у Светланы о причине (расспрашивать горничную Гордеевой Аниску она не решилась. Аниска хоть и много знала, зато любая новость держалась в ней ровно до того момента, пока добежит до живого человека с исправными ушами. Бегала Аниска быстро). Светлана, в свою очередь, удивилась вопросу Веры, но охотно пояснила, что все в городе и на прииске знают: Печинога – подменыш, человек без души. Глаз у него дурной, встретить его на дороге – к неудаче. Все остальное – его страхолюдная личина, необщительность, нечувствительность к чужим страданиям, полная невозможность о чем бы то ни было с ним добром договориться, – все это проистекает из его природной сущности.

До вечера Вера размышляла над тем, что узнала. Еще через день осмелилась во время латинских занятий спросить Левонтия Макаровича. Левонтий Макарович так же, не чинясь, охотно рассказал, что Печинога – прекрасный инженер, но из-за дурной наследственности и перенесенных в детстве несчастий совершенно не может общаться с людьми, не понимает их и вызывает к себе инстинктивную неприязнь своей непохожестью на кого бы то ни было. В основе этой неприязни лежат те же механизмы, которые заставляют обычных галок бить и изгонять из своей стаи галку-альбиноса. Понятно, что малопривлекательная внешность Печиноги и его необычные привычки только усугубляют ситуацию.

После этого разговора Вера думала еще. Удивительно, но ей самой внешность инженера казалась вполне заурядной. Впечатляли разве что его рост и размеры, но Вера, сама будучи весьма крупной, очень больших мужчин находила скорее привлекательными, чем наоборот. Так же обстояло дело и со всеми остальными особенностями Печиноги. Но… Если весь город и прииск их видит, то почему не видит она, Вера? Не потому ли, что и сама, в свою очередь, является среди людей белой галкой, о печальной судьбе которых рассказывал Златовратский?

Между тем Печинога продолжал исправно посещать репетиции. Не раз и не два Вера ловила на себе его взгляд, исполненный какого-то непонятного чувства. Она вовсе не была наивной или неопытной девушкой, но прочесть значения этих взглядов так и не сумела. Пару раз инженер помог женщинам переставить мебель, ограничиваясь при общении словами: «сюда», «направо», «взяли» и т. д.

О происшествии с «волками» они ни разу не говорили.

Однажды она поймала себя на том, что, приходя в собрание по просьбе Софи или Леокардии Власьевны, шарит взглядом по темным углам, высматривая знакомую, чуть сутуловатую фигуру.

Другой раз они столкнулись в сумраке сеней. Печинога был неколебим, как утес, и Вера просто стукнулась об него плечом. Он поддержал ее, чтоб она не упала, и улыбнулся или оскалился так, что она успела увидеть блеснувшие в темноте зубы.

– Как там Филимон? – спросила она.

– Спасибо, хорошо, – ответил он. – Кушает отменно. Не скучает.

К концу февраля начались метели. Выть и крутить начинало к ночи, как раз к тому часу, когда расходились или разъезжались из собрания.

Светлана ушла раньше. Аниска вместе с Игнатием в санях дожидалась барышню. Софи беседовала со Златовратским о тонкостях роли генерала, знакомым уж взмахом руки показала Вере: иди!

Закутавшись в полушалок, подняв ворот и отворачивая лицо от колючего ветра, Вера вышла на улицу. Кругом было темно, только в причете Покровской церкви теплился одинокий, видимо, лампадный огонек.

Внезапно сквозь свист ветра всхрапнула лошадь, а от черных саней шагнула к Вере огромная фигура.

Несколько мгновений они стояли друг против друга, словно меряясь чем-то, а потом, так и не сказав ни слова, пошли к саням.

Ночь была холодная, бурная. Ветер силился разогнать тучи, и над полянами то и дело тревожно вставал и снова пропадал бледный свет. Кругом шумно чернел лес. Ветер, еще ледяной, северный, свирепствовал, верхушки старых лиственниц слитно ревели. Сани, казалось, стояли на месте, а кусты по бокам дороги остро шумели и как будто убегали назад. Небо словно вымазано было чем-то белесым. По небольшому лунному пятну в огромном радужном кольце быстро неслись с севера темные и странные облака.

Дом был тих и темен и казался несуразно большим и холодным. Но печь была протоплена и еще тлела синеватыми бегучими огоньками. Они долго стояли, словно не решаясь сказать себе, что путь окончен, и в темноте смотрели на эти угли, на их малиновые, хрупко-прозрачные горки, кое-где уже меркнувшие под сиреневым тонким налетом, а кое-где еще горевшие сине-зеленым эфиром. Потом инженер подбросил в печь сперва хворосту, а после пару аккуратных полешков, и она сразу загудела и запылала с каким-то яростным жаром, как будто спорящим с тем злым ветром, который сумрачно налетал на дом и потрясал окна.

Почти одинаковым, словно в зеркале увиденным движением они сбросили шубы. Баньши бесшумно подошла из сеней, обнюхала обоих и села поодаль, щуря косоватые глаза, светящиеся желтым огнем.

– Что ж теперь? – спросил Печинога, опустив тяжелые, толстые в запястьях руки.

Вера растерялась, потому что никак не готова была к такому вопросу. Всю дорогу, молча проезжая сквозь ночь, она готовилась совершенно к другому обороту дела.

Нынче же происходило что-то, чего Вера никак не могла понять.

– Матвей Александрович, – нерешительно начала она, – я, наверное, должна вам сказать…

– Подожди! – Он прервал ее не словом, но движением руки, столь очевидно мучительным, словно оно было последним движением умирающего в корчах человека. – Это я должен тебе сказать. Может, ты после и не захочешь… не захочешь со мной дело иметь… Я тогда, как прошлый раз, в зимовье уйду. А утром отвезу тебя домой, в Егорьевск…

– Зачем же, Матвей Александрович? Я не понимаю…

– Затем, что ты должна знать… Мне тридцать пять лет. Я… я до сего дня с женщинами… в общем, ты понимаешь… Решай сама.

– Го-осподи! – ахнула Вера, прижав ладони к мгновенно загоревшимся щекам.

Да он девственник! Это было невероятно, но Вера поверила сразу, без мига сомнений. И это разом ломало все, сбивало все ее планы и ожидания. Скручивало все происходящее в дикий перепутанный клубок, из которого не видно кончика. Что же все это значит? И как поступить?

Инженер, не опуская глаз, смотрел на нее. Лицо его оставалось почти спокойным, только на левом виске бешено билась какая-то жилка.

Под этим взглядом куда-то исчез, испарился весь Верин опыт, сноровка, полученная в обращении с мужчинами. С удивлением и испугом Вера ощутила себя абсолютно беспомощной.

– Не надо в зимовье, Матвей Александрович, – почти жалобно сказала она.

Инженер молча кивнул, смотрел, ожидая.

До сей минуты Вере казалось, что самые ужасные, неловкие мгновения ее жизни уже позади. Вот только еще помереть осталось… По всей видимости, она опять недооценила изощренную прихотливость мироустройства.

– Коли так… Раздеться надо, Матвей Александрович…

– Раздеться?!! – Лицо инженера перекосилось настолько нездешней тревогой и ужасом, что Вера, торопясь, еще раз прокрутила не угасший в памяти след: то ли она сказала? Или что-то другое, страшное?

Вроде бы то. Но чего же он тогда испугался?! И как быть дальше?

– Тогда я?.. – Не дожидаясь ответа, Вера размотала полушалок, расстегнула и сняла кофту, потом юбку, осталась в длинной белой рубахе с грубой мережкой-паутинкой по вороту.

Печинога жадно смотрел, никакого страха не проявлял.

Успокаиваясь, Вера принялась расплетать тяжелую косу, выдернула и уронила на пол сатиновую красную ленту. Откуда-то с печи тяжело спрыгнул Филимон, потрогал ленту лапой, убедился, что она неживая, отошел и сел рядом с Баньши.

Инженер шагнул к Вере, встал почти вплотную, посмотрел сверху вниз. Вера запрокинула голову, совсем рядом увидела его огромное плоское лицо с серо-коричневыми матовыми глазами. Задрожала не от страха, а от какого-то другого чувства. Пальцы комкали, крутили кончики не до конца расплетенных волос.

Печинога увидел, почувствовал ее дрожь, решил, что она испугалась его величины, легко опустился на колени. Постоял так. Вера нерешительно дотронулась до его чистых рыжеватых густых волос. Он замер, потом перехватил ее руку своей, попробовал поцеловать. Но целовать явно не умел, трогал, мял ладонь большими губами. Получалось похоже на то, как кони берут хлеб у человека.

Внезапно Баньши зарычала. Вера вздрогнула, подалась вперед, инженер обхватил ее руками, прижал.

– Баньши, уходи!

Собака встала, продолжая едва слышно ворчать, но не уходила.

– Пошла вон, я сказал!

Баньши заскулила, а потом тявкнула настолько выразительно и отчетливо, что не только инженер, но и Вера поняла каждое слово в ее коротком высказывании.

– Вон!

Собака, низко опустив голову, ушла в сени. Филимон, словно в знак протеста, удалился за ней, подняв хвост трубой.

Вера осторожно положила руки на могучие плечи Печиноги, провела пальцем за воротом, по голой шее. Инженер поежился, зажмурил глаза. Потом снизу вверх взглянул в лицо Веры.

– Как теперь?

– Пустите меня.

Печинога послушно разомкнул руки, остался стоять на коленях, потом опустился на пятки, ждал.

Вера постелила волчье одеяло на пол, поближе к жарко дышащей пасти печи, бросила туда же пеструю подушку с лежанки, легла навзничь, слегка согнула ноги в коленях. Печинога на карачках подполз к ней, заглянул сверху в спокойное, почти безмятежное лицо.

– Ты… не боишься меня?

– Не-а. – Не испытывая никакой уверенности, Вера мотнула головой.

– Это хорошо, – серьезно сказал инженер. – И ты… если что не так… в общем, скажи сразу…

– Да ладно вам. – Вере уже захотелось улыбнуться, но она как-то догадалась, что делать этого ни в коем случае не следует.

Все произошло быстро и молча. Печинога был очень осторожен и ни разу, даже в самом конце, не навалился на Веру всем своим огромным телом. Когда вначале Вера слегка застонала, он замер, приподнялся на руках и взглянул столь дико и испуганно, что дальше она старалась сдерживать себя (что, впрочем, было для нее не особенно трудным).

Потом они долго лежали, вытянувшись на одеяле, и глядели в приоткрытое устье печи на бегающие по углям огоньки. Вера тихонько поглаживала горячую ладонь инженера, иногда подносила ее к своему лицу и касалась губами. От ее поцелуев по всему его телу пробегала дрожь, но руки он не отнимал и ничего не говорил.

Потом Вере захотелось приласкать его лицо. Она перевернулась на живот, взглянула на него и не смогла сдержать крика.

Губы Печиноги были искусаны до мяса, а подбородок заливала уже подсыхающая кровь.

– Матвей Александрович! Что с вами?!

– А… это? – Он поднес руку к лицу, мазнул по изуродованным губам, словно не чувствуя боли, с недоумением взглянул на испачканную кровью ладонь. – Ерунда. Пройдет.

– Но почему?!! Зачем вы так?

– Не знаю. Прости, что напугал. Надо было сразу умыться. Зачем? Мне хотелось выть, рычать, может быть, визжать. Как зверь. Невозможно.

– Но почему же – невозможно? – с жалостью воскликнула Вера. – Другие мужчины рычат, стонут – и ничего. Что ж тут такого?

– Другие мужчины… – с видом крайнего ошеломления повторил Печинога, и Вера вдруг поняла, что именно она сказала.

До сего момента он, видимо, вообще не думал о том, что Вера-то имеет возможность сравнить и что в ее жизни, несомненно, были другие мужчины. И как же неловко вышло! Вместо того чтобы утишить его телесную боль, она еще добавила к ней душевную…

– Матвей Александрович…

– Зачем ты меня Матвеем Александровичем зовешь? – ожесточенно спросил он. – Ведь мы теперь с тобой…

– А как же мне теперь вас звать?

– Как… – Он явно растерялся. – Как?

– Как вас мама называла?

– Мама? Я… не помню… называла, конечно… – Он как-то мучительно, непривычно зашевелил лицом.

Словно годами не упражняемый механизм пытался прийти в действие. Казалось, сейчас раздастся скрип и скрежет несмазанных деталей. Вера не выдержала. Она метнулась к инженеру, прижала его голову к своей груди и, пачкая его кровью рубаху, бессвязно забормотала:

– Матюша! Родненький! Да что ж ты такой-то! Да кто ж тебя так-то! Ну иди сюда, иди сюда, лада мой! Иди, я тебя приголублю, приласкаю. Ты и оттаешь у меня помаленьку, успокоишься. Ну что ж ты себя-то не жалеешь, Матюшенька… вон как изувечил-то себя… и, главное, зачем… ну успокойся, успокойся… не дергайся ты, я правду говорю… вовсе незачем… и в другой раз рычи себе на здоровье… я этого вовсе не боюсь… наоборот, мне даже приятно… вон как меня мужик любит-то…

В этом месте Печинога вдруг отстранил Веру, вскочил, до хруста сжал огромные кулаки. С испачканным кровью лицом, в растерзанной одежде, он был поистине страшен. Вера, не в силах смотреть, опустила глаза.

– Я урод, – тихо, бешено сказал он. – И я это знаю. Я родился таким. Моим именем детей на прииске пугают. «Будешь плакать, придет страшная Печинога и тебя заберет!» Ты даже после всего глядеть на меня не хочешь и не можешь. И не сможешь, должно быть, никогда. Я приму. Но все равно знай. Это важно. Ты сказала, и я вспомнил – как. Я тебя люблю. И все, что у меня есть, – твое. И я – твой пес. Скажешь, как я Баньши: пошел вон! – я уйду из своего дома и больше не приду никогда. Скажешь: останься, но не зови меня и на глаза не попадайся, так и сделаю…

Вера поежилась, обхватила руками вмиг озябшие плечи.

– Матюша, милый, ты так страшно говоришь. Я не знаю, что с этим делать. Я ведь крестьянка, Матюша, я к такому не привыкла. Может, это обычай такой? Зачем? Я его не понимаю. Иди сюда. Мне холодно.

Печинога заметался по комнате, зачем-то распахнул дверцы шкапа, вытащил что-то шерстяное, в клетку.

– Глупый, что ты делаешь? Ты сам иди сюда. Согрей меня.

Инженер опустился на пол, сгреб Веру в охапку, прижал к себе, неумело баюкая.

– Вот так, тепленько… И не наговаривай ты на себя, пожалуйста. Ты для меня красивый. И добрый. Ты меня тогда от мужиков-то спас и не проболтался никому. Матюша… ты… я тебе скажу сейчас, а ты поверь, ладно? Я ведь тогда от них совсем отбилась, правда. Полапали, конечно, похватали за разные места, но ничего не было… Ты вовремя поспел…

– Хорошо… А со мной тогда такая петрушка вышла… Я сам удивился и уж тогда подумал… Ты знаешь: я здесь вроде пугала, меня только ленивый не дразнит… Мне уж много лет все равно. А тут… Я ночью в зимовку шел, мне убивать хотелось…

– Меня?

– Что ты!! Всех тех, кто тебя… обидел… У меня же зрение как у зверя. Я всех узнал, запомнил. И вот представлял, как иду в поселок и всех их убиваю. Голыми руками… Я испугался… Зайца с утра пристрелил, помнишь? Понапрасну, потому что еда у меня была. Вообще-то я понапрасну, для развлечения, зверей не убиваю, нет привычки такой…

– Матюшенька, миленький… Видишь, какой ты добрый, хороший. И умный. Вона у тебя книг сколько. Неужто ты их все прочитал?

– Конечно прочитал, – с гордостью ответил инженер. Говорил он несколько невнятно, так как искусанные губы распухли и существенно ухудшили дикцию. – А как же иначе?.. А ты, Вера, грамотная?

– Да-да, лада! – Вера тоже торопилась похвастаться. – Я и читать, и писать умею, и книжек много прочла, и даже по-французски понимаю немного, а теперь – и по-латыни…

– Вот как! – обескураженно протянул Печинога. Видно было, что подобного он никак не ожидал.

– Да что мы про книги! – засмеялась Вера. – Как незнамо кто. Успеем еще. Шел бы ты умылся, что ли…

– Да-да, конечно! Тебе жутко смотреть. Я сам-то не вижу…

– Мне не жутко, мне жалко тебя до слез… Как же ты… Как же я… – Успокоившись, кое-что поняв и кое о чем догадавшись, Вера наконец позволила себе слегка расслабиться и дала волю слезам.

Печинога снова обнял ее и стал неумело ласкать. Она, плача, слизывала подсохшую кровь с его лица, отвечала на ласки и незаметно направляла его.

Утром, по настоянию Веры, Печинога отвез ее обратно в Егорьевск.