Прочитайте онлайн Холодные и теплые предметы | Глава 8

Читать книгу Холодные и теплые предметы
3718+981
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 8

Мама переживает из-за того, что я не вышла замуж. Я не переживаю нисколько. Муж моей приятельницы безбожно пил и гулял, она его выгнала. Он вернулся, она выгнала его снова.

– Почему? – спросила я.

– В туалете пахнет его мочой, – пояснила она.

Я отлично ее поняла. Запах чужих людей пристает к вам до самой смерти. Запах их тела, их выделений, их голоса, их привычек. К этому можно адаптироваться, но попробуйте отдохнуть от их запаха, и вас опять затошнит. Потому терпеть запах чужих людей лучше на их территории, так безопасней для вас. У вас есть путь к отступлению в любой момент. Можно уйти на свою территорию, не прощаясь и ничего не объясняя. Если вы хотите с этим мириться, флаг в руки, но мне по другой дороге.

У Димитрия нет другой женщины, кроме меня. Я в этом уверена. Может, встречаются варианты типа Седельцова, но это не в счет. Это обычное дело. Любопытно, Димитрий способен любить?

– Слушай. Что ты во мне нашел? – спросила я его. – Мне интересно.

– Замуж хочешь? – оригинально переспросил Димитрий.

– Приблизительно.

– Пойдем, – легко согласился Димитрий.

– Пока некогда.

Я слегка испугалась. Вдруг он серьезно?

– Почему? – напрягся Димитрий.

В связи с тем, что он мужчина с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга, мое «не хочу» означает, что я его не хочу. Что, в свою очередь, означает: у меня есть другой мужчина.

– Твоя квартира слишком мала.

– Женюсь, куплю больше. Сейчас мне и такой хватает.

К слову сказать, у Димитрия двухуровневый пентхаус с террасой на крыше. «Умный» дом. Надавишь кнопки, и дом начинает жить своей жизнью. Очень удобно, я уже привыкла и всем рекомендую. Не Димитрия, а «умный» дом.

– У тебя и дома нет.

Лицо Димитрия стало угрюмым, в его шкале ценных приобретений и в его гордыне оказалась брешь.

– Я оставил дом жене и детям.

– Сколько детей?

– Двое.

Он никогда не говорил о детях, словно они не существуют. Я даже не знаю, встречается ли он с ними. Я роюсь в его вещах, так же как и он в моих. Око за око, шпионаж за шпионаж. Имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит. Это поможет выжить в борьбе за жизнь, в том числе в офисной борьбе. Офисная борьба – тоже борьба за жизнь, потому что жизнь – это комфортное место под солнцем. Или под офисной лампой, как вам больше нравится.

Недавно Димитрий распорол подкладку моей косметички; даже не представляю, что он там искал. Зачем на плечах он носит голову? У нее орнаментальное назначение, не более. Я представила Димитрия всадником без головы и посмеялась.

Я нигде не видела фотографий его детей. Если бы он о них не сказал, я бы о них не узнала.

– Покажи их фотографию, – пристала я, чтобы отвлечь от неправомочных мыслей о браке и затушить доминанту ревности.

– У меня есть только старая.

Он отправился ее искать, перерыл все и не нашел. Со стороны я наблюдала за его отцовскими чувствами. Не хотела бы я, чтобы моим отцом был Димитрий. Мой отец помнит обо мне все время. Но родительская любовь меня временами допекает. Ее слишком много.

Я успокоилась, он забыл о ревности – так же, как и об отцовских чувствах. Но не тут-то было. Не найдя фотографии, он разозлился и вспомнил обо мне. Он стал закипать паровым котлом, я обняла его обеими, здоровыми руками и прижалась всем телом. Он слегка отошел, доминанта ревности заместилась доминантой половой охоты. Но Димитрий, как и я, всегда действует по плану. Если я плохо себя веду, меня надо отодрать. Без членовредительства. Сейчас я это позволяю. Ему приятно, а я получаю качественный секс. Моя гордыня не страдает, я законопатила эту брешь. Все счастливы и довольны, сплошной хеппи-энд. Так мы с Димитрием и живем: он мне – оброк тряпками и цацками, я ему – барщину своим целомудрием. Денег я у него принципиально не беру, моя гордыня этого еще не позволяет.

В переносном смысле мне не хватает воздуха в наших отношениях. Я погрузилась в них, как в трясину, по самую макушку. Так глубоко, что и не выплыть.

– Петр Первый отрезал Анне Монс голову, – сказал мне Димитрий. – И положил в банку со спиртом, чтобы всегда была перед его глазами. Говорят, и после смерти она оставалась красивой.

– К чему это? – спросила я.

– Ты моя, – ответил он. Членораздельно, по слогам.

Мне стало не по себе. На меня в полутьме комнаты смотрели чужие глаза, в которых радужка сливалась со зрачком. Черная бездна в оправе из белой склеры.

– Моя, – повторил он.

Мне хотелось унять свое сердце, а оно уже пульсировало безумным, неистовым комком внизу живота. Так мое сердце за меня и ответило:

– Я согласна.

Я лежала и думала о своем раздвоении личности. Почему я здесь? В одной постели с тупым мужиком, которого презираю? У меня есть святая миссия спасать Шагающего ангела. Что мне мешает это сделать? Моя собственная похоть? Так думать о себе было противно, потому я постановила: моя преданность Ленке слишком велика. Я хороший человек.

Я закрыла глаза. Передо мной из ниоткуда, из темноты моих закрытых век явился Шагающий ангел. Он смотрел на меня своими синими глазами, из их синих рам вылетали сиреневые протуберанцы. Они искрились высоковольтным радужным огнем, прожигая меня насквозь. Моя кожа вспыхнула в одно мгновение, и я сгорела дотла на собственных глазах. Мое сердце треснуло от жара и развалилось на куски дымящегося мяса под узбекским названием дамлама.

Мне стало страшно до смерти. Мои ладони вспотели и похолодели; так бывает, когда я напугана до потери самоконтроля. Я незаметно вытерла их о простыню. И все поняла. Вселенная Шагающих ангелов и святых не предназначена для таких, как я. Она опасна для таких, как я. Чужая вселенная живет по непонятным законам параллельного мира. Мне их никогда не понять. От чужого мира надо держаться подальше. Надо держаться за таких, как я. И все будет хорошо. Все-все.

Димитрий присвистнул носом во сне. И я рассмеялась. Рассмеялась чужим смехом, непохожим на мой. От него было горько во рту. А может, это мой обычный смех. Просто я никогда не слышала его со стороны.

* * *

Мне на сотку позвонила Ленка.

– Я звоню просто так. Соскучилась, – сказала она и замолчала.

У меня испортилось настроение. Моментально. Меня выдернул из моей жизни человек из параллельного мира.

– Давай я перезвоню тебе на городской, – с фальшивой предупредительностью предложила я.

Она согласилась, я перезвонила.

– Я одна. – Ленка снова замолчала.

– Что с Игорем? – Я еле выдавила его имя.

– Он на работе.

Я знала, что к Ленке никто не заходит из друзей. Все отпали, как только она серьезно заболела. С хроническими больными тоскливо и скучно. С ними не знаешь, что делать и о чем говорить. Они не вписываются в обычную жизнь здоровых людей, занятых деланием, оплакиванием и празднованием своей обычной жизни. Мне нужно было отпасть, как остальным, но я не могла сделать это напрямую и сразу.

– Я к тебе приду.

– Когда? – обрадовалась она.

– Скоро, – пообещала я, проклиная себя.

Я решила не называть мужа чужой женщины Шагающим ангелом. Я удалила из лэптопа заставку с его изображением. Невозможно видеть его каждый день и не помнить о чужой жизни посторонних людей. Я пришла к ним домой и встала перед обшарпанной дверью. Мне так не хотелось входить. Я стояла перед дверью и хотела сбежать. Я не обязана приходить именно сегодня. Я могу прийти в другой раз. Я бы сбежала, если бы по лестнице не поднялся Игорь.

Он открывал дверь своими ключами, я дышала запахом крыльев. Никто не знает, что значит любить. Каждый понимает это по-своему. Некоторые не понимают всю жизнь, до самой смерти. Им повезло или нет? Они умирают счастливыми или, напротив, несчастными? Невозможно даже понять, любишь ты или нет. Может быть, ты обманулся? И через день, месяц, год тебя будет тошнить от его запаха. Или тебя будет тошнить от самого себя. Если бы я знала это тогда, я ни за что не вошла бы в чужой параллельный мир.

Игорь, как и я, не хотел, чтобы я приходила. Я поняла это без труда. Даже самоубийце в последний момент хочется вернуться на крышу высотки. Жизнь шутя ломает планы. Даже к тем, кто всегда жил по плану, она вдруг поворачивается другим боком. Жизнь бесцеремонно втискивается в саму себя и лезет напролом через саму себя.

Ленка обрадовалась мне и протянула руки. Я едва их пожала. Рукопожатие вместо сакрального поцелуя. В этот момент самой подходящей была бы фраза «Радуйся, ребе». Тот, кто ее сказал, подразумевал: я пришел тебе сказать, что наступает время выполнения твоего предназначения. Ты переходишь на виртуальный уровень. Мы будем помнить о тебе. Особенно я. Всю жизнь и после жизни. Аминь. Тот, кто сказал эту фразу, выполнял свою миссию так, как он ее понимал или как ему было велено параллельным миром или его миром. Какая разница? Какую миссию выполняла я? Спасала Шагающего ангела или себя? Или что?

Ленка оживилась и разрумянилась. Она говорила без умолку. О погоде, которую она чувствовала. О фильмах, которые она слушала. О комнатных фиалках, которые она выращивала. У нее весь подоконник был заставлен комнатными фиалками – розовыми, фиолетовыми, сиреневыми, голубыми, белыми. Фиалки были деликатные или надменные, скромно или стильно одетые; были даже больные и здоровые фиалки. Ленка разговаривала с ними, как с людьми. Они ее понимали. На подоконнике Ленкиной комнаты жили человеческие лилипуты, замаскированные под цветы.

Она говорила, держа в руках яблоко, которое я принесла. Она трогала его своими тонкими, восковыми пальцами, катала в ладонях, ощупывала. Она подносила яблоко к лицу, вдыхая его аромат. Я машинально взяла в руки яблоко. Мои ладони бессознательно повторяли ее движения. Холодное яблоко из жаркого лета. На его гладких боках были ямочки и крошечные, едва заметные морщинки у плодоножки. Яблоко пахло одновременно и медом, и яблочным уксусом. Два в одном. На любой вкус. Медом пахли охряно-желтые дорожки яблочного сока, их было видно через кожицу. Это самое вкусное в наливном яблоке. Кое-где медовые дорожки уже потемнели и забродили, превратившись в уксус. Можно съесть сначала яблочный мед, можно, наоборот, сначала уксус, потом десерт. Есть люди, которые оставляют самое вкусное на потом. Смешнее всего, что самое вкусное внезапно может испортиться. Пройдет совсем немного времени, и тогда медово-яблочная брага оставит и привкус, и запах плесени.

Ленка говорила, я вяло, односложно отвечала, Игорь почти все время молчал.

– Что случилось? – вдруг спросила Ленка.

У меня похолодели ладони. Она все поняла. У слепых хорошая интуиция. Они чувствуют кожей. Эволюция развивает их компенсаторно-приспособительные реакции, наделяет микроскопическими сенсорными ворсинками, как скорпионов. Слепые жены чужих мужей чувствуют звук шагов за много километров, они слышат звуки, которые не слышит человеческое ухо, они определяют теплокровных по инфракрасному излучению. От них нигде не спрятаться. От них не сбежать.

– Что случилось? – повторила она. – Что-то с работой, Игорь?

Меня немного отпустило. Я ошиблась. Она ничего не поняла. Святым в голову мысль о предательстве не приходит. Если не будет вести из параллельного или реального мира.

Ее слепые глаза с тревогой вглядывались в его лицо. Она всегда безошибочно его находила.

– Нет. Все нормально.

– Ты в порядке?

– Устал.

– Он так много работает, – сказала Ленка, обращаясь ко мне.

Она беспокоилась за него. Неподдельно.

– Наверное, я пойду, – вставая, сказала я.

Ленка не стала меня удерживать. Игорь не пошел меня провожать. Он не вышел в прихожую. Я совсем этого не хотела. Я не хотела встречаться с ним глазами. Он тоже. Мы не смотрели друг на друга, хотя она не могла нас видеть.

Игорь позвонил мне вечером.

– Прости, – сказал он своим глуховатым голосом. И замолчал, хотя и так все было ясно.

– Угу, – ответила я. – Передай Лене, что я уехала. На месяц.

В сердце есть четыре камеры, разделенные перегородками. Два предсердия и два желудочка. В одной камере у меня живет мама, в другой – папа, в третьей – дедушка. В четвертой камере без спросу поселился Шагающий ангел. Вместе с сердечным выбросом он устремляется током крови в артерии, отравляя мой мозг своим присутствием. Самовольно пробирается во внутренние органы и всегда возвращается в сердце с током венозной крови. Биоусвояемость Шагающего ангела полная и моментальная. Он циркулирует в крови, проникает через поры в клеточных мембранах и встраивается в ДНК. Он не выводится из организма, не распадается и аккумулируется там, где ему понравится. Отсутствие Шагающего ангела в моей жизни, рядом со мной усиливает его токсический эффект.

* * *

Я не люблю поэзию. Я читаю только японцев, и то только потому, что японская поэзия похожа на прозу. В трех-пяти строках можно сказать то, на что у европейцев уходят сотни страниц. Я люблю японскую поэзию со школы, с того времени, когда стала парией. Тогда я сотни раз перечитывала танка, хокку, я и до сих пор их помню. Хокку запоминаются автоматически, как божественные скрижали. Даже сейчас мои губы шевелятся сами по себе, независимо от моего сознания.

Там, куда улетаетКрик предрассветной кукушки,Что там? – далекий остров.

Мне казалось, далекий остров – это заманчивая страна, тайна которой в том, что в ней живут по-другому. Как? Я не знала. Но лучше, это точно. Я сотни раз читала и сотни раз представляла далекую страну по-разному. В своем воображении я всегда в нее попадала. И всегда становилась счастливой.

Намного позже я узнала: плач кукушки в японской классической поэзии символизирует тоску по возлюбленному. Я была разочарована. Смешно! Но я тогда никого не любила. Сейчас от плача кукушки мне не по себе. В наших местах кукушка отмеряет срок жизни.

Сейчас. В данный момент. Я не знаю, что случилось с далеким островом. Я не знаю, что на нем происходит. Не знаю и знать не хочу.

У меня есть свой остров, он рядом, и его зовут Димитрий. Он угадывает, что я хочу, знает, что я хочу, и дает мне то, что я хочу. У него прекрасная интуиция и три капли мозга. Он знает обо мне то, что новому человеку постыдишься сказать. Он знает обо мне то, что не знает никто. Он меня понимает и не требует ничего особенного. Никаких сверхусилий. Разве не каждая женщина этого желает?

У меня все прекрасно и все под контролем. Мне можно только завидовать, завидовать и еще раз завидовать. Все остальное блажь, не имеющая никакого отношения к реальной жизни реальных людей. К моей – особенно. Я человек, живущий по плану, согласно четко сформулированным целям и ранжированным задачам. У меня все разложено по полочкам. Никаких ниш не предусмотрено. Я залила их цементом и заложила бетонной плитой.

Я умею занять себя делом. Никакой праздности, мозг все время занят. Обходы, осмотры, конференции, доклады, статья в журнал, работа с базой данных по теме моей диссертации. С утра до глубокой ночи. В моей жизни абсолютно ничего не изменилось. Утром работа, вечером Димитрий.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он меня. Впервые.

– Нормально, – ответила я.

Не знаю, как я на него смотрела, но вопросов он мне больше не задавал.

– Как вы себя чувствуете? – спросил меня Рябченко.

Он таскается за мной хвостом, отвязаться от него невозможно. Я не ответила ему на фамильярность. Это будет ему уроком.

– Как вы себя чувствуете? – спросил меня Рябченко на следующий день.

– Я что? – заорала я. – Выгляжу, словно при смерти, если вы спрашиваете об этом каждый день?

– Простите, – ответил Рябченко.

Он ответил точно так же, как Игорь. С теми же интонациями. Тем же тоном. Теми же словами. И у меня случился срыв. Прилюдный, в присутствии Рябченко. Я никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах ничего подобного себе не позволяла.

Я рыдала в больнице. В своем отделении. В своем кабинете. Я рыдала так, что сотрясалось тело. Рядом со мной торчал Рябченко. Бестактный придурок, который не понимает, когда нужно уйти. Я ненавидела Рябченко. Это было так удобно. Ведь он так близко. Его можно уничтожить одним мановением руки. Я должна уволить Рябченко, хотя бы потому, что он слишком много видел. Уволить к чертовой матери!

Я отняла руки от лица и подняла глаза на Рябченко. На меня смотрел маленький, лопоухий щенок. Его глаза были преданнее и вернее, чем глаза любой самой преданной и верной собаки. Если бы я протянула руки, он бы их облизал.

– Идите, работайте, – сказала я.

– А вы? – спросила преданная собака.

– Пойду домой.

Рябченко остался возле меня лизать мои руки своими преданными глазами.

– Пошевеливайтесь, – устало сказала я.

Он поплелся к двери.

Я разложила все по полочкам, и у меня все под контролем. Все прекрасно. Вот только все интересуются моим самочувствием. Я посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела ужасно, хуже не бывает. Пять минут назад у меня была истерика, с которой я не могла совладать. Все летело ко всем чертям.

Я решила начать пить транквилизаторы, иначе из-за моего неадекватного состояния пострадает моя работа и соответственно моя профессиональная репутация, заработанная тяжким трудом и самодисциплиной. Транквилизаторы, алкоголь, наркотики, мании разного рода не суть хорошо, говорю как врач. Нельзя позволять внешним факторам влиять на вашу жизнь, подчиняя себе. Напротив, мир должен прогибаться под вас усилием вашей собственной воли. Для этого необходимы жесточайшие самоконтроль и самодисциплина. Вы можете себе позволить очень короткий отдых с транквилизаторами, если на то будет серьезная причина. Серьезная же причина только одна – нежелательное изменение личности.

* * *

У меня классическая любовная лихорадка. Так называли это состояние в старину. Любовная лихорадка – сон с широко открытыми глазами. Я поняла это сразу, хотя ничего подобного раньше не испытывала. Я ничего не ем, ничего не слышу и отвечаю невпопад. Ко мне обращаются по двадцать раз. Я смотрю на людей умственно отсталыми глазами. Я ем только груши и все время выхожу на балкон. Я вглядываюсь в даль, видя все и не видя ничего. Не знаю, зачем я хожу на балкон. В наше время ждать лучше у телефона.

Я жду и жду предмет своей любви. Предмет любви тоже старинное слово. У меня нет его в лексиконе, я просто вспомнила, так говорила моя бабка. Это слово подходит к Игорю, как ключ к замку. Если я пойму, что написано на ключе, я смогу открыть замок и получить предмет любви.

Я не могу разгадать одну тайну. Разгадка в нем самом или в его жене. Точнее, не так. Обе причины в нем. У каждого человека есть своя система координат. Либо он в центре этой системы, и тогда он нормальный человек; либо он искренне уступил это место другому, и тогда он святой. Ухаживать за тяжелобольной женщиной столько лет? Это делается для себя или для нее? Все дело в муках совести наяву и геенне огненной по ту сторону? Или это неземная любовь?

– Ты заболела? – спросил меня Димитрий.

– Нет, – ответила я, чтобы отвязаться.

– Ты забеременела?

– Нет, – ответила я.

– Тогда какого черта ты торчишь на подоконнике целый вечер?

– Подоконник – симптом беременности в вашем кругу? – вяло спросила я и отвернулась. Мне хотелось, чтобы Димитрий убрался подальше и поскорее. Мне он мешал тем, что жил. По соседству.

Я положила подбородок на колени и смотрела на педикюр, сделанный в одном из самых дорогих салонов. У ногтя большого пальца был ободран кусочек лака. Это непорядок.

– Если хочешь, мы поженимся. Что думаешь? – услышала я голос Димитрия.

– Не знаю.

– Что ты не знаешь? – закричал Димитрий, распаляясь все больше и больше. – Ты вообще что-нибудь знаешь? Что тебе надо? Ты знаешь?

Я подумала, что сейчас начнется обычная канитель. Тоска и беспросветная серость. Преступление, наказание, постель. Мне даже малина наскучила. Мои детские страхи терпели медленное поражение. Не стоит ходить к психотерапевтам – воплощай страхи в жизнь, и они станут обыденным делом.

– Ты почему на меня не смотришь? – тихо спросил Димитрий.

– Смотрю, – не поворачивая головы, сказала я.

Он развернулся и вышел из комнаты. Я сидела на подоконнике, пока не стало темно. Потом разделась и легла в постель Димитрия. Мы оба не спали. Он молчал, и я молчала. До самого утра.

– Будешь мне изменять, – сказал он утром, – я тебя убью.

Его глаза не были бешеными. В них была холодная злоба и ледяное остервенение. Жизненное послание черным по белому, крупными печатными буквами «убью». Такими буквами пишут лозунги для демонстраций и билбордов. Они воздействуют напрямую или зомбируют исподволь.

– У меня, кроме тебя, никого нет, – ответила я и незаметно вытерла влажные ладони.