Прочитайте онлайн Холодные и теплые предметы | Глава 6

Читать книгу Холодные и теплые предметы
3718+974
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 6

Димитрий пригласил к себе гостей. Хозяйкой пати надлежало быть мне. Хозяйка пати у клонов означает только прием и проводы гостей. Никакого приготовления еды, мытья посуды и прочего, что есть хорошо. Потому я согласилась. Тем более что ожидались люди, уже мне знакомые.

– Не надевай нижнее белье, – предложил Димитрий.

– С какой стати?

– Тебя это заводит. Ты становишься очень горячей и очень послушной девочкой.

Я поняла, что ненавижу Димитрия. Ненавижу до колик в животе. Мужик с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга легко меня раскусил. Послушная горячая девочка! У меня это что, на лбу написано?

Потеряв равновесие, я взбесилась, Димитрий никак не среагировал. Это был тот редкий случай, когда я не могу управлять другими. Я оставила нижнее белье на себе, Димитрий только посмеялся. За полчаса перед приходом гостей он силой содрал с меня трусы. Я остервенела и дала ему коленом в пах так, что Димитрий согнулся пополам и выматерился. Я осталась целомудренной, но без белья. Я снова была в панике, мое платье было коротким донельзя. Я набрала телефон, чтобы вызвать такси домой.

– Не будь смешной. – Димитрий вынул из моих рук телефонную трубку и положил ее на место.

Я могла бы обойтись и без Димитрия, и без его денег, тогда моя гордыня жила бы в мире с самой собой. Я стерва, но и на старуху есть проруха. Моей прорухой была реинкарнация Толика. Димитрия прибило ко мне могучей рекой под названием Жизнь. Если бы не моя детская вера в переселение душ, Димитрий уже гулял бы на три буквы со всеми подаренными мне тряпками и цацками.

Гостями были друзья Димитрия со своими любовницами – раньше их назвали бы дамами полусвета. Получается, я тоже из их числа. Среди приглашенных оказался давешний знакомец, любитель развратных нимфеток по имени Виктор, ударение на последнем слоге. Так друзьям нравится его именовать, ему тоже. С ним явилась другая любовница, начинающая старлетка. Компания не была чопорной, общение вышло непринужденным. Всем было весело, за исключением меня. Димитрий успокаивающе положил свою горячую ладонь мне на бедро. Он поглаживал его вполне целомудренно, чуть выше колена. А я жалела, что отказалась от разрядки до прихода гостей. Ко мне кто-то обратился, и все перевели взор на меня. Все скопище разом. Я почувствовала, как стыдным жаром обожгло мою кожу. Меня жгли изнутри мои страхи и моя физиология. Это был термоядерный коктейль.

– Мы сейчас, – извинился Димитрий. – Надо проверить, как там на кухне.

Он вывел меня из-за стола. Я семенила за ним, как гейша, крепко сжав бедра. Мое короткое, облегающее платье могло вздернуться вверх от любого неосторожного движения. Димитрий закрыл дверь кабинета и пригнул меня к столу. Мои волосы, накрученные на его руку, казалось, содрались с головы вместе со скальпом. Я даже не заметила боли. Я слышала, как кто-то открыл и сразу закрыл дверь. Случайный зритель? Совсем неплохо для человека, который боится опозориться. Особенно если вспомнить, как я кричала и как тряслась моя грудь. Я одернула платье и сразу прошла в столовую. Отсутствие нижнего белья и запах секса заводят Димитрия. Надо его чем-то отблагодарить.

Господа собрались в кабинете Димитрия, они курили сигары. Ненавижу запах сигар – он въедается в ковры, шторы, мягкую мебель и держится несколько дней. Клоны курят сигары, наиболее продвинутые – трубки. Они коллекционируют и то и другое, плюс табак с ароматическими добавками. Они не знают, что сигары и трубки приводят к раку полости рта и гортани. Я видела таких больных. Они не могут есть и не могут говорить. Им вводят еду через трубку, а после операции они говорят синтетическим голосом Фредди Крюгера. Я не понимаю запаха сигар. Если вы врач, среди ваших знакомых нет тех, кто дымит сигарами. Ваши знакомые, подсевшие на табак, дымят сигаретами поядренее. Кроме того, на сигарах можно просто разориться. Кому нечего делать, разово покупают сигары попроще и подешевле, чтобы пустить пыль в глаза. И только. Я понимаю в сигарах только то, что мои волосы пахнут вонючим сигарным дымом и мне приходится мыть голову, даже если я вымыла ее незадолго. Димитрия я отучила курить при мне, у себя дома он курит на открытом воздухе, если нет визитеров.

Пришло время последнего бокала и проводов гостей. Я вошла в кабинет Димитрия. Все господа столпились у монитора. Они смеялись мелким, рассыпчатым смехом.

Смотрят порнуху, решила я и пригласила господ в гостиную. Они стаей окружили меня, шаря по мне похотливыми взглядами. Мне показалось, что задрался подол моего платья; я его одернула, не стесняясь присутствующих. Судя по выражению их лиц, это было именно так. Я страстно пожелала гостям скорее убраться прочь.

…Димитрий лежал в ванне, я сушила волосы феном.

– Принеси мне сигары. Они на столе в кабинете, – попросил он.

Когда я проходила мимо него, он шлепнул меня по голой заднице.

– Включенный фен в ванну не желаете? Вместо сигар?

– Шнур короткий, – разочаровал меня Димитрий.

– Чей? – невинно спросила я и отпрыгнула в сторону.

Я взяла щипцы и сигару. Вдруг загорелся монитор. Наверное, я случайно задела мышку. Фоном монитора служила фотография обнаженной женщины. Этой женщиной оказалась я. Мои глаза на фотографии были закрыты, иначе я бы заметила, что меня фотографируют. Я почувствовала, как вспотели мои ладони. Я была в шоке. Мелкий, рассыпчатый смех семи похотливых самцов предназначался мне. Скопище чужих людей внимательно разглядывало меня нагой, а я об этом даже не подозревала.

– Сколько человек видели меня голой? – тихо спросила я Димитрия.

– Ты лучше всех баб всех мужиков, которые тебя видели. Я должен был им похвастаться, – искренне сознался клинический идиот.

– Что?!

– Они сдохли от зависти! – самодовольно, совсем по-детски сказал Димитрий.

Это было так нелепо и так неожиданно, что я рассмеялась. С одной стороны, ревность Димитрия к каждому встречному-поперечному плохо сочеталась с демонстраций тому же встречному-поперечному моих фотографий в стиле «ню». Это смахивало на шизофрению. С другой стороны, я всегда боялась оказаться голой среди толпы одетых людей. Эти страхи мучили меня с подросткового возраста. Быть голым среди одетых значит быть парией, или белой вороной, как вам угодно. Оказывается, это правило работает не всегда. Я вспомнила свою фотографию, она не была непристойной. Она выглядела красиво и эротично. Таких фотографий полно в глянцевых журналах. Там печатают фотографии, чьи обнаженные модели – известные всем женщины. Я перелистываю глянцевые журналы, даже не задерживаясь на страницах взглядом. Может быть, потому, что там почти нет обнаженных мужчин. Обнаженные мужчины – прерогатива журналов для геев. Обнаженные женщины – прерогатива журналов для мужчин. Все вышеперечисленное есть дискриминация гетеросексуальных женщин по половому признаку. Озабоченным женщинам полагается Инет, газетные объявления мастеров на все руки и клубы с мужским стриптизом.

Нелепым было то, что Димитрий, мужчина с толстыми костями черепа и сверхтонкой корой головного мозга, позволил мне взглянуть на мою проблему с другой точки зрения. У меня красивое тело. С таким телом трудно опозориться, оно убивает других муками их собственной зависти или муками вожделения в зависимости от пола зрителя. Я готова была танцевать от радости. Спасибо Димитрию! Одним комплексом меньше. Но не стоит показывать ему вида; Димитрию не стоит знать, что он хозяин положения.

– Ты была очень послушной и очень горячей девочкой, – не согласился со мной хозяин положения, раскуривая сигару.

– Сволочь! – беззлобно сказала я. Он самодовольно рассмеялся.

– Иди в кроватку. Я скоро приду, – велел хозяин. – И не спать!

– Слушаюсь, – сварливо ответила я и послушно отправилась в спальню.

Всяк сверчок знай свой шесток, говаривала моя бабка. Моим шестком был Димитрий. Я не святая, Шагающие ангелы не про меня. О них надо забыть. Для души можно найти какую-нибудь другую нишу. Менее хлопотную. Давать деньги на благотворительность тем, кто творит ее по-настоящему. От нечего делать я перебрала в уме всех известных мне благотворителей. Ни один из них не творил добро собственноручно, только у единиц в активе были однократные поездки в детские дома.

Димитрий вошел в спальню и шлепнул меня по голой заднице. Я отвлеклась от мыслей о благотворительности и, сама того не заметив, забыла о добрых делах и нишах для души.

* * *

Я отпустила своих ординаторов с планерки. Песочила их, чтобы лучше работали. Просто так. Для проформы. Но они действительно должны хорошо работать. Со мной согласится любой нормальный человек, потому как нормальный человек – потенциальный пациент. Потенциальному пациенту хочется жить, а не умирать. Тем более в старой больнице. У нас в отделении снова умер больной. Ему сделали все как положено и что положено – и в приемном, и в нашем отделении. Можно было бы и не песочить, это досуточная летальность. Если в больнице все сделано правильно, ответственность за смерть в данном случае лежит не на больнице, а на поликлинике. Пациент умер по халатности участкового врача, тем более что участковая его наблюдала. Нам можно радоваться и хлопать в ладоши. Но я полагаю, что мои врачи и медсестры должны бегать вокруг больного, как в сериале «Скорая помощь». Это должно войти в привычку и стать безусловным рефлексом. Кто предупрежден, тот вооружен – и в случае непредвиденных осложнений, и в случае потенциальной смерти больного. Тем паче смерти!

Мое отделение по ряду показателей вышло на первое место в больнице. И мне не нужна двусмысленная летальность! Ни под каким видом. Это дело моей чести. В моем отделении хотят лечиться больные, при том, что лечение платное, а больница муниципальная. Мои врачуги поначалу роптали, теперь замолкли, хотя ненавидят меня по-прежнему. Их доходы выросли. Хотя какие доходы у терапии? Достойные доходы только у стоматологов, хирургов и акушеров. Мой старый сэнсэй, у которого я начинала работать, часто говаривал:

– Учителей и врачей народ всегда прокормит.

Я взяток не беру, у меня есть все, что душа пожелает. Зачем мараться? Мои врачуги берут жалкие подачки, и довольны. При этом их статус ангелов жизни снижается до статуса простого смертного. Я их нисколько не осуждаю, я осуждаю тупое государство, в котором прислуга получает больше медицинских работников. Врачи, даже самые лучшие, в сознании граждан моего государства не люди, а обслуга. Все равно что банщики. Где это видано? Это безобразие, выходящее за пределы понимания даже ребенка!

Я могла бы уйти в частную клинику и выиграть в зарплате. Меня приглашали не раз. Но тогда я утеряю драгоценный опыт. Случаи в муниципальной больнице всегда интересные и трудные. Это мой вызов. И я с ним, слава богу, пока справляюсь. Меня приглашают на консилиумы, хотя я без степени и мне всего тридцать один год. Я пишу диссертацию, хотя кандидатская в этом возрасте – уже поздно, в отличие от консилиумов. Но нужно быть на гребне. Я нашла лучшего профессионала по своей теме и взяла его измором. Он стал руководителем моей диссертации. Так положено. Почему измором? Потому что он женщина. Если бы профессионал был мужчиной, я бы сделала его в два счета, одной левой, даже если бы он оказался преклонного возраста. А вот женщины, в том числе за сорок, меня терпеть не могут.

– Слишком много апломба, – говорят они и поджимают губы.

«Переведите взгляд с меня и посмотрите в зеркало», – мысленно отвечаю им.

Наедине с собой, в отсутствие внешних раздражителей, комплексы меня мало мучают. Да и комплексов почти не осталось, за исключением реинкарнации Толика. Надеюсь, и этот я скоро изживу.

Ко мне, робко постучавшись, вошел молодой ординатор Рябченко. Он бегает за мной хвостом и консультируется по каждому вопросу. Даже если у его больного защекотало в носу и он случайно чихнул.

– Я насчет больной Кудрявцевой. – Он трясся как осиновый лист.

Меня все боятся, но не до такой степени. Я представила его чьим-то мужем и мысленно перекрестилась. Мне жаль эту женщину. Очень.

Чтобы повысить его интеллектуальный и профессиональный уровень, я заставляю его читать специальную литературу и писать рефераты. Пусть только не сдаст вовремя! Потом я допрашиваю его по пройденному материалу, как гестапо. На обходы я всегда беру его с собой, пусть учится уму-разуму. Он должен либо стать хорошим врачом, либо умереть, третьего не дано.

– Что с Кудрявцевой? – мягко спросила я, давая Рябченко прийти в чувство.

Кудрявцева – нехорошая больная, ее организм может выкинуть какой-нибудь фортель в любой момент. Она лежит у нас больше трех недель. Это много. Страдает оборот койки. Я дала ее Рябченко как учебный препарат, как сложный экзамен, надеясь, что у него хватит мозгов довести ее до ума. То есть выписать хотя бы с улучшением, не говоря уж о значительном.

– Она хочет уйти под расписку, – упавшим голосом сообщил Рябченко. – Она настаивает.

Ненавижу Рябченко! Он это понял по моему лицу, и его лоб покрылся испариной. Я ненавижу расписки. Расписка не есть хорошо. Мало кто знает, что расписка в строгом смысле слова не юридический документ, несмотря на подпись больного. Врач – это специалист, имеющий высшее медицинское образование. Полученные им знания, наработанные навыки, весь накопленный опыт обязывают его уметь прогнозировать, в том числе и неблагоприятный исход. И нести за это ответственность. На то у врача есть корки, красные или синие. Разрешить тяжелому больному уйти под расписку – смертельный приговор больному и канитель с комиссиями горздрава в случае возможной жалобы. Зачем трепать попусту свои нервы? Пусть лежит и лечится. Сколько можно втолковывать одно и то же? Терпеть не могу больных, безалаберно относящихся к своему здоровью. Даже ипохондрики при таком раскладе лучше. Хотя ипохондриков я тоже терпеть не могу.

– С этого дня больную Кудрявцеву курирую я, – ледяным тоном произнесла я. – Займитесь больными попроще, Рябченко.

На лице Рябченко отразились смешанные чувства. С одной стороны, он лишался моего покровительства, с другой – лишался ответственности за трудную больную. В нашей медицине, в отличие от западной, тяжелых больных пытаются спихнуть друг на друга. Такой вот модус операнди советикус. Хотя, если честно, на Западе относятся к пациентам так же, как и у нас, потому додумались до страхования от медицинских ошибок. Гениально! Государство мое, ау! Проснись и подумай о своих медработниках, пока они не доконали последнего твоего гражданина.

Я не боюсь тяжелых больных, потому врачи всей больницы завидуют моим ординаторам. Мама Зарубина прикроет их, если что. Правда, за это мама их очень-очень накажет.

Рябченко толокся у моего стола, борясь с противоречивыми чувствами.

– Идите, – послала я его. – Лечите, если сможете. Кого-нибудь другого. И где-нибудь в другом месте.

Рябченко покраснел, побледнел и понуро поплелся к двери. Он провалил экзамен, который сдают только раз. На моих глазах умер неплохой врач. Неплохой – это такое слово, которое означает, что у Рябченко есть мозги, но нет стержня. Таким, как он, надо работать физиотерапевтами или рентгенологами. Среди них полно хороших специалистов.

Рябченко взялся за ручку двери и обернулся ко мне:

– Можно я буду продолжать курировать Кудрявцеву?

– Нужно! – Я решила дать ему еще один шанс. – Идите к ней. Скоро я подойду, и мы вместе ее осмотрим.

Рябченко улыбнулся до ушей, до своих огромных ушей. А он симпатичный. Симпатичный, маленький, лопоухий щенок.

Окрыленный Рябченко отправился к Кудрявцевой. Я откинулась на спинку кресла и потянулась. Как хорошо быть доброй! Доброе расположение духа, вызванное благотворительностью, повышает настроение. Советую попробовать как врач.

Я с удовольствием оглядела свой кабинет. Рабочие, присланные Димитрием, сделали в нем ремонт и поставили новую офисную мебель. Она дороже той, которая стоит у меня дома. Чувства маленьких людей были взбудоражены преображением моего кабинета, но мне плевать на это зигзагами с Марса, как говорит Месхиев. Самое смешное то, что ко мне явились из АХЧ, дабы взять новую мебель на баланс.

– Я впишу вас в свое завещание, – утешила я их.

Дверь моего кабинета раскрылась без стука, чего я терпеть не могу. В щель просунулось возбужденное красное лицо Рябченко.

– Кудрявцева сбежала! – выпалил он.

– Расписку оставила?

– Нет.

– Безобразие! – возмутилась я.

Рябченко побледнел, а моя душа запела хвалу господу. Этот болван даже не понял, как нам повезло. Кудрявцева давно канючила, просясь уйти под расписку, я отвечала категорическим «нет». В истории болезни есть мое заключение о невозможности досрочной выписки. Я запаслась бумажками на все сто. Мы ни в чем не виноваты, она удалилась сама, без нашего на то позволения. Я каждый день осматривала Кудрявцеву, она точно не умрет в ближайшее время.

– Немедленно сообщите в поликлинику по месту ее жительства, и всем писать объяснительную. Чтобы врач поликлиники был у нее уже сегодня, иначе я всех с землей сровняю! За уши его к ней притащите. Все понятно?

– Есть! – по-армейски доложил гражданский человек Рябченко и помчался выполнять приказ.

Надо заставить Димитрия купить мебель во все отделение. Так сказать, сделать спонсором моего образцово-показательного отделения. У него полно денег. И мне хорошо, и ему тоже будет хорошо. Я обещаю. Я решила обучить его фокусу с малиной и засмеялась. Димитрий уже пробовал меня на вкус. Малина внесет разнообразие в нашу совместную сексуальную жизнь.

Внезапно я увидела малиновое пятно на своем детском платье – так же ясно, как и тогда, в детстве. Я видела, как сок этой ягоды течет между моих ног, переполняя меня своей густой и теплой кровью до жаркой тяжести внизу живота. Я почувствовала такое сильное возбуждение, что, если бы в кабинете остался Рябченко, я бы отдалась ему без раздумий на новом диване, купленном Димитрием. Делать было нечего, я достала презервативы из сейфа и помчалась к Седельцову.

– У меня такого не было. Никогда, – сказал он.

Маразм, подумала я.

* * *

Димитрий обнаружил в моей косметичке презервативы «Durex». Хорошие презервативы. Я держу их на случай Седельцова. Мало ли что. Избегайте случайных связей, иначе они свяжут вас с половой инфекцией. Рекомендую как врач. И помните, что реакция Вассермана может оставаться положительной до конца вашей жизни, не говоря уже о ВИЧ. Половые инфекции маркируют вас, как радиоуправляемые чипы, и такой чип может послать сигнал окружающим в самый неподходящий момент. Вам это надо?

Димитрий нашел презервативы и ожидаемо взбесился.

– Разве ты не пьешь таблетки? – спросил он, четко артикулируя слова и явно подражая мне.

Плевала я на его артикуляцию зигзагами с Марса. До моих талантов Димитрию далеко, дальше не бывает.

– Нет, – ответила я, надеясь напугать его вероятной беременностью. Перевести с одной доминанты на другую.

– Кто он?! – забыв об артикуляции, зарычал Димитрий.

Я окинула его своим фирменным взглядом. К несчастью, доминанта ревности оказалась к нему невосприимчивой. Димитрий смотрел на меня бешеными глазами, их склеры наливались кровью, толстые, влажные гусеницы корчились в предагональных конвульсиях.

– Говори, с-сука!

– Никто, – я отступила назад. – Это образцы фармфирмы. Для распространения.

– В косметичке? За идиота держишь?!

– Да, – ни с того ни с сего ответила я.

Димитрий выкрутил мне руку так, что я взвыла от боли и села на корточки. Он выворачивал мне руку и спрашивал:

– Кто он?

– Никто! Никто! Никто! – кричала я.

– Изменяла?

– Нет! Нет! Нет! – кричала я.

Он сто раз спрашивал, я сто раз отвечала «нет». Он сам решил, когда будет довольно. Сел передо мной на корточки и ласково вытер слезы со щек. Совсем как Толик в моем далеком детстве.

– Не врешь? – мягко спросил он.

Я отрицательно помотала головой. Он поднял меня и посадил себе на колени. Я дрожала и всхлипывала, как пятилетняя бедная дурочка. Он прижал меня к своей груди, я обняла его одной рукой. Хозяин простил бедную дурочку, инвалида на правую, рабочую руку.

Если бы на моем жизненном пути встретился настоящий маньяк-садист, я бы полюбила его за муки свои, а господин Юнг лечил бы меня до потери собственного пульса. Спасибо Толику-козелику! Встретив его реинкарнацию, я попала в сад Мазоха. Любой врач сказал бы, что моя школьная психотравма наложилась на детскую. Я потеряла уверенность в себе, что и сформировало мой психотип. Я не сумасшедшая, а человек с девиацией. Ну и что? Что в этом особенного? Посмотрите вокруг себя. У всех свои тараканы. Ежедневные стрессы подкармливают собственных тараканов. И те из юрких, подвижных прусаков превращаются в огромных, неповоротливых черных. Черные тараканы меньше мешают. Они обожают ночь и являются только тогда, когда вам хочется спать, а не думать о своих проблемах. Все тараканы погибают от дихлофоса, но они могут появиться вновь, потому дихлофос нужно принимать ежедневно. Тогда следует решить для себя: либо сидеть на колесах, либо терпеть стресс.

Мне дали больничный, хотя я могла ходить на работу. Димитрий чувствовал свою вину. Он поселил меня в своей квартире, дабы его прислуга могла ухаживать за леворуким инвалидом. Я пыталась оградить его от такой чести, но тщетно. Чувство его вины было безгранично. Он подарил мне колье из черного жемчуга с черным бриллиантом и серьги к нему. Колье стало реинкарнацией Толикова колечка с блестящим камушком. Наконец-то я его получила!

Прислуга носила мне завтрак в постель, при том, что я ненавижу крошки на простынях. Я завтракала и заставляла прислугу менять постельное белье без промедления, даже если крошек не наблюдалось. Я заставляла прислугу делать все безукоризненно и без промедления. С моим появлением прислуга узнала, что такое дедовщина. С появлением дедовщины квартира Димитрия превратилась в образцово-показательную. Его гардероба дедовщина не коснулась.

Когда моя правая рука вернулась в рабочее состояние, Димитрий на всякий случай поинтересовался:

– Будешь меня слушаться? Всегда и во всем?

Я утвердительно кивнула. Как и Ницше, я считаю, что пастуху всегда нужен свой баран-передовик, чтобы самому при случае не стать бараном.

Димитрий был счастлив, но в его бочке меда была одна ложка дегтя. Бедная дурочка его не простила. Самое смешное, Димитрий будто забыл, как я крупными буквами, черным по белому напечатала ему жизненное послание, что держу его за идиота.

Не знаю, есть ли на свете доминанта, которая может заместить в моем подсознании реинкарнацию Толика. На свете есть психотерапевты и психологи. Но делать достоянием гласности темную сторону моей натуры? Увольте! Я не знаю ни одного психотерапевта или психолога, который хранил бы тайну своих клиентов. Огромный город, в котором я живу, слишком маленький для моей тайны. Здесь все друг друга знают по цепочке, опоясывающей круг людей, с которыми я общаюсь. Все на свете скованы одной цепью – условными единицами и круговым нападением ради божественной нирваны, имя которой «власть». Путь к нирване требует расплаты унижением, перенесенное унижение трансформируется в дедовщину. Растоптать ближнего своего? Запросто! Дайте только повод.