Прочитайте онлайн Холодные и теплые предметы | Глава 5

Читать книгу Холодные и теплые предметы
3718+965
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 5

Мухи – отдельно, котлеты – отдельно. У меня появилась святая обязанность: помогать Ленке Хорошевской. Это меня примиряло с моей черной стороной «инь». Душе нужна какая-нибудь ниша. Нишей моей души стала Ленка.

Игорь зарабатывал, снимая на видео свадьбы, юбилеи, крестины, обрезания. Все главные вехи человеческой жизни. С деньгами было то густо, то пусто. Хотя какие это деньги? Потому он работал ночами через сутки на огромном складе продовольственной компании, таскал тяжелые мешки с сахаром и мукой. Деньги были нужны Ленке на лечение. Много денег. Он работал на износ. Мне рассказала об этом Ленка. Сам он никогда не жаловался. Я его редко видела. Мне казалось, он меня избегает, потому, идя к ним, я перестала надевать дорогую одежду и украшения. Может, ему это было неприятно?

Я покупала Ленке лекарства. Самые необходимые и самые дорогие. Я отдавала их Ленке. Она меня благодарила честно и искренне. Мне нравилась ее неземная простота. Она не кочевряжилась, как принято в кругу знакомых мне людей. Она благодарила за помощь как нормальный человек.

– Это очень дорого? – только раз спросила она.

– Для меня это копейки, – ответила я. – Правда.

Она поверила сразу. И правильно. Для меня это действительно были копейки.

Когда Игорь узнал об этом, он попросил помочь ему на кухне. Мы вышли из гостиной. Он стоял в центре кухни под лампочкой без абажура. Его запавшие глаза в синих рамах век смотрели на меня прямо и строго. Русые волосы светились нимбом в электрическом освещении.

«Шагающий ангел», – снова подумала я.

Это моя любимая картина. Художника Ермолаева. Она на заставке в моем лэптопе.

– Не надо этого делать, – глухо сказал он.

– Почему? Потому что страдает твоя гордыня? Она важнее ее здоровья? – выкрикнула я неожиданно для самой себя.

«Неужели он похож на меня?» – вдруг испугалась я.

Он отвернулся, лицо выпало из круга света и оказалось в тени. Его заливала кровь, делая изжелта-бледную кожу оливково-смуглой в сумеречном вечернем свете.

Ему было стыдно. Он человек. Нормальный мужик из мяса и костей, который не может заработать достаточно денег на лечение тяжелобольной жены. Мне стало легче.

– Я делаю это не для тебя, – мягче сказала я. – А для нее. Запомни.

– Спасибо, – глухо сказал он.

Мне стало почему-то горько оттого, что деньги есть совсем не у тех, кому они действительно нужны. Мне было неловко, но не надо показывать ему этого, потому я заторопилась домой. Он вышел в коридор и стал надевать стоптанные ботинки.

– Не нужно меня провожать, – попросила я его. Я хотела остаться одна.

– Прости, – повторил он.

Я закрыла дверь и убыла в свою жизнь без забот и хлопот. Одна. У мужей слепых жен хорошая интуиция. Такая же, как у слепых.

Я его простила. Для Ленки я делала то, что никогда не делала для других. У меня на лбу написано «стерва», от меня трудно ожидать что-то подобное.

Поздним вечером позвонила мама. Она пожаловалась:

– У меня нет плана. Прямо не знаю, что делать. Что в первую очередь, что во вторую.

– Спроси у папы. Пусть он думает. Зато ты всегда сможешь сказать, что виноват он, если что-нибудь пойдет не так.

– Когда ты к нам придешь? – спросила мама.

– Скоро.

– Ты всегда говоришь «скоро» и не приходишь. – У мамы был грустный голос.

– В следующие выходные, мам. – Мне стало стыдно.

– У тебя все в порядке?

– Естественно.

– Точно? – с тревогой спросила мама. – У тебя голос грустный.

– Веселый, – рассмеялась я. – У меня все отлично! А у вас? Все в порядке?

– Тоже, естественно, – засмеялась мама.

Я положила трубку. Родители до сих пор беспокоятся за меня. Будто я малый ребенок.

Кто сейчас живет по плану? Никто. Я всегда жила по плану, разложив все по полочкам. Ниша для души в планы не вписывается. Она существует по принципу энтропии. План моей жизни мог разойтись по швам.

«Может, действительно не ходить к ним? – спросила я себя, подумала и постановила: – Не ходить».

Я легла спать и вспомнила, что сама навязалась чете Хорошевских. Не прийти к ним было бы неприлично до непристойности. Следовало плавно свести доброе дело на «нет».

– Люди в ответе за тех, кого приручили! – громко продекламировала я самой себе. – Не знала?

* * *

Заведующему отделением положен отдельный кабинет. В нем старая мебель. Мой рабочий стол – однотумбовый. Двухтумбовые столы положены главному врачу и его заместителям. В моем кабинете стоят просиженные мягкие кресла в обугленных дырах от сигарет. Между ними – журнальный столик, на столешнице – белые пятна от стаканов с горячим чаем. Бывший заведующий, старый неряшливый маразматик, отправился на заслуженный отдых. Кабинет отмывали и проветривали под моим строгим контролем два дня. Но тень и дух неряшливого маразматика все еще бродят среди его старой мебели.

Я подумала: а не заставить ли Димитрия купить новую мебель для моего кабинета? По аналогии с Белым домом. В конце концов, в нашем отделении я первая леди. Если захочу, буду первой леди больницы. И так далее, по восходящей. Я выслушала себя и посмеялась над ерундой, которая временами приходит мне в голову. Но купить новую мебель стоит. Только просить следует у Димитрия, а не у Седельцова. Оброк на двоих – негигиенично.

Я постановила, что мое отделение станет образцово-показательным во всех смыслах этого словосочетания. Дабы не было народных волнений, начала с малого – приказала, чтобы медицинские халаты меняли не реже одного раза в день. Не люблю распущенность. Внешняя аккуратность исподволь дисциплинирует мозг и меняет подход к жизни на точный и ясный. У меня пять халатов, я меняю их каждый день. Я их стираю, крахмалю и глажу каждую субботу. Из-за этого я не поехала с Димитрием на гольф. Он был раздосадован. У клонов его круга развито стадное чувство. Зимой стадо клонов – на лыжах, летом – на теннисе и гольфе, на выезде – яхтинг и дайвинг. Наиболее продвинутые прыгают с парашютом, в активе у экстремалов два-три прыжка с парашютом.

– Тебе надо заниматься спортом, – рекомендовал Димитрий.

Мой спорт – это жизнь, забег на короткие и длинные дистанции. Я спринтер и стайер в одном лице. Объяснять это Димитрию означает тратить время зря. У него все так же, за исключением одного. Я – одинокий рейнджер, он – член коллектива клонов. Потому отвязаться от него надо как-нибудь попроще.

– Я что, плохо выгляжу? – тихо, четко артикулируя слова, спросила я Димитрия.

– Нет, – испугался он.

– Суббота – мой рабочий день. С восьми до шести. Все понятно?

Димитрий все понял. Чтобы загладить неловкость, он предложил мне услуги своей прислуги. Так и сказал: услуги прислуги. Я посмотрела на его рубашку и сообщила, что сама как-нибудь обойдусь. Больше к теме моего субботнего времяпрепровождения мы не возвращались.

…Я вошла в ординаторскую. Лухтина и Родаева бросили на меня взгляд, полный ужаса. Родаева рухнула на стол, положив свою грудь пятого размера на документы. Что-то было не так.

– В чем дело? – ласково спросила я.

– Ни в чем, Анна Петровна, – пролепетала Лухтина.

Я подошла к столу совсем близко.

– Дайте, – тихо сказала я.

Я никогда не повышаю голос. Я повышаю голос только тогда, когда мне самой это нужно. При этом я всегда остаюсь в здравом уме и твердой памяти. Качаю противника, если можно так сказать. Но намного страшнее, когда я говорю тихо. Я четко артикулирую каждое слово, вбивая его, как гвоздь в крышку гроба.

Родаева трясущейся рукой протянула мне карту стационарного больного.

– Вторую тоже дайте, – так же тихо произнесла я.

Она побледнела как смерть. Я сама вынула документы из ее руки. Это были две истории на одного и того же больного, поступившего в наше отделение в один и тот же день, месяц и год. Он даже скончался в один и тот же день. В это воскресенье. В нашем отделении. Я еще не успела заняться этим случаем вплотную, мое внимание сначала требуют живые пациенты. Я сразу обнаружила подлог: в последней истории не было моего осмотра. Попросить меня об одолжении они не решились, зато кардиолога поликлиники Рыбину – решились. Умершего больного Самынина курировала Родаева.

– Родаева и Лухтина – ко мне в кабинет, – приказала я.

Я шла к себе в кабинет в ледяном остервенении. Подлоги в нашей работе бывают, но не так часто, как принято думать. Старую историю переписывают, добавляя осмотры профильных специалистов, результаты лабораторных и инструментальных исследований и многое другое. Другими словами, добавляют внимания пациенту, которого он был лишен при жизни. В мою бытность врачом, наяву, это было в первый раз. Как раз тогда, когда я только-только стала заведующей. Подставить меня захотели, милые? Нет уж, дудки!

Я села за свой стол; дамы остались стоять, пока я читала две истории болезни одного и того же больного. Получив компрометирующие данные, я приступила к допросу.

– Почему вы игнорировали мои рекомендации, Родаева? – тихо спросила я, показав пальцем запись моего осмотра.

Она затравленно смотрела на меня и молчала.

– Почему осмотры специалистов и результаты исследований, согласно моим рекомендациям, появились только в этой филькиной грамоте?

Дамы молчали.

– Почему в назначения не были добавлены рекомендованные мной препараты?

Дамы продолжали молчать. Лицо Родаевой пошло красными пятнами.

– Отвечать! – рявкнула я.

Они вздрогнули.

Я возила врачуг мордой об асфальт долго и со вкусом. Я отпустила их только тогда, когда носогубный треугольник Родаевой стал синюшного цвета. Она страдает артериальной гипертонией и ожирением. Инсульт в моем кабинете – это было бы чересчур.

Они ушли в слезах. Они – бедные дурочки, потому что не умеют жить по плану. План означает четко и осознанно сформулированные цели, ранжированные задачи и многоступенчатые способы их решения. В медицине целью является больной, задачей – его выздоровление, способами решения – четко сформулированные и осознанные назначения. В этом есть два минуса. С одной стороны – больной. Он являет собой ящик Пандоры с непредсказуемыми болезнями и неожиданными осложнениями. Все предвидеть невозможно, но желательно. Для этого надо много и вдумчиво работать. С другой стороны – интеллект, знания и опыт врача; либо они есть, что означает плюс, либо их нет, что означает соответственно минус; третьего не дано.

Я задумалась, что же мне делать. Корпоративная солидарность – страшное дело. В филькиной грамоте засветилось слишком много наших сотрудников. Плыть против течения – значит быть парией. Менять работу, когда все так хорошо устроилось? Ни за что. Но я должна поставить моих врачуг на место. Просто обязана! Все должны знать, кто в доме хозяин. Для этого нужна крепкая подпорка. Ей мог быть Седельцов. Он не только главный врач, он муж своей жены, заместительницы первого лица горздрава. Ходят слухи, что жена Седельцова – любовница первого лица. В свою очередь, первое лицо спарашютировало в горздрав с легкой руки своего друга министра. Это уже не слухи.

Я сходила к Седельцову. Я ни о чем его не просила. Тактически и стратегически это было неправильно. Я просто сделала ему сюрприз. От чистого сердца. Он осуществил харассмент на диване в своей комнате для отдыха. Когда я выходила, он галантно распахнул двери своего кабинета. Слова благодарности он принес ранее, на диване.

У Седельцова в кабинете новая мебель. Я решила намекнуть Димитрию о следующем подарке. Деньги – это удобно, особенно если они возникают из ничего.

Какую историю Самынина оставить в своем сейфе, а какую – на воле, решу по ходу дела. Если ты попал в сильное течение могучей реки под названием Жизнь, жди случая, чтобы скорректировать свой маршрут. Так считают древние, и я за компанию с ними. Корректируй маршрут, когда придет нужное время. Главное, его распознать, иначе можно и опоздать.

* * *

Я встретила Игоря по дороге к ним домой. Шагающий ангел принес Ленке кофточку в подарок. Дешевую китайскую кофточку из псевдоангоры. Шерстяную кофточку летом.

– Спасибо, – прошептала она и потянулась к нему.

Он сел перед ней на колени и поцеловал ее руки, сначала правую, потом левую. В ложбинку между большим и указательным пальцами. Она гладила его по голове и тихо плакала. Из ее внимательных, неподвижных глаз текли слезы, одна за другой. Тихо-тихо. Деликатно. Если быть в другой комнате, квартире, доме, стране, то этого плача и не заметишь. Пройдешь мимо. Как ни в чем не бывало. А если заметишь, сбежишь без оглядки, чтобы не приручить себя к своей совести.

Где-то внутри меня по лицу моей души тоже текли слезы. Одна за другой. Тихо-тихо. Я к такому не привыкла. Я не знала, что делать. Со мной такого никогда не случалось. Наверное, потому, что у меня не было своего Шагающего ангела. Чужой ангел чужой слепой женщины не имел права трогать мою душу. Она могла этого не вынести.

Лена гладила своими узкими восковыми ладонями дешевую китайскую кофточку. Ее пальцы скользили по пуху так, что я чувствовала кончиками собственных пальцев его мягкую нежность, его безыскусную, ненавязчивую теплоту. Пух дешевой китайской кофточки стал неземным транзистором любви Шагающего ангела и чужой слепой женщины.

«Надо отсюда сваливать», – решила я и отвернулась к окну.

Игорь пошел меня провожать. Мы шли пешком до моего дома. Молча. Так же молча стояли у моего подъезда.

«Пора с этим заканчивать», – думала я.

– Подожди, я сейчас, – сказала я Игорю.

И вынесла из дома мои любимые французские духи. Новую, нераскрытую коробку. Они пахнут ранней весной. Нежный, тонкий, ненавязчивый запах капели, подснежников и свежего ветра. И мускус. Весна улетучивается, а мускус остается еще долго-долго. Подходящий транзистор неземной любви с закуской из шпанских мушек.

– Это Лене. Передай.

Он повел головой, что означало «нет».

– У них необыкновенный аромат. Мои любимые духи, – горячо сказала я.

Мне нужно было что-то сделать. Это почему-то стало очень важным для меня. Наверное, я хотела красиво распрощаться.

– Попробуй! – воскликнула я, откинула волосы и подставила свою шею.

Он, закаменев, не сдвинулся с места. Я все поняла. Шагающие ангелы любят слепых женщин, а мужчины из мяса и костей хотят таких, как я.

Они с Ленкой спали отдельно. В разных комнатах. Он оказался нормальным, обычным человеком. Мне от этого было не легче. Чужой Шагающий ангел унизил меня так, как никто никогда еще не унижал.

– Не корячься! – грубо сказала я и всунула ему в руки коробку. Развернулась и ушла к себе домой.

Моя душа плакала дома. Громко, навзрыд. Это можно себе изредка позволить. Когда нет посторонних.