Прочитайте онлайн Холодные и теплые предметы | Глава 2

Читать книгу Холодные и теплые предметы
3718+1019
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 2

Наступила суббота, и я взялась за уборку квартиры. Своей собственной квартиры. Я потребовала разменять родительскую, у меня должна была быть личная жизнь. И в моем новом доме должна была быть новая мебель. Я попросила у родителей денег.

– Прости, – сказала мама. – У нас сейчас нет денег. Нам пришлось доплачивать за размен. Подожди немного, мы займем у друзей.

– Я не знала, – растерянно пробормотала я.

Мне стало стыдно; я даже не думала, что у родителей может не оказаться свободных денег. Я всегда получала то, что хочу. Без промедления.

– Прости меня, мамочка, – попросила я. – Я дура.

Мне правда было очень стыдно.

– Ты у нас умница, – рассмеялась мама. – Это ты нас прости. Мы найдем деньги.

– Только попробуйте! – разозлилась я. – Даже думать не смейте! Обойдусь.

Через полгода у меня появилась новая мебель. Польская. Так себе. Но для врача и польская сойдет.

Я мыла свою квартиру до блеска, до хирургической чистоты. У меня такая привычка. Моя посуда, кафель, полы, мебель, санитарный фаянс в ванной и туалете всегда блестят и сверкают, как в рекламе. По этой же причине я не держу животных, но очень люблю их на большом расстоянии. Моя одежда всегда идеально отутюжена и вычищена, прическа уложена волосок к волоску, ногти ухожены. Многие, здороваясь, любят пожимать руку. Я ненавижу пожимать руки кому бы то ни было. Мама, смеясь, рекомендовала мне жить в резиновых перчатках. Из-за своей брезгливости я не люблю отдыхать на дачах без водопровода, в неблагоустроенных домах отдыха, не люблю длительные турпоходы, плохо убранные квартиры и неухоженных людей. Мне кажется это нормальным; странно, что это раздражает других.

Раздался телефонный звонок, я стащила с рук резиновые перчатки. Я всегда берегу руки и маникюр.

– Я Игорь, – представилась телефонная трубка, голос был мне незнаком. – Муж Лены Хорошевской.

– Здравствуйте, – удивилась я.

Он молчал, я ждала.

– Лена не знает, что я вам звоню. Она просила вас не беспокоить, – наконец сказал он.

– В чем дело? – нетерпеливо спросила я.

Меня ждала уборка. Каждая моя уборка была генеральной и всегда отнимала уйму времени. Я нетерпеливо ждала, он молчал.

– Ну говорите же, не стесняйтесь, – мягко произнесла я и мысленно пожелала ему расслабиться. Меня поджимало время.

– У Лены тяжелый сахарный диабет. Мы испробовали все, ничего не помогает.

– Я могу устроить консультацию хорошего эндокринолога, – перебила я его.

– Спасибо. Но сейчас у нее флегмона.

Я вспомнила Ленкины чирьи на пальцах. Огромные, багровые чирьи с белой головкой. От удара головки лопались и взрывались зеленым гноем с кровью.

– Фу! – орали мы и отсаживались от нее подальше.

У тяжелых диабетиков часто бывают гнойные воспаления. У них почти нет иммунитета.

– И что вы хотите? Положить ее в нашу больницу?

– Она лежит в хирургии вашей больницы. Я хотел бы, чтобы вы замолвили за нее слово. – Его голос мялся, его голосу было неловко. – Лена почти ослепла. Ей нужен хороший уход, она стесняется лишний раз кого-нибудь беспокоить. Я, наверное, надоел всем в отделении своими просьбами. Она не жалуется. Она не умеет просить, и на нее никто не обращает внимания.

«Надо не просить, а платить за внимание», – подумала я.

– Я не могу сейчас взять отпуск, – неловко сказал он и снова замолчал.

Ленкин муж не принадлежал к числу хозяев жизни, таких мужчин я не люблю.

В нашей хирургии у меня полно знакомых. Мне ничего не стоило помочь, и я согласилась.

– Спасибо. – Его голос снова смялся. – Мы вас отблагодарим.

– Глупости! – разозлилась я.

– Извините, – тихо сказал он.

– Извиняю. В понедельник я все сделаю. Не беспокойтесь.

Я положила трубку и пошла домывать квартиру. Я мыла кафель и вдруг подумала – зачем ждать понедельника, можно позвонить и сейчас. Но у меня на руках были резиновые перчатки, мне не хотелось их снимать. Я не позвонила.

«Нужно было все-таки позвонить, – засыпая, подумала я. – Нет, лучше поговорить с завхирургией, так будет вернее».

Я отложила доброе дело на понедельник, потому что так было правильно. Отделение хирургии ходило перед заведующим по струнке.

* * *

У больного Самойлова биопсия подтвердила рак прямой кишки. Я не знала, как ему это сообщить, – не люблю приносить плохие вести. Плохие вести оседают на тебе тонким слоем грязи, их трудно отскрести. У Самойлова в палате сидела его жена. Я вышла с ней в коридор.

– Подтвердилось? – шепотом спросила его жена. У нее было бледное лицо и испуганные глаза.

– Да. Требуется операция. Все может оказаться не так плохо. Так бывает. – И я зачем-то добавила: – Часто.

Его жена отвернулась к окну, она тихо плакала. Мне нравились эти люди, они вели себя достойно и скромно, хотя Самойлов принадлежал к хозяевам жизни – он был крупным начальником. Он рассказывал, что начинал с низов, с простого рабочего, и всего в своей жизни добился сам. Самойловы вырастили замечательных детей; сразу видно, их семья дружная и сплоченная. То, что случилось с ними, – несправедливо. Хотя такое бывает несправедливым для всех. Я взяла его жену за руку, та отерла слезы и твердо сказала:

– Будем оперировать в Германии. Никаких денег не пожалеем!

Его жена – маленькая, сильная женщина, мне с ней повезло. Она сама скажет Самойлову все, что нужно.

– Правильно, – улыбнулась я.

Я вышла из терапевтического корпуса, думая, что стало бы лучше, если бы Самойлова уже сейчас перевели в хирургию, и тут вспомнила о Ленке.

– Черт знает что! – разозлилась я на себя.

Я никогда не забываю об обещаниях. Если они невыполнимы, я просто не беру на себя никаких обязательств. Так проще.

Я посмотрела на небо; его заволакивали тучи, обещая дождь. Я была без зонта, и я была должна Ленке Хорошевской и ее мужу.

– Твою мать! – выругалась я.

Развернулась к хирургическому корпусу и направилась в кабинет заведующего гнойной хирургией.

– Что мне за это будет, Зарубина? – поинтересовался Месхиев.

– Ничего, – я улыбнулась.

– Хамка, – ответил он.

В ответ я снова широко улыбнулась.

– Как ее фамилия? – спросила старшая медсестра.

– Хорошевская. У нее флегмона.

– У нас с такой фамилией больных нет. А флегмоны почти у каждого пятого.

– Не может быть, – удивилась я. – Я точно знаю, она у вас.

– В какой палате?

«Идиотка!» – выругалась я про себя. Я даже не спросила, в какой она палате. Мне вдруг пришло в голову, что у нее другая фамилия. По мужу.

– Пойдем. Может, узнаешь? – хмыкнул Месхиев и повел меня на обход.

Старшая медсестра улыбнулась нам вслед. Меня это взбесило – не люблю попадать в нелепые ситуации. Я редко попадаю в нелепые ситуации, я ничего не забываю, и у меня все разложено по полочкам. Но сейчас тот самый случай.

Месхиев осматривал больных в каждой палате. Я молчала. Мне было страшно, что я могу не узнать Хорошевскую. Если мне еще раз позвонит ее муж, я уже не сумею им помочь. Это будет выше моих сил.

Мы нашли Хорошевскую не сразу. У Ленкиной кровати сидел ее полутатарин. Я бы ее не узнала, она резко изменилась после встречи одноклассников. На отечном, восковом лице синие круги закрытых глаз, тонкие, восковые пальцы скорбно сложены на груди. Она походила на мертвую.

Меня узнал ее муж. Он поднялся со стула. С его изжелта-бледного лица на меня глядели запавшие глаза в синюшной раме век. Почти как у Ленки. Я обошла его взглядом. На сегодня четы Хорошевских было достаточно. Он отступил назад и опустил голову.

– Тяжелый случай, – сказал мне Месхиев, усаживаясь в кресло своего кабинета. – У нее через день давление выше крыши. К тому же она почти ничего не видит.

Он помолчал. За окном прогремел майский гром, от него задребезжали окна старого здания.

– Ладно, сделаем все, что можем. Сама знаешь, мы не боги.

– Главное, уход, – напомнила я. – Ее муж пропадает на работе.

– Он пропадает у нас в отделении, – поправил Месхиев. – Расплатишься натурой. Я просто так ничего не делаю.

– Перебьешься. Тебе же будет лучше. Я тебя загрызу.

– Загрызешь, – согласился Месхиев и посмотрел на мои скрещенные ноги.

Я усмехнулась и качнула босоножкой. Босоножка упала на пол, он проследил ее взглядом.

– Сука, – сказал он.

– Да, – согласилась я.

Определение меня не задело, оно отлетело от моего литого панциря и врезалось в него. Лицо Месхиева болезненно кривилось, пока я надевала босоножку. Зато мое самочувствие значительно улучшилось. Я точно знала, он сделает все, что нужно. Без оплаты.

Я уже вышла из больничного двора, как меня окликнули по имени. Я оглянулась. Это был Ленкин муж. Он остановился в нескольких шагах от меня.

– Простите меня, – сказал он.

– А если не прощу? – склонив голову набок, прищурилась я.

Он смотрел на меня во все глаза. Его изжелта-бледное лицо заливала кровь, делая его неожиданно оливково-смуглым в предгрозовом, сумеречном воздухе. На пыльный асфальт падали редкие капли дождя. Одна из них упала на его ресницы, они вздрогнули вместе с ударом грома, и по щеке потекла тонкая струйка небесной слезы.

«Шагающий ангел», – подумала я и усмехнулась. У меня было игривое, предгрозовое настроение. Благодаря Месхиеву.

– Вы обедали? – спросила я его. Просто так. От нечего делать.

– Не знаю, – после паузы глухо ответил он.

Я рассмеялась. Что за дурацкий ответ? Не знает, обедал или нет. Человек из серии «странные люди в этом городе есть».

– Приглашаю. Здесь недалеко кафе. Там хорошая кухня. К тому же у вас голодный вид. – Последние слова прозвучали неожиданно двусмысленно.

– Это невозможно. – Он повел головой, словно стряхивая наваждение. – Если хотите, я провожу вас.

– Провожайте, – согласилась я и сразу пожалела.

Мне не о чем было с ним говорить. Я не знала, о чем с ним говорить. Никому не ведомо, что я боюсь новых людей и новых компаний. Меня пугает, что я покажусь скучной и неинтересной, что я снова стану парией и окажусь на обочине человеческого внимания. Меня гложет темный, первобытный страх – такой сильный, что потеют ладони. Я незаметно вытираю их об одежду и падаю в мир новых людей, как в пропасть. Я не вижу их лиц, не слышу, что они говорят, не понимаю, о чем они думают. Меня считают высокомерной стервой. Мне смешно – они даже не догадываются, что я их боюсь. Но это ненадолго. Нужно только подождать, и они станут понятнее. Люди живут динамическими стереотипами, люди существуют в мире стандартных ситуаций, люди стандартно реагируют на них согласно безусловным рефлексам, которых раз-два – и обчелся.

Я не хотела говорить и о Ленке. Для того чтобы говорить о здоровье знакомых тебе людей, надо иметь подходящее настроение. То самое настроение, которое налипает на тебя тонким слоем грязи и которое потом трудно отскрести. От него может остаться неприятный осадок, он может мучить долгое время. Такого настроения следует избегать. У меня всегда это получалось.

Я поймала себя на том, что мы уже идем с Ленкиным мужем. Идем и молчим. Капли дождя падают мне на шею и скатываются в ложбинку между грудей и в ложбинку между лопаток. Я поежилась, совсем как тогда, в моем далеком детстве. Я поежилась и повела головой, стряхивая наваждение.

– Давайте встанем под навес, – резко сказала я, кивнув на маркизу магазина.

Ленкин муж по имени Игорь, полутатарин-полуукраинец, стоял рядом со мной. Запавшие глаза в синих рамах век, синяя футболка. Мышцы под футболкой бугрились; запах его пота, его феромонов, его белковых пептидов бесцеремонно проникал в мое тело. Он не пользовался дезодорантом, такие мужчины не в моем вкусе. Но мне почему-то было не по себе. Я не смотрела на него, я смотрела себе под ноги. Толстые струи дождя взлетали вверх фонтанами небесной воды и земной грязи, оставляя черные пятна на белой коже моих ног. У черных пятен был запах мокрого асфальта, замешанной дождем городской пыли и цветочной пыльцы резеды и настурций, расцветших в бетонном кубе у входа в магазин.

Мы промолчали все время, пока дождь не стал тише.

– Провожать больше не надо, – улыбнулась я, не глядя на него. – Моя остановка близко.

И побежала прямо по лужам, разбрызгивая черную грязь, так и не посмотрев на него.

Я легла спать. Из открытого окна доносился запах мокрого асфальта, дождя и цветочной пыльцы. Не знаю, зачем я встала с кровати и прошла на балкон. Я просто свесилась с перил и посмотрела вниз. В неоновом свете под окнами белел асфальт. Он давно высох.

– Двое под дождем – это банально, – сказала я самой себе. – Что тебя понесло за мной?

Игорь был не в моем вкусе. На таких мужчин я не обращаю внимания ни при каких обстоятельствах. Ни при какой погоде. Даже сейчас я не могла вспомнить его лица.

– Глупости, – успокоилась я и заснула.

К Ленке я больше не ходила, только интересовалась ее состоянием у Месхиева. Изредка. Я пришла только раз перед выпиской, ранним утром. Игоря не было, мне стало легче.

– Прости, что не приходила, – фальшиво и бодро сказала я. – Сама знаешь, дел невпроворот. Больные один тяжелее другого.

Ленкины глаза внимательно и неподвижно изучали мое лицо. Мне стало страшно, что она прочитает мои мысли. Я скрыла страх широкой улыбкой. Мне действительно было неудобно, Ленка пролежала в хирургии около месяца. Дело не в ее муже – я о нем забыла. Дело было в ней.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Ленка. – Если бы не ты, мне бы не выкарабкаться.

– Ерунда, – отмахнулась я. – Любой сделал бы на моем месте то же самое. Всегда обращайся. Помогу, чем смогу. У меня есть хороший эндокринолог. Лучший в городе.

– Назарьянц? – спросила Ленка.

– Ты уже была у него?

– Нет. К нему не попасть.

– Я организую консультацию запросто, – пообещала я.

– Спасибо, – просто сказала Ленка. – Мне можно будет тебе позвонить?

– Конечно! – воскликнула я и порылась в записной книжке. – Телефон Назарьянца. Записывай. Я ему скажу.

Я хотела покончить с Ленкой и ее мужем раз и навсегда.

– Запиши сама. Пожалуйста, – попросила Ленка.

Она, не оборачиваясь, протянула руку к тумбочке. Ее рука шарила по тумбочке в поисках бумаги и ручки и не могла их найти. Я, замерев, зачарованно смотрела в ее неподвижные глаза. Такие неподвижные, такие внимательные, такие серьезные глаза. Я забыла, что она слепа! Я пришла в себя от ее голоса.

– Не могу найти, – обреченно сказала она.

Я бросилась к тумбочке и сразу нашла и бумагу, и ручку. Они лежали на самом видном месте. Я писала телефон Назарьянца с таким нажимом, что стержень рвал бумагу. Мне было стыдно за себя.

Я выходила из ее палаты, надеясь, что никогда ее не увижу. Закрывая дверь, услышала ее слабый голос:

– Я тебе позвоню.

Я не успела закрыть дверь вовремя, хотя это было неважно. Мне оставалось надеяться, что она не позвонит.

«Разве я виновата в том, что она больна? – спросила я себя. И сама себе ответила: – Я сделала все, что могла. Если бы я не стала врачом, я ничем не могла бы ей помочь. Совсем ничем».