Прочитайте онлайн Холодные и теплые предметы | Глава 16

Читать книгу Холодные и теплые предметы
3718+978
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 16

Лену выписали из больницы с улучшением и распухшей до паха ногой. У нее был лимфостаз, обычное для рожистого воспаления осложнение. Пей детралекс, и все пройдет. Может быть. А может быть и слоновость. Как повезет.

Она ждала, чтобы я ее навестила. Очень ждала, а я тянула. Под любыми предлогами. Меня все не было и не было. Странная разница для нее. В больнице – чаще не бывает, дома – ни разу. Ну и что? В больнице я работаю. Хирургия от меня в двух шагах. Раз – и готово!

А теперь что-то изменилось. Не знаю что. Мне трудно, и с каждым днем все труднее. Она просит, Игорь зовет, а я не могу.

Что же так тяжело на душе?

Здравствуй и радуйся, ребе! Я пришла в дом слепой женщины, у которой украла мужа.

– Дождь за окном. Мне все время зябко, – пожаловалась она. – Не люблю осень. Мерзну.

А я люблю. И осень, и зиму, и весну, и лето. Я все люблю. Ее мужа я тоже люблю. Больше моей жизни, больше его жизни и больше ее жизни. Поняла?

– Спасибо тебе, – сказала она.

– Не за что.

Действительно, за что? За преступление, которого нет в Уголовном кодексе? Оно есть только на каменных скрижалях, но их никто никогда не видел. Их записали узурпаторы права, выдумали, высосали из пальца, скрепили огромными тиражами, герметично заклеив свободную волю клейкой лентой. Крест-накрест. Раз – и готово! Живи и дохни, потому что кому-то этого очень хочется!

– Знаешь, я хочу умереть, – сказала она, глядя в окно серьезными, неподвижными, слепыми глазами.

За окном тоже была смерть. Слякотная, темная, промозглая. Смерть во сырой земле. Тяжелой, глинистой земле. Под ней задыхаешься и перестаешь дышать. Сразу.

– Игорь очень устал. Я это чувствую, хотя он ни словом, ни делом не дал мне это понять.

Что она лезет мне в душу? Трясет ее, как яблоню? Мне и так плохо, хуже не бывает.

– Что мне сделать, чтобы умереть? – спросила она и беззвучно заплакала.

– Ничего. Жить.

– Я не хочу быть ему в тягость. Понимаешь? Я хочу, чтобы он помнил меня другой. Такой, какой я была вначале. Молодой, веселой, красивой. И здоровой. Как все. Ты ведь меня понимаешь? Знаешь, как мы смеялись вместе? Над любой чепухой? Я хочу… Очень-очень хочу, чтобы он помнил, как мы смеялись, а не как плакали. Нет. Что я говорю? Даже как плакали вместе. Как любили вместе. Как любили друг друга. Ты же меня понимаешь?

Еще бы! Я тебя хорошо понимаю. Очень хорошо. Лучше, чем кто-либо. Что ты мне все исповедуешься? Что ты мучаешь откровениями? Ты что, не понимаешь, тебе лучше, а мне только хуже? Что ты нервы мои треплешь?

Ее слепые глаза прожигали меня насквозь, смотря сквозь стекло окна городской квартиры. Ее шепот капал тихими слезами. Бесконечными слезами, растянутыми и собранными ее прошлой жизнью в огромную реку.

– Хочу, чтобы он всегда помнил меня не такой, как сейчас. Уродливой, больной развалиной. Жалкой, бездетной старухой… У нас ничего общего не осталось. Даже ребенка… С кем он останется? Кто ему поможет, Аня? Как же мне ему помочь?

Она шептала и плакала совсем беззвучно. Достойно и тихо. Как положено в тихой жизни слепой, заброшенной, никому не нужной женщины, а не как в мелодраме. Что бы я делала на ее месте? Выла и билась головой об стену? Или прыгнула с балкона? Перерезала себе вены? Откуда я знаю?

– Я его люблю, – безнадежно сказала она. – Что мне делать? Что его спасет? Господи, помоги ему! Ноги твои буду целовать!

Ее серьезные слепые глаза пристально вглядывались в хмурую осень за окном. Может, там живет ее бог? Такой же хмурый и сумрачный, как угрюмая, поздняя осень…

– Я мерзну. Все время. Он ноги мои ладонями греет. У него руки горячие. Такие горячие. – Она стеснительно улыбнулась. – Добрые…

Сил нет слышать ее ломаный, прерывистый шепот. Господи! Я ноги буду твои целовать, чтобы не слышать ее шепота. Спаси ты меня от нее! Спаси ты меня от него! Спаси ты меня от них! Умоляю тебя!

– Пропадет он со мной, – тяжело вздохнула она. – Что мне делать, Анечка? Что?

В комнату вошел Игорь, и она замолчала, заслышав его шаги. Она спасала его от самой себя. Берегла. Брошенная им, как ангел-хранитель продолжала его беречь, ни о чем не ведая. Не зная, что ее наперсница с ним заодно. Он вошел, и я выключила звук моей кратковременной памяти. Кратковременная память исчезает, едва родившись. Главное, чтобы она не отложилась в мозге в виде белка. И все тогда будет хорошо. Все!

Я попрощалась с Леной, зная, что никогда сюда не вернусь. А она ждала меня снова. И снова. Пока моя память не превратится в долговременную. И я не сойду с ума.

Мы прощались с Игорем в прихожей. Он целовал меня, я отворачивалась. Он дышал, как боксер в последнем раунде, как затравленный, загнанный зверь. Он сжигал мое тело знойным самумом, сухим, изнуряющим аравийским ветром. Я уже взялась за ручку двери, и вдруг – последний, прощальный поцелуй. В шею, у мочки уха. Мои глаза засыпал раскаленный пустыней аравийский песок, и я сорвалась с катушек. Мой мозг съехал лавиной, сметая все на своем пути…

– У тебя детские соски, – шепчет мой любовник. – Они съеживаются, когда я касаюсь их губами. Будто боятся, что я их съем.

Мы смеемся тихо-тихо. В соседней комнате слепая, тяжелобольная жена моего преступного любовника. Я целую его родинки в паху, сложенные Большой Медведицей. Я пробую мой предмет любви на вкус. У него запах и вкус горечи и пряности степной полыни, он пахнет высохшей травой узорного, фруктового, горного рая. Сумасшедшей, яркой мазни, выполненной пальцами самой природы на западном горном склоне.

– Кожа белее снега, – шепчет он, скользя пальцами по тыльной стороне предплечья. От локтевой ямки к запястью. Я снова ежусь. Это щекотно до боли.

– Мне нельзя загорать, – шепчу я. – Я рыжая от природы. От солнца моя кожа сгорает до красноты, потом снова белеет.

Он целует меня с головы до ног. Моя белая кожа сгорает от его поцелуев, словно от солнца.

Как не хочется расставаться! Всю жизнь с ним до самой смерти. Так я хочу прожить!

Мы смеемся и шепчем, забыв обо всем на свете. Забыв обо всех на свете. Такая несправедливость, что хочется плакать!

Мы смеемся и шепчем, обнимаем, целуем и любим друг друга, не замечая, как скулит брошенный, маленький щенок. Скулит безнадежно и жалко, пока его безысходная печаль не просочилась в нашу комнату и не залила нашу постель, утопив нас выше уровня моря в его безысходной печали.

– Она часто плачет ночами.

Я слышу его сдавленный голос. Сдавленный от слез. От комка в горле.

Мы лежим, сжавшись, замерев, боясь пошевелиться. Страшно до беспредельности. Постыдно до бесконечности. Несправедливо, жестоко, беспощадно до бесчеловечности. Безысходная, чужая печаль вьется, курится, обволакивает, лишает воли и разума. Я не могу это больше слышать! Не могу! Уберите это! Закройте, выключите, заткните, в конце концов!!! Сил нет! Выключить к чертовой матери!

– Сделай же что-нибудь! – ожесточенно говорю я и толкаю в бок моего любовника. – Иди! Сделай хоть что-нибудь!!!

Он ушел, я скользнула за ним и встала у щели двери. Не знаю, зачем. Чтобы добить себя, наверное.

– Я умру, – скулит жалкий, брошенный, ненужный щенок. – Я умру. Я боюсь. Что со мной будет? Скажи, мой родненький, что?

– Все будет хорошо. Не бойся. Я же с тобой.

– Я боюсь. Меня снова хоронили. Я это видела. Сама, – скулит безнадежный тихий голос, разрывая душу и сердце в клочья.

Я вижу ее слепые, неподвижные, огромные глаза. Они смотрят прямо на меня. Они спрашивают меня серьезно и молча.

– За что?

Как смотреть в глаза слепой тяжелобольной женщины? Не знает никто. Я тем более.

– Я не умру? – безысходно спрашивает слепая женщина.

– Нет. Ты же знаешь.

– Ты не бросишь меня? – тихо, стесняясь, спрашивает она.

– Нет. Никогда. Ты же знаешь. Я с тобой на всю жизнь.

Я слышу, как он ее целует. Целует ее руки, в ложбинку между большим и указательным пальцами. Целует ее неподвижные, слепые глаза. Целует ее руки и ее слезы. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.

Я оделась и незаметно ушла, чтобы не возвращаться. И не надо ничего объяснять. Ни к чему. Все и так ясно. Как дважды два.

* * *

Я вернулась еще только раз, чтобы попрощаться с Леной. Не затем, чтобы вернуть ей тридцать сребреников, а попрощаться по-человечески, иначе это было бы несправедливо. Ее сердце тихо плакало бы по своему чужому, неверному другу. Разве она это заслужила?

Я принесла ей в подарок репродукцию моей любимой картины. Из серии иллюстраций о человеческом одиночестве под авторским названием «Инверсии». Сделала копию на цветном лазерном принтере и принесла. Игоря дома не было, я нарочно так подгадала.

– Что на ней? – спросила она.

– Человек. Беззащитный и голый. Ему ангел дарит цветок.

Она улыбнулась.

– Какой цветок?

Я взглянула на репродукцию. Ангел дарил крест из веточек. Вербы, наверное. Но на другой репродукции, которую я оставила дома, были мужчина и женщина, спиной друг к другу. Она, не отрываясь, смотрит в зеркало. А мужчина держит белый цветок. Ромашку. И смотрит на другую, склонившуюся до самой земли, потускневшую от своей тяжелой жизни женщину.

– Какой цветок? – повторила она.

– Ромашку, – ответила я и зачем-то добавила: – Садовую.

– Как у тебя дела?

– Извини. Я не смогу к тебе заходить. Через три месяца у меня предварительная защита. Дел просто завал.

У нее задрожали губы.

– Я буду думать о тебе все время. Держи хвост морковкой.

Так я сказала, чтобы немного смягчить, и бросила взгляд на репродукцию. Я только сейчас заметила, вспомнила, оценила, что за спиной голого, беззащитного человечка стоит, сложив за спиной руки, черная нелюдь. Стоит и ждет. Спокойно смотрит и ждет.

Лена улыбнулась мне вслед. Счастливая, несчастливая, слепая, больная, любимая женщина.