Прочитайте онлайн Холодная весна | Глава седьмая

Читать книгу Холодная весна
3718+2981
  • Автор:
  • Перевёл: А. Ю. Москвин
  • Язык: ru

Глава седьмая

Через пару вечеров после Благовещения две подружки готовились ко сну. Было уже далеко за полночь, но они заболтались — у них было что обсудить.

Луи Фавелл, успешно завершивший переговоры насчет брачного контракта между Арлеттой и своим дядюшкой, отбывал вечером в Дордонь. Было обговорено, что Арлетта нанесет летом визит своему суженому, но само бракосочетание отложат до ее пятнадцатилетия.

Арлетта с радостью восприняла отсрочку. Она пока не могла разобраться в своих чувствах относительно этой помолвки, и боялась, что ее отошлют прочь из дома немедленно. К настоящему времени она вполне прониклась чувством своего долга перед родом де Ронсье — ей оказали честь, избрав в невесты, и она надеялась, что до лета сживется с мыслью о замужестве с графом Этьеном Фавеллом, который, как она узнала, был старше, чем ее отец.

Она сидела на самом краешке постели, а Клеменсия расчесывала ее длинные рыжие волосы двусторонним гребнем из слоновой кости. На столике стоял канделябр с несколькими гнездами для свечей, и время от времени то та, то другая свеча начинала мерцать.

— Я надеялась, что помолвка не состоится, — призналась Арлетта. — Я думала, что они никогда не поладят насчет условий контракта. Особенно когда сэр Луи настаивал на том, чтобы увезти с собой часть моего приданого прямо сейчас, называя это знаком доверия. Стоило посмотреть на лицо моего отца, когда зачитывался этот пункт чернового наброска.

Клеменсия кивнула.

— Да уж. Он покраснел, как индюк. Хотелось держаться от него подальше, не то… — девушка внезапно умолкла, ужасаясь тем словам, которые только что произнесла. Ведь она говорила вслух о графе Франсуа де Ронсье. — Прости меня, Арлетта. Я была непочтительна.

— Зато ты сказала чистую правду. О Клеменсия! Конечно, это мой долг перед семьей, ко, видит небо, я не знаю, хочу ли стать графиней Фавелл. Я не могу даже представить себе, что буду жить еще где-то, а не здесь, где жила всегда. Я принадлежу этому месту. Я люблю этот замок, и людей в нем, люблю плавать в реке, когда никто нас не видит, люблю кататься на коне по лесам… Одним словом, я очень не хочу расставаться со всем этим. Какова эта Аквитания, хотелось бы знать…

— В песнях менестрелей говорится, что она прекрасна. Ты скоро познакомишься с нею и полюбишь ее народ. Кроме того, и там есть леса, чтобы кататься верхом, и речка для купания…

— Я и сама это знаю, — Арлетта прервала речь подруги взмахом руки. — Но я не сживусь с ней. Я не буду частью ее, потому что родилась и выросла не там. Я не буду знать, в каком дупле любит гнездиться дятел, не буду знать, по какой лесной дорожке можно пустить в галоп моего пони Колокольчика без риска, что он споткнется о торчащий из земли загнутый корень дерева. О Клеменсия, может быть, я и зря говорю все это, но мне очень не хочется уезжать. Если бы только моего отца могло удовлетворить что-то другое…

Клеменсия отлично понимала, что творилось в душе ее госпожи, но смотрела на вещи более реалистично.

— Ты говоришь, что у тебя нет выбора? А ведь многие девушки позавидуют тебе…

— Совсем немногие, если им скажут про возраст графа. Клеменсия, говорят, ему где-то около пятидесяти! — Арлетта сделала паузу, прикусив свой ноготь прекрасной миндалевидной формы. — Как ты думаешь, каков он из себя?

Клеменсия, закончив расчесывать волосы Арлетты, скрутила их в пучок.

— Но ведь сэр Луи описывал нам его внешность.

— Ну да. Он сказал, что его дядя очень умен, что он любит только все самое лучшее — но мне совсем не понравились, с каким выражением лица он говорил все это. Кроме того, он сказал, что у графа Этьена темно-зеленые глаза и что он человек высокий и сильный. Короче, мой пожилой жених статен и достаточно хорош собой. Но ему пятьдесят. — Арлетта невесело усмехнулась. — К тому же сэр Луи мог и обмануть нас. Ведь граф почти дедушкиного возраста.

Голубовато-серые глаза Клеменсии округлились от сострадания. Она погладила подругу по руке.

— Не печалься, Арлетта. Ты знаешь, что этот брак неизбежен. Попытайся принять жизнь такой, какова она есть. Твой отец теперь граф, и решает он. Жизнь тебя, должно быть, научила, что своего ты никогда не добьешься, а если будешь сопротивляться его планам — только себе повредишь. Лучше направь свои силы на то, чтобы брак состоялся и принес семье де Ронсье то, чего от него ожидают…

— Джехан уже говорил мне что-то в этом роде, — сказала Арлетта, — прежде, чем отец отослал его.

— Джехан был разумным малым, — улыбнулась Клеменсия, передавая подруге гребень. — Возьми, хозяйка, — между девочками был договор, что Клеменсия называла свою госпожу хозяйкой только в шутку или когда отец Арлетты мог слышать их разговоры, — пора тебе расплетать твою девичью косу.

Арлетта приняла гребень и ответила на улыбку подруги улыбкой, но улыбалась она не так широко и весело, как Клеменсия.

— Ты права. Я должна смириться с моей долей, даже если это значит, что я навсегда распрощаюсь с Хуэльгастелем. Ты самая рассудительная служанка во всем христианском мире, Клеменсия. Почему я только связалась с тобой?

Та захохотала.

— Несложно ответить. Никто кроме меня не связался бы с тобой!

Арлетта дернула ее за золотистую косу; Клеменсия взвизгнула.

— О Арлетта, пожалей меня! Мне больно! Я облысею от твоих ласк, а мне этого совсем не хочется!

На лице Арлетты внезапно появилось хитрое выражением и она спросила:

— Да уж! Ведь ты собираешься плести из своих волос силки, чтобы поймать в них Моргана ле Бихана?

Замковый сокольничий уже не раз приносил служанке Арлетты небольшие подарки: серебряный наперсток, вишневые ленты, которые он купил у бродячего торговца, шкатулку, выточенную своими руками из ствола старой яблоки. От этой шкатулки мысль Арлетты перешла к ее собственному ларчику с апостолами, который она так и оставила в светелке.

— А ты даришь Моргану что-нибудь в ответ, а, Клеменсия? Или ничего не даришь? — спросила Арлетта, обернувшись через плечо, чтобы разглядеть выражение лица Клеменсии после того, как она задала служанке этот вопрос.

Розовые щеки Клеменсии зарделись, как маков цвет.

— Почему это я должна отдариваться? Если ему взбредает в голову дарить мне всякую ерунду…

— А ведь он тебе нравится, разве нет?

— Этот Морган ле Бихан? Арлетта, я не понимаю, с чего ты это взяла. Он очень робок, и у него вечно какая-то кислая физиономия. Кроме того, он ниже меня ростом…

Выпустив волосы Клеменсии, Арлетта положила обе руки на плечи подруги и повернула ее к себе так, что теперь они смотрели друг другу прямо в глаза.

— Я спрашивала совершенно серьезно, Клеменсия. Я хочу знать, может быть, здесь, в Хуэльгастеле, тебе кто-то сильно нравится?

Клеменсия наморщила свой хорошенький носик.

— А зачем тебе это знать?

— Ибо, рассудительнейшая из служанок, я хочу попросить своего отца, чтобы он позволил мне взять тебя с собой, когда я выйду замуж за графа Этьена. Но я не хочу отрывать тебя ни от кого, кто был бы тебе особенно дорог. А сама-то ты хочешь поехать со мной? До этого еще не один год, но у меня будет куда легче на душе, если я буду знать, что ты не бросишь меня в это трудное время.

Клеменсия моргнула, и на какое-то мгновение ее глаза увлажнились. Она схватилась за руки Арлетты, лежащие на ее плечах.

— О Арлетта! И ты еще спрашиваешь! Я ведь так тебя люблю! Ну да, мне нравится Морган, не стану этого отрицать, но ты занимаешь первое место в моей жизни. Ты мне все равно что сестра, все равно что подруга детства. Будут и другие Морганы, а если и не будет, то… — Клеменсия пожала плечами с видом девушки, еще ни разу серьезно не влюблявшейся, — могу тебя заверить, что обойдусь и без них.

Арлетта внимательно смотрела на свою подругу: копна золотистых волос, правильные черты лица, нежные сентиментальные глаза.

— Во Франции полно таких Морганов, заверяю тебя, Клеменсия. — Она обняла ее. — Я рада, что ты согласна ехать со мной. Я попрошу об этом отца, как только увижу его.

— Ладно. — И, вскарабкавшись на постель со своей стороны, Клеменсия нырнула под одеяла, вздохнула и закрыла глаза. — Спокойной ночи, Арлетта, — сонно пробормотала она.

Клеменсия засыпала мгновенно, как кошка, и ее подруга не раз завидовала этой ее способности, потому что сама-то она частенько часами не могла сомкнуть глаз, обдумывая события своей жизни.

— Спокойной ночи, Клеменсия, — ответила Арлетта, выбравшись из-под одеяла и направляясь к двери.

Клеменсия приоткрыла сонные глаза.

— Куда это ты в такую пору?

— Только до светелки. Я забыла там ларчик. Заберу его и тут же назад.

— Ну-ну. Тогда доброй ночи.

По причине позднего часа многие светильники в стенных нишах были уже погашены или потухли сами. Замковые переходы и коридоры были полны шуршащих теней, странных полуночных звуков, зловещих мрачных углов. Но Арлетта, которая могла бы ходить по замку даже с закрытыми глазами, быстро спустилась по ступенькам лестницы. Потом она миновала огороженный с обеих сторон занавесями переход и попала в коридор, ведущий к замковой часовне. Дверь в часовню была с левой стороны и, проходя мимо нее, девушка наступила на что-то мягкое.

Ее сердце на мгновение остановилось, и она пожалела, что не взяла собой Клеменсию. Но потом она услышала раздраженное мяуканье и улыбнулась.

— Это ты, Пескарь? Что, нацелился дрыхнуть на часовенных подушках? — Она нагнулась и подхватила с земли кота, который тут же привалился к ней теплым боком и замурлыкал. — Пойдем-ка сначала со мной ненадолго. А потом я сама впущу тебя в часовню.

Арлетта продолжила свой путь по коридору, держа кота на руках. Внезапно она услышала чьи-то голоса. Из-под двери светлицы выбивалась ярко-желтая полоска света. Стало ясно, что в эту ночь Арлетта была не единственной, кто отважился вылезти из своей постели и отправился бродить по жилым помещениям замка.

За ярд от двери Арлетта остановилась. Там, в комнате, о чем-то совещались, и этот совет возглавлял ее отец, поэтому она не могла просто так взять и войти туда. Стены коридора были отделаны алебастром и дранкой, но в древние незапамятные времена кто-то из предков Арлетты проделал дырочку в стене прямо у этого поворота. Она обнаружила ее впервые, когда ей было пять лет, во время игры в прятки с Джеханом и Обри. Глазок был надежно замаскирован под старым гобеленом. Позднее, когда они уже стали подругами, она показала этот глазок Клеменсии, но обе они никому больше о нем не рассказывали. С помощью этой дырочки они многое узнали о жизни взрослых в замке.

Плотно прижимая к себе кота, девочка отогнула локтем ковер, залезла под него и приникла к глазку.

Ее взору предстал отец, и она возблагодарила судьбу за то, что удержалась и не вошла в комнату, а ведь это было ее первым побуждением. Собеседником графа был высокий и статный человек с очень длинными руками, на голове которого не росло ни единого волоса. Ночной гость был одет в хорошо всем известную черную рясу монаха-бенедиктинца. Что же такое могли они обсуждать, что требовало такой таинственности?

Арлетта знала, что ей не положено слышать этот разговор. Она знала, что ей следует вернуться в свою кровать, но странность происходящего задела ее любопытство, и она уже не могла просто повернуться и уйти прочь, даже если бы ей предложили все серебро и золото соборов Нанта.

— …Это определенно взбодрило сердца и души горожан, — говорил граф, — и я никогда этого не забуду. Позвольте мне даровать вашему ордену небольшую сумму в знак признательности за ту трогательную речь, которую вы произнесли в городском соборе в день Благовещения.

Для постороннего человека отцовские слова звучали бы совершенно невинно. Но от своего отца она ожидала их услышать меньше всего. К тому же Арлетта еще не успела забыть, что именно в праздник Благовещения ее отец и все его воины таинственным образом отлучались из Хуэльгастеля. Она напрягала слух, чтобы слышать как можно больше, и увидела, как небольшой кожаный мешочек перешел из рук графа в тонкие, белые, не знающие тяжелого труда руки монаха. Арлетта решила про себя, что святой отец не так уж чужд мирским соблазнам, поскольку заметила, с какой жадностью и поспешностью монах схватил подарок. Более того, он не устоял перед искушением взвесить его на руке, чтобы на месте оценить величину отцовского дара.

— Вы щедры, граф Франсуа, — сказал облаченный в черное монах. Его высокий голос был слышен из-за гобелена куда лучше, чем голос ее отца. — И вы не единственный, кому это пошло на пользу. Я очень рад известить вас, что город Ванн очищен от одной из самых больших грешниц за всю его историю. Мы избавились от Йоланды Хереви.

Последние слова монах произнес вполголоса, и Арлетта насторожилась еще больше, желая узнать, кто такая была эта Йоланда Хереви. И почему ее отцу должна быть интересна ее судьба?

Голое монаха снова обрел силу.

— К сожалению, в день, когда все это произошло, случился пожар…

— Да?

Арлетта почувствовала, что для ее отца и это тоже не новость.

— Да. Сатана сжег западную часть города, до самого собора. Все, что было расположено в западной части Ванна, из-за ветра превратилось в пепел и золу. Собор был позором города. Епископ уже давно намеревался перестроить его, использовав для этого камень. Теперь, мне кажется, у него есть неплохая возможность воплотить свои планы в жизнь.

В этот момент кот начал вырываться из рук Арлетты и, опасаясь, что он шумом выдаст их присутствие, Арлетта перенесла все внимание на него. Успокаивая его, она гладила мягкую кошачью шкурку до тех пор, пока кот не замурлыкал. Лишь уверившись, что кот дремлет у нее на руках, Арлетта продолжила подслушивать.

— Убита? — удивленно говорил черный монах, вероятно, отвечая на вопрос отца. — Да нет: даже не ранена. Мы никого не трогали. Но мать Йоланды Хереви умерла. Старуха, в отличие от дочки, скончалась праведницей. Она была очень набожной женщиной, вечная ей память.

— Упокой ее Господь, — произнес граф Франсуа, и Арлетта без труда распознала фальшь в его голосе.

— Мне пора прощаться, граф. Я прочитаю мессу по душе вашего усопшего отца и буду молиться за всю вашу семью.

— Благодарю вас, святой отец. Помолитесь также, чтобы Бог даровал мне сына и наследника Недавно моя жена получила, было, надежду, но увы, она опять обманулась.

— Такие вещи исключительно в руках Господних, граф. Но, само собой, я буду молиться за вас. Ваша щедрость не может быть забыта. И если вам снова потребуется моя помощь, пожалуйста, только попросите, и вам без промедления воздастся…

— Благодарю вас, отец Джером. Позвольте мне проводить вас до дверей.

Граф и его полуночный гость пропали из поля зрения Арлетты, и их голоса растаяли вдали.

Арлетта вылезла из-за гобелена; ее голова гудела от вопросов, на которые, возможно, у нее так и не будет ответов.

— Ладно, Пескарь, а ты-то что думаешь обо всем этом? Никак, отец ударился в веру, если заказывает проповеди бенедиктинцев в соборе.

Кот заурчал.

— Бесполезное ты животное, Пескарь, совсем бесполезное. Пошли, я заберу свой ларец с апостолами, а затем уложу тебя на подушки в часовне.

Арлетта вернулась в опочивальню очень задумчивой и озадаченной.

Раймонд Хереви и Анна договорились встретиться у обычного места свиданий, дольмена у Локмариакера, в десятом часу.

Анна явилась на место ровно в назначенный срок, не желая упустить ни секунды из того времени, которое она могла провести с Раймондом. Она спрятала подальше свой суеверный страх перед дольменом и темной сырой норой, которая так пугала ее в первую встречу. Теперь эта земляная яма стала для нее приютом блаженства.

Анна прихватила с собой два плаща и одеяло, так как они с Раймондом стали любовниками, а Анна была девушкой практичной. Она хотела сделать их встречи настолько приятными, насколько возможно. Раймонд был любовником нежным, но решительным; и хотя Анна понимала, что ее родители заклеймят ее шлюхой, если дело выплывет наружу, но она ставила свои отношения с этим молодым человеком выше родительской любви. Он стал смыслом всей ее жизни.

Анна расстилала одеяло и плащи и кляла себя, называя дурой. Ей не следовало бы испытывать таких чувств и тем более вступать с ним в такие отношения. Их разделяло столько всего, что они не могли рассчитывать на общее будущее. А в будущем без него Анна не могла видеть ничего, кроме боли.

Пусть Раймонд — бастард, но он был свободным человеком. Он мог идти, куда хотел и жениться, на ком хотел. А Анна была вилланкой, крепостной. Она была прикреплена к земле, на которой работал ее отец. Она была собственностью владельца усадьбы, Бертрама Бланделла, и не могла шагу ступить без его позволения. А сэр Бертрам никогда не позволял своим крепостным жениться и выходить замуж в чужие земли, если только их родители не выплачивали ему в качестве отступного большую сумму; и так пришлось сделать родителям Анны, когда ее сестра вышла замуж за своего каменщика. Родители Анны не могли бы собрать еще один выкуп, потому что первая выплата пригнула их к земле настолько, что они до сих пор не могли оправиться. Анна не винила сэра Бертрама. Если бы каждый землевладелец позволял своим крепостным идти куда им заблагорассудится, кто бы тогда остался работать на земле?

Раймонд не будет выкупать ее у господина. Зачем Раймонду Хереви жениться на крепостной, если он может с таким же успехом взять в жены свободную женщину. Анна знала, что настанет такой день, когда Раймонд встанет с одеяла, попрощается и уйдет из ее жизни. Какими бы страстными любовниками они ни были, Раймонд повернется спиной к Анне, крестьянской дочери, а себе найдет свободную женщину и женится на ней. Ну, может, иногда он и вспомнит об Анне. Даже улыбнется приятным воспоминаниям.

Анна сидела на импровизированной постели и думала об их последней встрече в день Благовещения. То, что он рассказал ей тогда, было намного занимательнее, чем любые истории странствующих менестрелей.

Она поняла не все из того, что рассказал ей Раймонд, но в общих чертах ей все было ясно. Раймонд сказал, что черный монах, проповедовавший в соборе, натравил толпу на его сестру. Из взволнованного повествования Раймонда Анна уловила, что он видел, как бедняжка бежала по улицам, преследуемая сворой собак, и еле-еле успела добежать до калитки родного дома. Вся их семья едва спаслась, так как горожане, разгоряченные церковной проповедью, собирались их казнить, забросав камнями.

— Видишь, милая Анна, — сказал тогда Раймонд, — как достается моей семье. Никто так не ласков ко мне, как ты. Уважаемые люди презирают нас, а новый граф де Ронсье хочет от нас избавиться. Он нанимает монахов-бенедиктинцев проповедовать против нашей семьи и возбуждать паству. Однажды толпа уже набросилась на нас. Я думаю, что после того, что случилось с Гуэнн, мама захочет уехать из Ванна.

Анна знала, что Гуэнн звали сестру Раймонда, но другое имя было ей незнакомо.

— Граф де Ронсье? Кто это?

Раймонд жестко рассмеялся.

— Это властный помещик и землевладелец, который только что унаследовал большой кусок Бретани к востоку от Ванна.

Старый роговой фонарик бросал тусклый свет, но Анна видела, как гнев и беспокойство прорезали глубокие морщины на лбу Раймонда. Она поднялась и нежно разгладила их ладонью.

— Почему же этот могучий господин так ненавидит твою семью?

— Мы родственники. Его мать и моя бабушка — сестры. Бабушка — старшая из двух сестер. Это ей должна была достаться усадьба де Вирсов, а не Мари де Ронсье.

— И этот граф де Ронсье боится, что потеряет свою землю, которая перейдет к вам?

— Та попала прямо в цель.

— Когда же ты узнал это, Раймонд?

— Только сегодня. Я узнал о нашем родстве с графом после того, как мне объяснили его роль в происшествии с Гуэнн.

— Почему же граф нанес удар только сегодня?

— Что?

— Ну ладно, я верю, что ты ничего не знал о нем, но сам он, вероятно, знал о вас все эти годы? Почему же он ждал до сегодняшнего дня?

— Я думаю, что раньше ему мешал отец, старый граф Роберт. Некогда он был обручен с Изабель — моей бабушкой. Граф Роберт был человеком чести, он остановил бы руку сына. Но его сын — совсем другой. Теперь, когда старый граф скончался, молодой граф Франсуа почувствовал себя свободным от любых ограничений. И этот негодяй начал с того, что до смерти перепугал мою сестру, невинное дитя, которая в жизни никого и пальцем не тронула.

Анна содрогнулась.

— Я плохо разбираюсь во всем этом, Раймонд, но разговоры о вражде и преследованиях очень напугали меня. О, мой Раймонд, — Анна сцепила руки, — я так боюсь за тебя. Прошу, будь осторожен.

И Раймонд пообещал быть поосторожнее. Потом он привлек Анну к себе и целовал ее до тех пор, пока она не забыла к о больших господах, и о толпах черни, и о служителях Господних.

Анна знала, что она небезразлична Раймонду, и он доверяет ей; ведь он открыл перед ней свою душу. Она знала, что Раймонд Хереви не был одним из тех молодых людей, хорошо известных Анне, которые не могли пропустить ни одной юбки, чтобы не вцепиться в нее. Но в этом молодом человеке был некий внутренний стержень, сущность которого составляли здравый смысл и логика. Когда он смотрит на нее, думала Анна, он видит в ней всего лишь смазливую вилланку, крепостную, обществом которой он, возможно, наслаждался, но, тем не менее, всего лишь крепостную. Раймонд не позволит себе ничего большего, чем недолгая влюбленность. Она никогда не перейдет в настоящую любовь.

Мысль об этом заставила Анну очнуться, но она уже ничего не могла с собой поделать. Это было как падение с высокой скалы: если ты соскользнул с вершины обрыва, уже нельзя не падать вниз.

Девушка встряхнула головой, чтобы отогнать невеселые мысли. Где же Раймонд? Он всегда запаздывал. Возможно, сегодня он совсем не придет. Может быть, ему больше не нужна та нежность, которую Анна могла подарить ему? Или граф де Ронсье сделал что-то еще более ужасное? Уж не ранен ли он?

Анна продолжала ждать.

Часы проходили, ее нетерпение сменилось страхом за себя и за Раймонда. «О Боже, — молилась она, — спаси и сохрани Раймонда. Пусть он любит меня. И пусть я не понесу. О Боже, спаси и сохрани Раймонда, пусть он любит меня…» Она знала, что не может дольше ждать. На следующее утро ей надо идти в поле и делать работу, которая обломает ее ногти и сделает руки черными и шероховатыми. Ей придется встать вместе с солнцем, иначе отец спросит, в чем дело. Анна содрогалась от одной только мысли о том, что отец узнает, что она впустила в себя мужчину, который никогда не женится на ней. Одна ее половина желала ребенка от Раймонда, чтобы у нее навсегда осталась его частичка, которую можно любить и обожать. Но Анна знала, что если она родит, отец прибьет ее.

— О Раймонд! — вздыхала она. — Где же ты?

Анна возвратилась к дольмену и на следующую ночь с теми же двумя плащами и одеялом — а вдруг он перепутал дни недели. Но Раймонд не появился и этой ночью. Она начала подумывать, не послать ли ему записку — но это был крайне опасный шаг. Она точно не знала, где жил ее возлюбленный, но помнила, что его дом располагался где-то неподалеку от собора в Ванне. Ей было известно его полное имя, так что письмо вполне могло бы найти адресата. Она должна узнать, что с ним произошло.

Но нет, она не могла послать письмо. Анна не умела ни читать, ни писать, а если бы попросила об этом священника, тот определенно заподозрил бы что-то неладное и мог рассказать ее родителям о содержании письма. А они, конечно же, решат, что ее милый ей не пара. Должен же быть еще какой-то способ узнать, что с ним…

Анна отправилась на работу с тяжелым сердцем. Она так и не придумала, как послать Раймонду весточку. Если бы он захотел увидеться с ней, то пришел бы. А если он не хочет этого, тогда никакие ее послания не заманят его в подземелье дольмена. Анна желала, чтобы он приходил к ней по доброй воле, или пусть не приходит вообще.

Время шло. Анна жила словно в тумане. Безразлично принимая события текущего дня, она скрывала ото всех, и в первую очередь от родителей, свою тревогу за судьбу Раймонда и свою печаль.

Был уже конец марта. В эти прекрасные весенние дни Анна, как обычно, работала в поле, расположенном севернее их деревушки. Она обрабатывала мотыгой семейный надел. Порывистый ветер очистил небо от туч и согнал грачей с деревьев на краю рощи. Ветер подхватывал и уносил вдаль их скрипучие крики; Анна видела, как птицы сражаются с ветром. Они были похожи на мазки черной краски на голубом фоне неба. И казалось, борьба с ветром доставляет им удовольствие. Анна разогнула спину и, облокотившись на мотыгу, стала смотреть, как птицы парят на ветру, взмывают вверх или падают вниз и кружатся над рощей.

Ветер словно напевал колыбельную, и до нее едва долетал стук копыт всадника, скачущего по лужайке между колючими изгородями из кустов боярышника. Она вернулась к своей работе, ожесточенно орудуя тяжелой мотыгой, которой взрыхляла влажную почву.

— Анна! Анна! — Знакомый, такой любимый голос прозвучал откуда-то сзади.

Анна выпустила мотыгу и обернулась.

— Раймонд!

Она еле удержалась, чтобы не броситься к нему, забыв обо всем на свете, и не упасть в его теплые руки. Он стоял на камне, которым была отмечена межа между их участком и соседским. Ветер трепал его волнистые волосы, и при дневном освещении — а Анна очень давно не смотрела на него при свете дня — она заметила, что они имеют каштановый оттенок. Его глаза блестели, как изумруды. Раймонд был невредим, и девушке показалось, что он выглядит еще прекраснее, чем раньше. Гнедая лошадка была привязана к кусту боярышника. На щеках Раймонда играл болезненный румянец; он был угрюм, лицо хранило сердитое выражение, но для Анны это было самое прекрасное лицо во всей Бретани.

Она согнулась над мотыгой, как бы продолжая работать. Она должна скрывать свои чувства.

— Что вам угодно, сэр? — спросила она. Чудо, что ее голос оставался таким спокойным. Но внутри нее царило смятение.

— Прошу простить меня, я не сумел прийти в ту ночь, Анна… — Раймонд говорил быстро и спокойно, но смотрел при этом назад, через плечо.

Проследив направление его взгляда, Анна увидела своего отца, который приближался к ним, неся в руках рассаду — пришла пора высадить ее в землю.

— …В тот день случилось такое, что я просто забыл о свидании. Не можем ли мы встретиться, когда ты закончишь работу?

Анну не надо было упрашивать.

— Где?

— В таверне «Якорь». — Это была единственная таверна в Локмариакере, она была расположена на набережной, рядом с гаванью.

— Меня не впустят туда…

Отец Анны был уже совсем близко.

— Тогда около нее, — проговорил Раймонд таким же быстрым шепотом. — В конце набережной, у кустов терновника. Через час.

— Через два часа, — сказала Анна.

Раймонд кивнул в знак согласия и торопливо направился к привязанной лошади.

Отец Анны тем временем подошел к дочери и вручил ей рассаду, корни которой были аккуратно завернуты в мешочки.

— Вот, готово к высадке. А это кто такой был, Анна? — спросил он, глядя Раймонду вслед.

Анна притворилась, что внимательно разглядывает принесенные растения. Пожав плечами, она ответила с нарочитым безразличием:

— Откуда мне знать? Какой-то горожанин, заблудившийся в наших полях.

Прошло намного больше двух часов, когда девушка освободилась.

Она спустилась по Церковной улице к гавани и, дойдя до сводчатого каменного здания церкви, зашла внутрь. Анна опустила руки в ризничную умывальницу и окропила себя водой — на счастье и удачу. Пробормотав коротенькую молитву — ту самую, что не сходила с ее уст вот уже более недели, — Анна вышла на набережную.

Ветер здесь был еще злее и хлестал словно кнутом. Надвигался вечер, и по мере того, как день ото дня слабое мартовское солнце медленно прогревало поля, здесь, на берегу морского залива, бризы набирали силу и уносили тепло полей туда, к Великому океану, который был совсем рядом, за узкой полоской суши, ограничивающей залив. Океан забирал тепло прежде, чем люди могли его почувствовать как следует.

Анна, кутаясь в плащ с капюшоном, от души желала, чтобы его материя была еще толще. Дверь в таверну была открыта, и там, внутри, приветливо горел огонек. Несколько завсегдатаев пьянствовали за грубыми столами около очага, перед каждым стояло по объемистому, дымящемуся на холоде кувшину подогретого эля. Анне очень хотелось открыто встретиться с Раймондом в таверне, так уютно она выглядела. Но она знала, что это невозможно, и прошла мимо «Якоря». Как только ее фигурка мелькнула у дверей, один из посетителей поднялся, швырнул трактирщику мелкую монетку и вышел. Это был Раймонд.

Они встретились, как и было условлено, в зарослях терновника.

— Анна? — Раймонд поймал ее за руку и потянул в глубь кустов. На ветвях терновника еще не было листьев, и только пена белых цветов хоть как-то скрывала их от посторонних глаз. Ветер насквозь продувал колючие ветви и кусал Анну за уши. — Где ты была, милая? Приди ты минутой позже, ты бы меня уже не застала.

Анна недоверчиво посмотрела на любовника.

— Ты проделал такой путь и ускакал бы назад, не повидавшись со мной?

— Я сижу в этом трактире уже целую вечность. Думал, ты вообще не придешь…

Анна схватила Раймонда за руку и посмотрела ему в глаза. Раймонд, хоть и занимал более высокое положение, чем она, но все же он был незаконнорожденный, и у его семьи были серьезные проблемы из-за прав на наследство его матери. Это делало его столь же уязвимым для ударов судьбы, как и ее саму.

— Я не могла прийти вовремя, Раймонд. Меня задержал отец. Он поручил мне еще одну работу, а потом еще, и я никак не могла отвертеться. Ты должен иметь побольше выдержки и веры. Если я сказала, что приду, значит, обязательно приду, — твердо заявила Анна, совсем забыв, что ей этой самой веры тоже только что не хватало.

— Прости меня, Анна. Мне не следовало сомневаться в тебе.

— О Раймонд! Что бы я делала, если бы ты не подождал? Я и так совсем извелась от мысли, что граф, как его там?..

— Де Ронсье.

— …Что граф де Ронсье расправился с тобой.

Зеленые глаза Раймонда блеснули льдом.

— Раймонд, что с тобой? Граф в самом деле что-то совершил?

Молодой человек кивнул и, заметив, что Анна вся дрожит, завернул ее в свой плащ. Замирая от счастья, девушка обхватила руками его тонкую талию и зарылась лицом в его тунику, вдыхая теплый запах.

— Да, — слова Раймонда звучали над ее головой; голос был резкий, отрывистый, нисколько не похожий на тот, который она обожала. — Граф Франсуа постарался. Точнее говоря, его друзья, так как никто не видел его самого на пожаре. Нет, граф слишком умен, чтобы впутываться в такие дела. Но одного его человека там видели…

Анна откинула голову, чтобы взглянуть в любимое лицо. Оно было таким же жестким, как и его голос, а его пальцы впились в ее плечи, словно орлиные когти.

— Пожар? Какой пожар? Раймонд, о чем ты говоришь?

Он с видимым усилием попытался совладать с собой. Руки на ее плечах ослабли хватку.

— Это случилось наутро после нашей встречи. В Ванне был пожар, Анна; наш дом сгорел дотла.

— Матерь Божья! Кто-нибудь пострадал?

— Изабель, моя бабушка, была убита.

Анна перекрестилась.

— Это та, которая… была сестрой Мари де Ронсье?

— Да.

— Мир ее праху, Раймонд, я соболезную тебе.

Раймонд посмотрел сверху вниз на Анну, и выражение его зеленых глаз смягчилось. Он поцеловал ее в лоб.

— Сладкая моя Анна… Попробую рассказать тебе все по порядку. В то утро я возвращался со свидания с тобой. Мама и сэр Жан уехали из Ванна в усадьбу Сен-Клеров: как я и думал, после того, как пытались забросать камнями Гуэнн, мама не захотела больше жить в Ванне. Бабушка и две мои сестры готовились последовать за родителями и ждали меня. Но я опоздал, Анна. О дьявол, почему только я опоздал в то утро! К тому времени, когда я добрался туда…

Раймонд внезапно замолк и начал тереть свой лоб; лицо его от печальных воспоминаний посуровело. Анна ждала, когда он продолжит.

— Вышло так, что мер предосторожностей, которые предпринял сэр Жан, оказалось недостаточно, — наконец произнес Раймонд. — Он выделил нам вооруженный эскорт. Мы должны были добраться до Кермарии в совершенной безопасности…

— Кермарии? — Анна не могла подавить удивления. Это было название деревеньки, располагавшейся среди болот к северу от Локмариакера. Она была намного ближе к дому Анны, чем к Ванну; так что теперь, возможно, они будут видеться чаще. — Ты живешь теперь в Кермарии?

— Да, — подтвердил Раймонд с отсутствующим видом.

Мысли ее любовника были все еще там, в Ванне, на месте пожара.

— Как ты думаешь, от чего начался пожар? — спросила Анна.

— Что? Ах, да… Гуэнн встретила одного из приспешников де Ронсье у нашего дома. Этот негодяй держал в руках факел, и это он напал на мою бабушку. Нет сомнения, что он был подослан графом. Так же как нет сомнения, что это граф ответственен за пожар. Вся улица пылала как куча хвороста, но погибла только моя бабушка. Я вернулся слишком поздно, чтобы спасти ее.

— О Раймонд!

Холодный мартовский ветер обдувал щеки Анны.

— Милая, вот почему я не пришел в ту ночь. Было много дел — переезд в Кермарию, похороны бабушки. Извини, что заставил тебя волноваться.

Анна улыбнулась.

— Да, я очень волновалась, и меня сильно огорчает смерть твоей бабушки. Но, Раймонд, все-таки я очень рада, что ты не забыл меня и до сих пор хочешь меня видеть.

— Видеть тебя? Конечно же, хочу! Ты моя сладкая милая темноглазая Анна! Прижмись ко мне покрепче, — произнес он влюбленным голосом, — и одари меня поцелуем.