Прочитайте онлайн Холодная весна | Глава вторая

Читать книгу Холодная весна
3718+2984
  • Автор:
  • Перевёл: А. Ю. Москвин
  • Язык: ru

Глава вторая

Июнь 1178 года, Хуэльгастель.

В круглом башенном зале, где Арлетта по-прежнему спала в одной постели с преданной Агатой, ребенок проснулся от непонятного возбуждения. Агата мирно посапывала под боком. Арлетта зевнула, но вставать не стала: рассвет еще не был виден даже тоненькой полосочкой в узких окнах-бойницах, врезанных высоко над полом. Теперь ей было семь, и все эти годы после смерти матери она вела беспрестанную и тем не менее безуспешную борьбу с целью завоевать расположение и интерес своего отца. Потеря матери все еще ощущалась ей как незатянувшаяся рана на душе.

После смерти леди Джоан отец не снимал траур два года, но потом он взял таки другую жену.

Его новой супруге, французской аристократке по имени Элеанор д’Этуаль, было тогда четырнадцать лет от роду. Ей удалось завоевать симпатии Франсуа де Ронсье без особых усилий со своей стороны. И вот уже несколько недель, как у Франсуа пробудился неожиданный интерес к хозяйственным вопросам — он проводил немало времени в разъездах по своим владениям на пару с графом Робертом. Причина не требовала объяснений: мачеха Арлетты спустя три года стала достаточно взрослой, чтобы подарить своему избраннику сына, о котором тот столько мечтал, и Франсуа собирал сведения о землях, которые он однажды передаст в наследство сыну.

Зная, что ей едва ли удастся увидеться с отцом раньше конца недели, Арлетта намеревалась использовать эти несколько дней для достижения своей тайной цели. Ей не хотелось зря тратить время. Девочка была уверена, что на этот раз, когда она продемонстрирует отцу свои последние достижения, он оценит ее небывалые успехи.

Конечно, не помешает еще разок как следует потренироваться. Сегодня с помощью молодых друзей, Джехана и Обри, она этим займется. Когда Франсуа де Ронсье вернется, они устроят торжественное представление. Пусть увидит, на что способна его семилетняя дочь. Арлетта не только освоила верховую езду без седла, но и научилась стоять на спине своей лошадки, и таким образом уже могла проскакать почти целых три круга; Джехан тем временем управлял конем при помощи длинного поводка, привязанного к удилам. Почти три!

Уж на этот-то раз отец не сможет не удивиться. Ведь даже не все взрослые дяди-наемники у дедушки могли скакать, стоя на спинах лошадей. Так пусть же Франсуа не только поразится искусству дочери, но и исполнится гордости за свое дитя. Арлетта твердо решила добиться, чтобы отец гордился ею — этой цели она подчиняла все свои интересы.

Потихоньку, чтобы не разбудить Агату, девочка выскользнула из-под пухового покрывала. Не успела еще босая ножка коснуться камышовой подстилки, как ей в ладонь ласково ткнулся мокрый нос верного Габриэля. За годы, прошедшие со смерти прежней хозяйки, пес, и тогда уже не молодой, а теперь совсем состарившийся, привязался к Арлетте. Они были неразлучны.

Габриэль заскулил, и до Арлетты донесся глухой стук его хвоста по полу. Это была уже не первая их вылазка до того, как весь дом охватит обычная утренняя суматоха, и собака хорошо знала, что если маленькая хозяюшка поднималась ни свет ни заря, то это предвещало нечто необычное, а потому интересное.

Арлетта нащупала морду собаки — в комнате было темно, хоть глаз выколи — и сжала обеими ладонями его челюсть.

— Тихо, Габриэль!

Агата продолжала похрапывать.

Ступая на цыпочках по камышовым циновкам, девочка на ощупь пробралась к выходу. У порога она нагнулась, чтобы подобрать одежду и узелок с едой, которую припасла заблаговременно. Теперь щеколда. Если не считать храпа Агаты и тяжелого дыхания стареющего пса, все было тихо.

Ступив на витую лестницу, начинающуюся за порогом, Арлетта остановилась, чтобы в мерцающем свете догорающего факела набросить на себя грубую одежду. Не чувствуя над собой любящей материнской руки, маленькая бретонка росла дикаркой, и никто, если не считать нянечки Агаты, даже и не пытался заставить ее поступать против ее желания.

Почти всегда Арлетта носила одежду мальчика, и то утро не было исключением. Она натянула пару простых коричневых штанов с подшитыми к ним чулками, с завязками на поясе, подоткнув под них желтоватую полотняную рубашку местного покроя, в которой она обычно ложилась спать. Так она обычно разгуливала летом. Зимой она набрасывала поверх этого еще короткую шерстяную тунику. Ее забавляло, когда приезжающие в Хуэльгастель частенько принимали за мальчика.

Лишь в особых случаях, когда того требовали приличия, Арлетта нехотя соглашалась отступить от своих правил и надевала девичью тунику, несколько подлиннее, поверх той же незаменимой полотняной рубашки и штанов. Еще у нее был длинный кожаный пояс с серебряными накладками по концам, некогда бывший собственностью покойной матери: когда она подпоясывала им свою длинную тунику, концы с серебряными клепками свешивались чуть ли не до самого пола.

Второй уступкой были ее медного цвета волосы. Пышные и блестящие, они радовали сердце Агаты, которая не представляла себе девичью красу без косы до пояса. Пока что, однако, волосы Арлетты отросли чуть ниже плеч. Когда их свободно распускали, они вились волнами, но обычно Арлетта перехватывала их на затылке кожаным ремешком — получалось нечто вроде конского хвостика. Этот хвостик раздражал няню больше всего. Агата могла уступить в вопросе об одежде — в конце концов, ее воспитанница была еще ребенком, — но споры о прическе постоянно вносили раздор в их отношения. Каждое утро Арлетте приходилось выстаивать пытку расчесывания, причем Агата обязательно проявляла всю свою изобретательность, вплетая разноцветные шелковые ленты в рыжие прядки. Так, по ее мнению, было положено выглядеть внучке графа де Ронсье. И каждое утро, когда Арлетта выскакивала из душной светлицы и оказывалась вне поля зрения Агаты, очень скоро все косы расплетались, ленты терялись где-то в пыли, а вместо замысловатых Агатиных конструкций появлялась прическа в виде конского хвоста, перехваченного кожаным ремешком.

С виду Арлетта куда больше напоминала дочку уличного разносчика, чем внучку графа. Она еще даже ни разу не накидывала на себя покрывала.

Натянув мягкие козловые ботинки, она наскоро зашнуровала их сбоку. Подхватив плащ с завернутым в него узелком со съестным, девочка мячиком скатилась вниз по винтовым лесенкам, а Габриэль, задыхаясь от собачьего счастья, мчался вслед за нею.

Выскочив из донжона, Арлетта ухватилась за собачий ошейник и приостановилась на верхней ступеньке лестницы в зал, обозревая затененный предрассветный дворик. В ее планы не входило быть обнаруженной замковой стражей.

Утренняя звезда сияла на зубцах обводной стены. В кухне горел огонь, и аромат свежевыпеченного хлеба щекотал ноздри так, что у нее слюнки потекли. Арлетта вздохнула. Больше всего ей нравилось утолять голод тайно раздобытым ломтем грубовыпеченного ржаного хлеба, еще теплого и дымящегося, прямо из печки, с большим куском тающего масла, безжалостно вдавленного пальцем в податливую мякоть. Но если она хочет сохранить в тайне свою утреннюю вылазку, придется довольствоваться краюхой вчерашнего хлеба.

По дорожке протопал хмурый часовой. Арлетта не могла определить, в какую сторону он смотрит, потому что было еще совсем темно и мешал шлем, украшавший его голову. Может быть, он высматривал опасность там, снаружи, за стенами, огораживающими ее мир? Джехан уверял Арлетту, что солдатам велено следить только за тем, что происходит снаружи, а на внутренние дворики не обращать никакого внимания. Но на всякий случай девочка дождалась, пока неторопливые шаги стихли, когда часовой завернул за угол башни, и резво побежала через двор. Габриэль следовал за нею по пятам.

Сыновья сэра Хамона и леди Денизы, Джехан и Обри — лучшие друзья Арлетты — уже ждали ее в конюшнях. Джехан ле Мойн, стройный двенадцатилетний паренек, был одет в зеленый плащ и обладал парой сияющих темных глаз и всклокоченной копной черных волос. Неглупый от рождения, Джехан занимал в их компании место вожака и заводилы. Даже у взрослых он пользовался репутацией смышленого и расторопного паренька, и его нередко привлекали к дежурствам по охране замка, доверяя пост наблюдателя. Обри, его брат, был на три года помоложе. Тоненький, как тростинка, он был обладателем светло-каштановых глаз и густых прямых волос. Его туника и штаны были черного цвета. Любимым его занятием было возиться на конюшнях. Дружба между Арлеттой и детьми сенешаля возникла как-то сама собой. Так как Джехан считался парнем достаточно взрослым, и оба они происходили из рыцарского сословия, никто не возражал, если Арлетта проводила свой досуг в их компании, особенно если учесть, что это давало слугам возможность на некоторое время забыть об ее существовании. Во всем замке эти двое ребят были самыми подходящими Арлетте и по возрасту. Она считала их все равно что братьями.

— Про хлеб не забыла? — начальственным тоном осведомился Джехан, когда она показалась на конюшне.

Арлетта помахала перед носом друга вчерашней буханкой ситного, к сожалению, давно остывшей.

— Конечно, не забыла. А еще яблоки и немалый кусок сыра! Не только ты бываешь голоден. А ты придумал, что будем делать?

Детям был нужен план, позволивший бы Арлетте ускользнуть из Хуэльгастеля. Хотя графская дочка могла свободно перемещаться в пределах замка, занимаясь верховой ездой под руководством Джехана или профессионального конюха, к ее исчезновению из замка, особенно в столь ранний час, отнеслись бы неодобрительно. Поскольку Арлетта, задумав поразить отца своими новыми достижениями, держала в тайне свои тренировки с Обри и Джеханом, ей были не нужны лишние свидетели.

— Да, у меня есть один план, но для этого потребуется, чтобы ты не издала ни звука по крайней мере в течение четверти часа. — Темные глаза Джехана хитро поблескивали. — Ты уверена, что справишься с такой задачей?

— Увидишь. Что мне нужно делать?

Через десять минут, когда утренняя звезда уже блекла, а горизонт розовел, Иов, привратник, чья смена уже истекала, стоя на страже за воротами, удивлялся невиданному зрелищу.

Джехан ле Мойн вел под уздцы лошадку маленькой госпожи, кличка которой была Хани. Несмотря на все ее мальчишество, солдаты и слуги в замке обращались к Арлетте как к госпоже, хотя и маленькой, чтобы выразить различие между нею и госпожою Элеанор. Хани тянул небольшую повозку, на которой кучей были навалены всякие тряпки, а поверх этого хлама возлежала, словно царь горы, лысеющая гончая госпожи. Обри, брат Джехана, вышагивал сбоку от повозки.

— Куда, ребята, намылились? — поинтересовался Иов, лениво ковыряя в носу.

— Надо забрать для матери кой-какие травы и снадобья из аптеки в Ванне, — объяснил Джехан. — Хани подвезет нас всех, а Габриэля мы взяли просто прогуляться.

Иов расхохотался.

— Да вы бы лучше оседлали вьючную лошадь, чем этого недоростка. Да и пес не очень-то выгуляется подобным образом.

— По дороге мы с ним поиграем, побегаем, — проговорил Джехан.

— А сама-то госпожа Арлетта знает, где находятся ее любимцы?

Молодой Обри закашлялся, как бы поперхнувшись слюной, а щеки его заалели как петушиный гребень.

— Конечно, знает, — вмешался Джехан, зло посмотрев на своего брата. — Мы имеем ее позволение.

Вытирая руку о штанину, Иов махнул рукой.

— Садитесь-ка лучше на свою колымагу, если хотите добраться до Ванна и вернуться назад засветло. Туда будет добрых пять миль, и коротышке Обри потребуется целый день, чтобы проделать этот путь пешком.

— Мы любим пешие прогулки, — ответил Джехан, улыбнувшись привратнику. — Не бойтесь за нас. Мы вернемся до темноты.

— С ума вы посходили, вот что, — снисходительно отметил Иов. И он усмехнулся, подумав, что старший отпрыск сенешаля не всегда кажется уж очень толковым парнишкой.

Двое ребят провели Хани по спущенному мосту через ров, а Иов наблюдал от нечего делать за странной процессией, покуда хитрецы не повернули у холма, направляясь в сторону леса и Ваннской дороги. «Ну, так им и месяца не хватит, если они будут тащиться этим черепашьим шагом», — подумал он. У подножия холма собака маленькой госпожи соскочила с кучи хлама и бросилась в кустарник. Еще миг, и двое ребят и возок с поклажей растворились среди деревьев.

— Вот дурни-то! — еще раз произнес вслух Иов и вернулся назад в сторожку, где рассчитывал немного посидеть, дав отдых гудящим ногам, в ожидании, пока его не сменят.

В миле от замка Ваннская дорога извивалась уже среди густых лесов, простиравшихся и к югу, и к северу на значительное расстояние. Узкая тропка вела от большака к вырубкам, огороженным засеками. Это место редко посещалось людьми и являлось идеальным ристалищем, на котором можно было отшлифовывать Арлеттино мастерство выездки пони.

— Мы на месте. Вылезай, — скомандовал Джехан.

Взъерошенная рыжая головенка высунулась из-под хлама. Лицо Арлетты раскраснелось.

— Ну, наконец-то! — с облегчением сказала она. — Я там чуть не задохнулась от этой жары! А корду не забыли?

— Где-то под мешками, — ответил Джехан.

Обри выпряг лошадку из дышла, и после короткого отдыха начался урок Арлетты. Как обычно, всем распоряжался Джехан, а Обри залез на ближайший дуб и наблюдал за всем происходящим, сидя на толстом суку и время от времени подбадривая маленькую наездницу или отпуская критические замечания. Со стороны он в своем черном одеянии напоминал крупную ворону.

— Так, — сказал Джехан, взяв менторский тон. — Ну-ка, сиди прямо. Да не так же…

— Нет-нет! — кричал Обри со своего дерева. — Немножко отпусти поводья, Арлетта. Ты раздираешь бедному Хани губы, пытаясь сохранить равновесие. Подумай, что он должен теперь чувствовать!

Бывали случаи, когда Арлетте приходилось следовать рекомендациям двух своих советчиков одновременно.

— Так лучше, — одобрительно орал Обри, так, что его было слышно на противоположном конце просеки. — Вот теперь совсем хорошо.

— Благодарю тебя, Обри, — Джехан снова перехватил инициативу. — Вспомни, чему тебя учили в прошлый раз, Арлетта. Ну-ка сожми колени. Так. Пятки вниз. И смотри за руками!

Веруя в компетентность Джехана — он все-таки являлся сыном рыцаря, который, хоть и был немолод, заслуженно пользовался репутацией отличного наездника, которому впору потягаться даже с ее дедушкой, — Арлетта полностью подчинялась его инструкциям. Она держала спину прямо, вытягивала пятки вниз, а когда шероховатая конская шкура начинала через штаны натирать ей пах, Арлетта закусывала губу и не жаловалась. Упав, а такое тоже иногда случалось, девочка потирала синяки и шишки и снова лезла на холку бедного Хани без ропота и без жалоб.

К полудню она выдохлась.

— Давай напоследок еще раз, стоя во весь рост, — настаивал Джехан со спокойной настойчивостью человека, который всегда достигает в жизни того, что планирует. — Надо упражняться как можно больше, тогда почувствуешь уверенность.

— Тебе только рабов гонять, — возмущалась Арлетта, уставшая, но ликующая — кто, как не она, достиг своей цели? Она умела скакать на Хани без седла, и она смогла простоять на спине лошадки все три круга, которые Хани, взятый на корд, пробежал по поляне.

Она немного отдохнула, поглаживая рукой спину лошадки, пока Джехан проверял защелку поводка.

— Поехала! — велел Джехан.

Арлетта пришпорила Хани, пустив его легким шагом, взнуздала его на ходу и осторожно подтянула свои ступни к бедрам. Потом, одним рывком, натренированным движением, она резко распрямилась, выставив руки в стороны для равновесия.

Хани шел все тем же неторопливым аллюром. Круг. Два круга. Три. И четыре! Четыре. Обри свесился со своего дубового сучка и молча хлопал в ладоши.

Добившись такого успеха, Арлетта позволила себе принять сидячее положение.

На это тут же сверху отреагировал Обри:

— Осторожнее! Ты отобьешь ему всю спину, шлепаясь на беднягу как мешок с костями!

Обри всегда подходил к вопросам верховой езды с конской точки зрения. Животные были проще и естественнее людей — пареньку было легче понимать их.

Арлетта спешилась и погладила Хани по щеке.

— Извини, если я причинила тебе боль, — сказала она, лаская своего пони. — И все же я это смогла! — Она улыбнулась друзьям. — Благодарю, благодарю вас обоих за помощь. Вот теперь-то у меня есть что-то настоящее, что можно показать отцу, когда он вернется!

Вечером следующего дня Джехан со стены разглядел у подножия холма графа Роберта, его сына и их свиту, направляющихся к замку.

Прижав большой и указательный пальцы к губам, он издал пронзительный свист; по этому условленному сигналу Обри, в это время занимавшийся очисткой стойл, высунулся из конюшни, которая вплотную прилегала к внешней стене. Не выпуская из рук вилы, Обри вытягивал шею, пытаясь разглядеть брата за зубцами стены.

— Ты их видишь? Они возвращаются? — спросил Обри.

Джехан кивнул.

— Скажи Арлетте. Она, наверное, в горнице. Пусть будет готова к моменту, когда они въедут во двор.

Обри промчался по двору и нырнул в арку входа.

Всадники появились в проеме замковых ворот. Франсуа ехал по правую руку от графа Роберта. Он никогда не любил слишком солнечную и жаркую погоду, и теперь, после недели, проведенной в седле, его бледное лицо, несмотря на широкополую голубую войлочную шляпу, приобрело багрово-красный оттенок. Он снял шляпу и, поведя плечами, отер рукавом пот со лба. Затекшие мышцы его словно окаменели, в горле першило, пропыленная одежда липла к телу.

Последние четыре мили пути он мечтал о свидании со своей молодой женой Элеанор. Ничто лучше объезда владений не сможет напомнить рыцарю о его супружеских обязанностях. Зато у Франсуа будет что показать будущему сыну, когда они отправятся в поездку по Бретани — так же как его отец некогда показал феод ему самому.

Вот сейчас он попьет водицы с дороги, может быть, даже поплещется в купальне… Франсуа думал о том, как бы ему обустроить, чтобы Элеанор понесла. Покуда ответы гордячки на его домогания оставляли желать много лучшего. Элеанор была леди. Она знала свои обязанности и свое место. Однажды, дай-то небо, Элеанор станет его графиней, но за этот титул она должна родить семейству де Ронсье сына-наследника. Конечно, у Франсуа уже имелась дочь — но зачем ему дочь? У него должен быть сын, и он сам выбрал Элеанор из сливок французской знати, предоставив ей честь стать матерью его наследника.

Нет, Элеанор была чересчур умна, чтобы просто отказать Франсуа. Но при этом не выказывала ни малейших признаков желания. Она никогда не проявляла инициативу в этом вопросе. Франсуа мечтал, чтобы Элеанор хоть на часок или около того забыла о том, что она была леди… С Джоан это удавалось. Почему же не получается с Элеанор?

Он был женат на ней уже три года, и все это время она оставалась холодна. В той же самой кровати с пологом, где они когда-то наслаждались с Джоан, Элеанор улыбалась своей неопределенной мечтательной улыбкой, лежала на спинке, вытягивала ножки, позволяла ему делать с собой все, что ему захочется. Но ведь ни разу, ни разу не проявила она никаких чувств. Она никогда не подталкивала его ни на какие действия, никогда не начинала любовной игры первой. И сегодня Франсуа не очень-то надеялся разбудить страсть у холодной аристократки. В конце концов, она была почти девочкой, когда он повел ее под венец, всего четырнадцати зим от роду. Тогда он надеялся, что через пару лет она созреет и все наладится. Теперь ей было уже семнадцать. Самый сок. Пора ей стать настоящей женщиной, какой была когда-то Джоан.

Порою случалось — и это были ужасные минуты, — когда Франсуа являлась на ум покойная Джоан. Он пытался гнать видение от себя, но что он мог поделать? Его милая, такая земная Джоан обладала страстной натурой, не очень подходящей будущей графине, о чем не уставала напоминать сыну его властная матушка. Но для Франсуа все это было неважно. Он любил Джоан. И он взял ее в жены, невзирая на аргументы матери.

Въехав в ворога замка, Франсуа бросил поводья конюху и слез с седла. Он бросил взгляд на анфиладу арок, высматривая вход в донжон и надеясь увидеть Элеанор, встречающую его на ступенях лестницы. Однако ее не было, а вместо того к нему подбежала дочь, одетая как уличный оборвыш.

— Подожди, Оливер, — сказал Франсуа. — Мне нужно кое-что забрать из торока.

Пока Франсуа рылся в своем багаже в поисках дорогого подарка, который купил молодой жене, решив попробовать таким способом добиться ее расположения, граф Роберт спрыгнул с седла.

— О, мой Бог, я уже не тот, что был прежде, пожаловался граф, растирая руками бедра, чтобы восстановить кровообращение. Он снял шляпу и запустил пятерню в густые, но уже седые волосы. Некогда графская шевелюра была темна как ночь, но единственным, что напоминало об этом, оставались черные брови, крутыми дугами вздымавшиеся над пронзительными голубыми очами.

Франсуа достал свой подарок, аккуратно завернутый в лоскут небеленого полотна. Это была серебряная шкатулка с замочком и массивным золотым ключиком. Франсуа распорядился, чтобы на крышке выгравировали фамильный герб семейства де Ронсье — пятилистник в венце из терновых ветвей. Подушечки внутри шкатулки были сработаны из пурпурного бархата. Да и ключик был замысловато украшен, представляя собой золотое кольцо с розочкой, которое, как рассчитывал Франсуа, подойдет на средний палец белой ручки Элеанор. Ключиком можно было пользоваться, только сняв кольцо с пальца. И шкатулка, и ключик стоили Франсуа целую кучу денье, но он не считал это слишком дорогой ценой, если бы ему удалось с их помощью хоть немного растопить ледяную холодность Элеанор. Кто знает, возможно, тогда он смог бы сбросить с себя то бремя горя, что пригибало его к земле с того самого дня, когда его милая Джоан легла в могилу.

— Папа! Папа! — кричала Арлетта, стараясь привлечь к себе его внимание, ведя под уздцы своего пони к камню у двери конюшни, с которого было сподручно вскакивать на коня.

Младший сын сенешаля, Обри, обожавший играть в конюха, продолжал убираться в стойлах, вилами забрасывая запачканную солому на телегу, в которой ее вывозили за стены замка.

Крепко сжимая серебряную шкатулку в руке, Франсуа вытер пот со лба.

— Что, дочка?

Даже не воспользовавшись камнем, Арлетта вскочила на своего пони. Ее щеки пылали румянцем, голубые глазки сияли, а носик еще больше походил на нос Джоан, чем раньше. У него даже защемило сердце. Франсуа посмотрел вдаль, на анфиладу. Элеанор не вышла.

— Смотри на меня, папочка! Смотри, что я умею делать!

Обри отбросил вилы и пристегнул корду к уздечке пони.

Ну конечно, Арлетта снова выдумала какое-нибудь ребячество и хочет показать ему!

— Можно начинать, господин? — Сын Хамона взирал на Франсуа, ожидая разрешения.

Франсуа рассеянно кивнул. Но где же Элеанор? Он хотел видеть ее глаза, когда она будет разворачивать его подарок. Он решил, что не следует вручать его сразу. Сначала он вымоется и поест. Он подождет той минуты, когда они лягут.

— Господин? — Обри привлек внимание отца к дочери.

— Ну, давайте, показывайте, что там у вас?

Подошел и граф Роберт.

— У нее задатки хорошей наездницы, Франсуа, — улыбнувшись, сказал он, с симпатией наблюдая за Арлеттой. — Она научилась ездить без седла, пока нас не было.

— Да? — В проеме двери так никто и не появился.

Граф Роберт похлопал сына по плечу.

— Что ты там высматриваешь, Франсуа? Взгляни на свою девчонку. Клянусь святыми мощами, она скачет стоя! Она умеет обращаться с лошадью, моя маленькая внучка. О, эта веточка от моего старого ствола…

— Да, недурно, — позевывая, согласился Франсуа. Он заметил, что рубаха дочери была порвана и на спине пятно от сырой травы, а ее ботинки все в пыли. Нужно поговорить со старой Агатой. Джоан любила старуху — это она выбрала Агату в няньки для Арлетты, — но теперь, похоже, Агата не справлялась с надзором за этим сорванцом. Или Агата обленилась, или она стала совсем старой. Нельзя позволять Арлетта дичать до такой степени. Сколько же ей теперь? Семь, или около того. Пора подумать о ее внешнем виде и о поведении Это же просто позор, да и только.

В этот момент у входа в донжон произошло какое-то движение, и на верхней ступеньке лестницы показалась его жена, вышедшая наконец поприветствовать мужа. Элеанор, стройная женщина холодного и непорочного вида, была одета в льняное кремовое платье, расшитое узорами, и тунику цвета слоновой кости. Талию охватывал пояс с серебряной пряжкой, безупречная белая мантилья прикрывала прекрасные волосы и точеную шею, а подбородок и щеки были скрыты под колышащейся муслиновой вуалью. Его королева. Его прекрасная снежная королева…

Забыв обо всем, Франсуа сделал шаг в ее сторону.

— Папа, посмотри! Посмотри на меня!

Нехотя Франсуа оторвал взгляд от жены и обернулся на голос дочери. Она стояла во весь рост на спине пони, буйные рыжие кудри выбивались из-под ленты и падали на лицо Арлетты, напоминая язычки пламени. Но ему было совсем не интересно смотреть на нее.

Хани ходил равномерными кругами вокруг младшего Хамона, словно мул, крутящий мельничное колесо. Арлетта вытягивала шею, чтобы уловить отцовский взгляд.

— Смотри, папа! Смотри, что я умею делать!

Позади него откуда-то сверху, из дозорной бойницы звонкий мальчишечий голос скомандовал:

— Прямее, Арлетта! И двигайся плавнее, а то потеряешь равновесие!

Это был Джехан. Он, сжимая в руке копье, сидел на корточках на краю деревянного настила и не отрывал глаз от наездницы. Вспомнив, что его обязанность — стоять на часах в надвратной башенке, Франсуа бросил в его сторону неодобрительный взгляд. Джехан покраснел и ретировался на свой пост.

Оборачиваясь к дочери, которая все еще старательно балансировала на спине пони, Франсуа краем глаза заметил, что Элеанор пересекла внутренний дворик и стоит под аркой, тоже поглощенная этим зрелищем.

Ее светлые глаза встретились с глазами мужа, и она подарила ему одну из своих еле заметных улыбок.

— Приветствую тебя дома, господин, — сказала она.

Франсуа двинулся в ее сторону.

— Папа! Папа!!

В этот момент пони зацепился копытом за высушенный солнцем корень между плит и сбился с аллюра. Арлетта взвизгнула, как сойка, и взлетела в воздух. Приземлилась она удачно: верхней половиной в тачку с навозом, нижней — рядом с ней. Выбравшись из навозной кучи, она приняла сидячее положение; в заляпанных волосах торчала солома, а щеки были краснее грудки снегиря. Взглянув на Франсуа, она разрыдалась.

Обри бросил повод, на котором лошадь бегала по кругу, и кинулся к Арлетте. Франсуа, бросив в их сторону сердитый взгляд, обернулся к жене и протянул ей ладонь в знак приветствия. Элеанор, немного поколебавшись, приняла ее. Они пошли рука об руку по направлению к залу.

— Я никогда не знаю, что Арлетте взбредет в голову в следующий момент, — сказала Элеанор своим нежным голосом.

— Да-да, ее поведение доставляет всем нам непредвиденные хлопоты. Я думаю, что пора заняться ею всерьез. Только посмотри на девчонку: волосы встрепаны и взъерошены, одежка грязная и рваная, да еще, того и гляди, с нее свалится. Она чересчур резва, чтобы Агата смогла с ней справиться…

— Господин, но они души друг в друге не чают, — высказала свое мнение жена.

— Души, говоришь… М-да! Думаю, на эту тему мне нужно будет переговорить с матушкой.

— Если я смогу, то постараюсь быть тебе полезной.

— Вот как?

— Конечно, мой господин. Отныне твоя дочь будет и моей дочерью.

Франсуа ответил ей улыбкой.

Во внешнем дворике граф Роберт подошел к внучке и помог всхлипывающей девочке подняться.

— Ну-ка, вставай, малышка. А вот плакать не годится.

— Но я же сумела выполнить это упражнение, дедушка, в самом деле сумела, — Арлетта возила по мокрому лицу грязным и рваным рукавом. — Почему же папа не похвалил меня? Разве ему не интересно?

— Зато я тебя хвалю, — граф присел на приступок перед конюшней. — Ну-ка, попробуй еще раз, и если не свалишься, то у меня найдется кое-что для тебя.

Арлетта фыркнула и поглядела на дедушку с недоверчивой улыбкой.

— И что же это? Что ты дашь мне? Впрочем, попробую угадать… Испанский миндаль? Засахаренные фрукты?

Граф похлопал ладонью по торбе, которая висела у него за плечами, и в его голубых глазах промелькнула хитроватая усмешка.

— Поживем — увидим. Сделай-ка еще пару кругов — и узнаешь.

Арлетта вернулась к своей лошадке и вскарабкалась ей на спину.

— Дед, иногда мне кажется…

— Да?

— Иногда мне кажется, что папа никогда меня не полюбит.

Граф выпрямился.

— Что такое? Что за чепуха?

— Как будто я пытаюсь поймать собственную тень. Хвать, а в руках ничего нет.

Теперь уже фыркнул граф.

— Поймать тень?! Ты просто наслушалась каких-то глупых сказок! Тень нельзя схватить руками.

— Да, конечно, — упавшим голосом прошептала Арлетта. Она взялась за поводья своего конька, снова встала на нем в полный рост и безо всяких приключений проехала два круга по двору.

Раскрасневшись от радости, она соскользнула с Хани.

— Ну вот! Ты же видел, правда?

Граф Роберт потрепал детский локон.

— Да, я видел. А вот и твоя награда. Я знаю, тебе понравится.

Он протянул внучке наполненный до краев маленький ящичек. Там был примерно фунт испанского миндаля, которого ей давно хотелось.

— Миндаль в меду! Благодарю тебя, дед!

— Ты молодец, маленькая моя. — Граф снова распрямился. — К сожалению, теперь я должен с тобой расстаться.

— Ты собираешься встретиться с сэром Хамоном?

Арлетте было известно, что когда ее дед покидал Хуэльгастель, он передавал бразды правления и дела правосудия в руки сэра Хамона ле Мойна, своего сенешаля и друга. По возвращении дед всегда первейшим делом призывал управителя к себе и выслушивал доклад обо всем, что произошло в его отсутствие, так как хотел с первого же часа быть в курсе всех событий. Только после этого дед разговаривал с остальными.

— Да.

— Я видела, как он направлялся в арсенал.

— Спасибо за подсказку Продолжай тренировки, дитя, у тебя неплохо получается.

С этими словами граф Роберт потопал ногами, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, и направился в сторону оружейной палаты.

— Эй, Хамон, Хамон!

В тот вечер ужин в семействе де Ронсье проходил как обычно. Сотрапезники сидели за высоким столом спинами к старинному пылающему камину. Отсюда им была видна целая толпа слуг, солдат, купцов и всяческих прихлебателей, которые толкались плечами в борьбе за лучшее местечко за козлами, которые служили столами во время многолюдных трапез. Эти массивные сооружения хранились в особом пристрое, а при необходимости слуги выволакивали их оттуда и устанавливали перед огнем. На дворе был июнь, и пламя горело вяло. Камин безжалостно дымил, и клубы сероватого рыхлого дыма поднимались к поперечным и продольным балкам.

Пищу в замке принимали беспорядочно, особенно это касалось той публики, которой не полагалось почетных мест и кого размещали подальше от огня и поближе к большим двустворчатым дверям, в закоулке, где гуляли все мыслимые сквозняки. Слуги выставляли на деревянные грубые козлы большие братины, чаши и миски, со звоном ставили блюда. Хлебодар грубо совал столующимся буханки хлеба. Люди тянули руки, хватали, загребали, вырывали. Стучали ножи. Поглощали добытое с урчанием, словно псы. Если за эти столы попадала женщина, ей приходилось либо довольствоваться кусками, которые никто не взял, либо прибегать к хитрости, чтобы заставить своего соседа позаботиться также и об ее интересах. Если девицы были молоды и смазливы, они таращили глаза, выпячивали вперед груди и громко расхваливали силу и прочие достоинства своих кавалеров перед менее любвеобильными соседями. А если они были некрасивыми или просто старыми, то поступали так, как их выучила жизнь, то есть выхватывали недоеденные куски с чужих блюд или, в крайнем случае, подъедали крошево, на которое уже никто не зарился. То, что доставалось детям, зависело от их проворства, или от того, как о них позаботятся родители.

— Это мое!

— Опоздала, Дэви. Не отдам!

— Убери отсюда свои грязные лапы, Роджер!

За высоким столом вели себя покультурнее. Выскобленные доски накрывались белой полотняной скатертью. Еду разносили служанки, которые с перекинутыми через руку выбеленными холстами чинно выхаживали вдоль столов, подавая блюда каждой чете отдельно — было принято, чтобы супруги ели из одной посуды. Одинокие женщины и дети сидели за дальним концом стола. Кушанья им тоже подавали, правда, их очередь приходила последней, и нередко получалось так, что до их конца блюдо доходило уже пустым. В противном случае они выбирали из остатков. Хотя обычно еды хватало на всех. В тот вечер кормили тушеными цыплятами с изюмом. Хлеб наваливали в корзины, расставленные по столу на некотором расстоянии друг от друга: его было достаточно и никому не приходилось драться за свою долю.

Граф и графиня занимали центральное место на помосте, вкушая пищу из одного большого блюда, в то время как Франсуа с супругой лазили руками в соседнее. За ними сидел отец Йоссе, который имел блюдо в единоличном распоряжении и лакомился в одиночку. Слева от графа Роберта восседали сэр Хамон и леди Дениза. Дети, в том числе Арлетта и братья ле Мойн, сидели на дальнем конце стола, подальше от родителей. Всем подавали вино, не исключая и детей, хотя для последних его разбавляли водой.

Франсуа ждал, пока все не насытятся, прежде чем заговорить с матерью о том, что Агата уже не справляется со своими обязанностями. Сама Агата сидела где-то недалеко от дверей, в шуме и гаме, и, конечно же, ничего не могла слышать.

— Жаль, что ты не видала Арлетту сегодня вечером, когда мы въехали в замок, мама. Она выглядела как редкостная растрепа. Волосы словно осенняя трава, сама вся грязная, словно крестьянская девчонка. Да, признаю, сам-то я мало обращал внимания на свою дочь. У меня других забот по горло — но это еще не значит, что ей можно так вести себя так.

Граф Роберт оторвался от блюда с мясом.

— Но, Франсуа, она же показывала тебе свой новый фокус. Наверное, ей не стоило бы пытаться сделать это, нацепивши юбку…

Элеанор одарила мужа одной из своих холодных улыбок. Ну почему бы Арлетте не быть более похожей на Элеанор? Франсуа подумал, что его дочери пора научиться быть более женственной.

— Я вообще не понимаю, с чего это наша замарашка откалывает такие штуки, — сказал он. — Почему бы ей не вести себя… ну, по-девчоночьи, что ли? Ведь она же девчонка!

Графиня Мари, разделявшая презрение Франсуа к женскому полу, неторопливо перевела взгляд на дальний конец стола, где сидела ее внучка. К счастью, сама Арлетта и не подозревала о том, что родственники разговаривают о ней. Ее рыжая головка склонилась к темноволосой голове Джехана. Дети со смехом бросали куски под стол, где свою долю караулил Габриэль. Мари отметила, что перед обедом волосы Арлетты, очевидно, пытались привести в порядок, но косичка уже наполовину растрепалась. Поскольку внучка сидела, Мари не могла рассмотреть, что на ней было надето: девичья туника или мальчишечьи штаны с чулками.

— Думаю, что ты прав, Франсуа, — сказала Мари, ухватив цыплячью ногу и обдирая с нее мясо цепкими пальцами. — Агата понятия не имеет о хороших манерах, а твоей дочке нужно научиться себя вести, если мы хотим со временем ее удачно пристроить. — Графиня расправлялась со своей порцией медленно, так как уже лишилась почти всех зубов. Она рвала мясо на тоненькие волоконца, засовывала их меж тонких губ и долго и напряженно пережевывала беззубыми деснами.

Элеанор подняла взгляд от своего блюда.

— Возможно, Арлетте не хватает девичьего общества? — вежливо предположила она.

— Бабьи выдумки! — прошипел граф Роберт. — Вот дерьмо! Я не понимаю, из-за чего весь этот сыр-бор. Арлетта — девчонка что надо! Клянусь адом, она скачет, как заправский мальчуган, учится стрельбе из лука и…

— Отец, ты только подтверждаешь мою правоту, — перебил его Франсуа. Его рука накрыла ладонь Элеанор. — Покуда у меня только один ребенок, да и то дочь, и поэтому ее польза для нас будет в том, что она за кого-то выйдет замуж, то есть в связях, которые неизбежно принесет нам ее брак. Пора помочь ей понять прелесть более подходящих для девушки развлечений. Я питаю надежду со временем подыскать ей подходящего супруга, а все, чем она пока занимается — это пустое баловство. Наверное, это пригодилось бы, если она собралась сбежать с шайкой бродячих фигляров, но абсолютно не нужно деве, которую, Бог даст, я выдам замуж за графа.

Элеанор притронулась к большому серебряному кресту, который она носила на шее, на толстой серебряной цепи.

— Господин, может быть, мне нужно проводить больше времени с Арлеттой?

— Это пойдет ей на пользу. Придется только подумать, куда деть Агату.

— Просто дадим ей отставку, — решительно заявил Франсуа. — Она чересчур балует мою дочь.

Роберт поднес чашу с вином к губам и посмотрел на внучку поверх кромки пенистой жидкости. Отхлебнув, он поставил чашу на место.

— Мне кажется, что с Агатой вы делаете ошибку, — повторил он. — Но она принадлежит вам, и я не смею указывать, как распоряжаться ею.

— У меня родилась еще одна мысль, — выступила с предложением Мари, отрывая кусок курятины. — Надо доставить в замок Клеменсию.

— Клеменсию? — карие глаза отца Арлетты расширились, а щеки раскраснелись еще сильнее. — Ты предлагаешь привезти сюда Клеменсию, мать? Девчонку, о чьем роде-племени мы ничего не знаем?

— Кто это — Клеменсия? — Элеанор подняла взгляд на Франсуа. — Кто она такая, муж мой и повелитель?

За сына ответила мать.

— Это сиротка. Некоторое время назад Дениза попросила меня позаботиться о девчонке. Пока она в том же монастыре, где настоятельницей моя дочь.

Дениза де Ронсье, старшая дочь Роберта и Мари, постриглась в монашки. Элеанор знала это и часто навещала ее в соседнем монастыре Святой Анны. Несмотря на свою молодость, Дениза, должно быть, подходила для монашеской жизни, так как недавно ее избрали настоятельницей. Но о существовании Клеменсии Элеанор слышала в первый раз.

Граф Роберт улыбнулся.

— Мари покровительствует Клеменсии. Дает серебро, чтобы девчонку кормили там, в монастыре, как следует.

Благотворительница кивнула.

— Да, даю. Пока тебя не было, Роберт, я виделась с Денизой. Мне надо было с ней поговорить. Я спросила ее и о девчонке. — Черные бусинки глаз Мари уставились прямо в зрачки сына. — Сейчас ей почти одиннадцать. У нее белокурые волосы, она недурна собой, любит наряжаться, а в монастыре ей этого не позволяют. Дениза не смогла отыскать в ее душе ничего монашеского. Я думаю, эта Клеменсия как раз и может оказать такое влияние, которого не хватает Арлетте. Ну, Франсуа? Что на это скажешь? Сказать, чтобы Дениза прислала сюда эту девчонку?

Франсуа потер руками лицо, все еще горевшее румянцем.

— Ну, если тебе хочется держать эту Клеменсию под своей крышей, матушка…

— Допустим. Мне она нравится.

— А ты уверена, что мы сможем вертеть ею, как нам нужно?

Мари усмехнулась.

— Эта девчонка сделает все за сверток персидского шелка и ленты ему в тон.

— Ну ладно. Значит, пошлем за нею?

— Я распоряжусь. И объясню, чего мы от нее ждем. Пусть это будет одновременно служанка и подружка для игр. Думаю, Арлетте именно это и нужно.

— Благодарю, матушка. Надеюсь, все получится как надо.

Сгорая от нетерпения поскорее попасть на супружеское ложе, Франсуа не стал задерживаться в зале после того, как удалились женщины и дети. Он спросил большую бутылку вина и два кубка и, делая вид, что не замечает понимающего выражения на лицах сэра Хамона и родного отца, отправился прямо в опочивальню.

Постель была пуста, простыни скомканы. Огонь в камине не горел, и до осени гореть не будет. Комнату освещали пара факелов и тоненькая свечка, поставленная на ларь, стоявший у изголовья. Он стоял здесь еще и при леди Джоан.

Франсуа поставил вино и кубки на ларь рядом со свечой. После кончины матери Арлетты он долго не мог решиться взять новую жену. Наконец он остановил свой выбор на госпоже Элеанор д’Этуаль, которая была на десять лет его моложе. На этот выбор повлияли причины, затрагивающие его личные амбиции: леди Элеанор являлась младшей дочерью аристократа, который был в фаворе у самого Людовика Благочестивого, короля Франции. Но Франсуа искал расположения своей жены не только потому, что хотел той же роскоши чувств и ощущений, которыми он наслаждался с Джоан. Франсуа вынашивал некие планы — и кто знает, может быть, жене еще придется заступаться за него, используя свои связи.

Он еще перед обедом смыл с себя дорожную пыль, но сейчас стянул с плеч рубаху и вымылся еще раз, причем тщательнее обычного, из рукомойника, водруженного на стойку. Он было разделся донага, но вспомнил о скромности леди Элеанор и, немного подумав, прикрыл наготу свежей полотняной сорочкой. Облегченно вздохнув, Франсуа растянулся на чистой простыне. Как хорошо было лечь в собственную постель! Он подложил руки под голову в ожидании супруги. Подарок лежал наготове, под кроватью — ждал подходящего момента.

Когда он уезжал, стена у постели была пуста — за исключением маленького, врезанного в панель семейного герба. Сейчас на ней красовалось громадное размалеванное распятие. Оно было прибито рядом с гербом и полностью его заслоняло. Теперь любой, лежащий в постели, видел прямо перед глазами этот крест. От нечего делать Франсуа разглядывал новинку. Он знал, что его жена завела привычку регулярно молиться перед сном, но никак не ожидал обнаружить такое страшилище в своей спальне. У Франсуа даже холодок по спине пробежал. Деревянная фигура выглядела как живая — Божий Сын в предсмертных корчах. Тело Христово, перекрученное как веревка, извивалось в мерцающем свете коптилки. Казалось, что от напряжения его кости сейчас прорвут кожу и вылезут наружу. На уродливую голову был насажен зловещий терновый венец, с колючками в гвоздь величиной, густо намазанными блестящей черной краской. В лоб Христа вонзались несколько дюймовых гвоздей, и тонкие струйки крови струились по впалым щекам. Кровь, выступавшая из глубоких ран и сочившаяся из распоротых ног и рук, была пунцово-красная, намного страшнее, чем в действительности. Ни за что на свете он не повесил бы такое над своей кроватью.

Муж перевел взор на фамильный герб, изучая небольшой терновый веночек на нем. Странно, но этот веночек казался темнее, чем помнил Франсуа. Он словно бы выступал из панели. Удивленный, хозяин дома перевел глаза обратно на распятие. Тот же цвет? Едва ли. Но очень похоже. Игра света, что ли?

Дверь отворилась и вошла Элеанор. Герб был мигом позабыт. В одной руке госпожа держала свечу, в другой — требник с золотыми накладками на переплете.

— Господин! Извините, что заставила себя ждать, — вымолвила жена. — Я была в часовне. Думала, вы с отцом обсуждаете дела внизу…

— Мне хотелось поскорее увидеть тебя, Элеанор. Вот уже две недели…

— Десять дней, — уточнила она и осторожно положила молитвенник на подоконничек узкого окна. Задув свечку, положила ее рядом с молитвенником и обошла опочивальню, туша факелы. Затем опустилась на ларь подле постели и нагнулась, чтобы загасить свечку, прилепленную к его крышке.

Но Франсуа взял ее за запястье; светлые глаза жены, выглядевшие непомерно большими на фоне бледного овала детского личика, обернулись к нему.

— Эту оставь.

— Господин, я собираюсь раздеться…

— Все равно оставь.

Она опустила глаза.

— Как прикажете, господин.

Франсуа откинулся на подушки, разглядывая Элеанор.

— А где Тереза?

Тереза была горничной, Элеанор привезла ее с собой из Франции.

— Я отослала ее спать. Справлюсь сама.

Вещи Элеанор хранились в низком дорожном ящике, который стоял в изголовье кровати с правой стороны. Над ящиком, служившим комодом, к стене была прикреплена полка, где лежали ее зеркальце из полированной бронзы, щетка и гребень с ручками из слоновой кости. Рядом стояла деревянная табуретка. Элеанор опустилась на нее и принялась тщательно откреплять головное покрывало, складывая булавку за булавкой в блюдо, стоявшее на дубовой крышке комода.

Когда она сняла вуаль и размотала покрывало с шеи и щек, Франсуа увидел, что волосы его жены завязаны в пучок. Он обожал ее волосы: они были тонкие и длинные, светло-желтого цвета, очень мягкие.

— Давай помогу, — предложил он.

Но быстрые пальчики Элеанор уже теребили пучок, вытаскивая заколки.

— Нет нужды, господин муж мой, все уже готово.

Расчесав волосы, она заплела их в косы и удалилась за ширму, оставшуюся еще от Джоан, на которой были нарисованы трубящие ангелы. Немного погодя она повесила тунику и сарафанчик поверх ширмы, вышла из-за нее, уже переодетая в халат, и направилась к кровати.

Франсуа хотелось поговорить с женой. Он хотел сказать ей о том, как она красива, но что-то неуловимое в ее поведении сковывало ему уста. Она легла рядом с мужем. Элеанор возлежала на спине, словно мраморная статуи, ее взгляд был прикован к пунцовым складкам полога. Казалось, сейчас она где-то очень далеко от него.

Франсуа вздохнул и приподнялся на одном локте.

— Я… Мне тебя не хватало, Элеанор, — выдавил он из себя. Он не мог понять, где допустил промах. Почему это так нелегко дается ему? Ведь она — его жена. Никогда, ни словом, ни движением она не отказывает ему в праве обладать ею — но при этом всегда заставляет его чувствовать себя каким-то варваром, презренным насильником.

— Да, господин…

— Я кое-что привез тебе. — Он перегнулся и достал спрятанную шкатулку.

Головка жены повернулась вполоборота к Франсуа.

— Взгляни-ка.

Элеанор села в постели и начала разворачивать подарок.

— Надеюсь, эта серебряная шкатулка тебе понравится.

— Да, благодарю вас, господин и муж мой, — прозвучали вежливые слова. — Она очень красивая.

— Будешь складывать в нее свои безделушки, — сказал он, огорченный безразличием жены. — Я знаю, пока у тебя их немного, но мы это скоро исправим.

— Благодарю вас, господин.

— Элеанор!..

— Слушаю, господин.

— У меня же есть имя. Назови меня по имени.

Женщина вздохнула, ее грудь приподнялась, но ответа не последовало.

— Ну же, Элеанор. Пожалуйста.

Слышалось только ее глубокое дыхание.

Под покрывалом Франсуа сжал кулак.

— Элеанор, ведь мы с тобой муж и жена. Уж в спальне-то ты могла бы держаться со мной без церемоний.

Она опустилась на подушки.

— Как вам будет угодно, Франсуа.

Произнесенное шепотом, его имя еле слышно прозвучало в тишине спальни. Франсуа прикоснулся ладонью к голове жены и начал гладить ее волосы. Он расплел косу, аккуратно расстилая золотистые пряди вокруг лица. Он не спешил, двигаясь медленно и осторожно, пытаясь подладиться к ее настроению, хотя такое и было ему несвойственно. От него не ускользнуло, что, несмотря на все его старания, на лице молодой женщины предательски задергался уголок рта. Он решил не обращать на это внимания. Несмотря на ее холодность, на отчуждение, он вожделел ее. Она была его женой, и он женился на ней ради того, чтобы иметь наследника. Ее надо приручить, вот и все. Он попытается, он будет очень осторожен с ней.

— Ты прекрасна, — пробормотал он, прижимаясь губами к прохладной щеке жены.

Ответом ему было молчание. Она смотрела мимо него на отвратительное распятие, висевшее на противоположной стене.

Франсуа сделал глубокий вдох и провел рукой сверху вниз по статным бедрам жены. Она вздрогнула, тело ее расслабилось.

Франсуа склонил к ней лицо и поцеловал Элеанор в губы. Она не сопротивлялась, но и нисколько не поощрила его к дальнейшему.

— Открой рот.

Она выполнила его требование, оставаясь при этом все той же каменной статуей.

Франсуа долго целовал ее. Она вздыхала каждый раз, когда они соприкасались языками, но он не давал ей уклоняться от поцелуев и продолжал ласкать ее, надеясь разбудить ответное желание. Он просунул ногу меж ее ног, а руку положил ей на грудь. Через тонкую материю ночного халата он то поглаживал ее, то играл соском, слегка оттягивая его, пытаясь добиться ответа на свои ласки. Наконец ему показалось, что сосок как будто слегка напрягся. Но Элеанор по-прежнему лежала в его руках словно мертвая кукла, поэтому он все еще не был уверен, что задел ее за живое. Настойчиво поглаживая грудь жены, Франсуа поднял голову. Его дыхание стало прерывистым и, прижатая к его телу, Элеанор не могла не ощущать его волнения. Но ее глаза, не отрываясь, смотрели на крест на стене, словно ее жизнь теперь зависела только от него. Лицо было бело, как мрамор.

— Иисус и преисподняя, Элеанор, ты бы лучше смотрела на меня. Уж если не можешь быть настоящей женщиной, то хотя бы притворилась.

— Господин?..

Раздражение вспыхнуло в груди несчастного мужа. Он резко отпрянул от Элеанор и, встав с постели, задул свечу.

— Пусть гром разразит мою душу, а меня самого живьем отправят в ад, но я не хочу и не буду смотреть, как ты, Элеанор, лежишь подо мной, словно какая-то святая мученица, — донеслось из темноты. — И ты не скинешь меня, нет. Мне, конечно, немного жаль, что тебе это не по душе, но сегодня ночью я возьму тебя. Ты будешь моей. Снимай свои тряпки!

— Как скажете, господин…

— Я Франсуа, меня зовут Франсуа!

— Как скажете, Франсуа.

Он стаскивал с себя то, что мешало их телам касаться друг друга, и слышал легкий шорох, доносящийся с постели. Элеанор повиновалась его приказанию.

Он навалился на нее. Ее кожа была холодная, как у лягушки, словно бы на дворе был не июнь, а Рождество. Ему не пришлось просить, чтобы она раздвинула ноги.

В полном молчании Франсуа навис над аристократкой всем своим мощным телом. Он не распечатал ее немедленно, а сдержал себя, и, крепко прижав свое мужское достоинство к ее холодной коже, неподвижно лежал минуту или две. Если бы он своим теплом хоть чуть-чуть согрел ее, это могло бы ему помочь в предстоящем деле. Он все еще немного надеялся, что она обовьет его шею руками, не дожидаясь, когда он попросит об этом. Но она его не обняла.

Он провел ладонью по ее грудям. Тугие кончики. Может, ей мешает то, что она замерзла? Он вздохнул и рукой проверил, как у нее между ног. Она лежала, как сухое бревно, совершенно безучастная. Он начал дотрагиваться до ее потаенных мест тем заветным способом, который приводил покойницу Джоан просто в исступление. Но на Элеанор ничто не действовало.

— Теперь держись за меня, Элеанор.

Ледяные пальцы вцепились ему в плечи.

— Крепче. Держись изо всей силы.

Две холодные руки обняли его шею.

Франсуа вошел в нее. Она испустила приглушенный испуганный крик, словно его движение причинило ей сильную боль, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Ее влагалище было совсем сухое. Он тыкался и в стенки и в дно, вынимал и снова входил. Но потом ему это надоело.

— Если бы ты расслабилась, Элеанор, тебе бы не было больно.

Ответом было молчание.

Тогда он вошел в нее еще глубже. Вперед-назад, вперед-назад. Она больше не стонала. Франсуа уже перестал ждать от нее хоть какой-то реакции, как вдруг ему показалось, что тело Элеанор внезапно начало наполняться какой-то теплотой. Он удвоил усилия. Туго, плотно, с нажимом… Но нет, все напрасно. Разве это его вина, что она фригидна? Он старался, как только мог.

Чувствуя приближение кульминации, Франсуа расстался с мыслью доставить жене удовольствие. Закончив, он скатился с нее и тут же забылся крепким сном.