Прочитайте онлайн Холодная весна | Глава двадцать шестая

Читать книгу Холодная весна
3718+2950
  • Автор:
  • Перевёл: А. Ю. Москвин
  • Язык: ru

Глава двадцать шестая

Хуэльгастель, май 1196 года.

После почти десятилетнего отсутствия Арлетта снова вошла в свою бывшую горницу в отцовском замке. Время было пополудни, она только что прибыла из Аквитании и даже еще не сняла наброшенный на плечи дорожный плащ. На руках она держала сынишку.

Комнатка была пуста. Арлетта как зачарованная смотрела на настенные росписи, до боли знакомые по годам детства — цапли все так же гордо поднимали к потолку свои длинные шеи. Фреска была не совсем такая, как прежде: цвета поблекли, побелка полустерлась, фигурки птиц уже не так четко выделялись на фоне стены. Окрашенные в бордовый цвет потолочные балки, сужавшиеся к стенам, стали темно-коричневыми от многолетней грязи и копоти.

Рука времени повсюду наложила свой отпечаток, однако, осматривая замковые коридоры, Арлетта подмечала не только признаки упадка, но и улучшения. В первую очередь, выгодно отличались от прежних конюшни, еще в годы ее детства порученные заботам Обри и Олье — они изменились до неузнаваемости. Постройка обзавелась пристроем, размещенным под дозорной тропой, где помещались дополнительные шесть стойл. Значительной починке и перестройке подверглась замковая оружейная палата, причем, судя по всему, обитатели Хуэльгастеля занимались ей в истекшую зиму, так как новоотесанные слеги на фоне старых потемневших бревен сразу бросались в глаза. Был замощен внешний дворик, причем не брусчаткой, а плоскими мергелевыми плитами. Это Арлетта заметила не сразу, а только когда вынесла погулять на свежий воздух своего Люсьена. Как и сообщала в последнем письме Элеанор, сэр Хамон и молодой Джехан, на чье попечение был оставлен замок, старались вовсю.

Заглянув на конюшню, Арлетта не признала конюха, бросившегося ей навстречу. Она не была с ним знакома.

В жилой зоне течение времени ощущалось острее всего. В зале нужно было провести основательную уборку. Портьеры были грязными и изодранными. Выставка оружия на стенах, которая была когда-то гордостью замка, не производила такого впечатления, как раньше: полированный булат потускнел, а кое-где в углублениях подернулся патиной. Оловянная посуда в горках была покрыта слоем пыли. Из писем Элеанор Арлетте было известно, что леди Дениза, супруга сэра Хамона, скончалась прошлой осенью, а сами хозяева вернулись в Хуэльгастель из монастыря всего несколько месяцев назад — зал и жилые покои носили явные следы запустения. Должно быть, леди Дениза в последнее время перед смертью махнула на все рукой. Но почему Элеанор и Мари до сих пор не отдали слугам распоряжения все начистить и протереть? Был ли граф Франсуа болен еще тяжелее, чем она представляла это себе, находясь вдалеке?

— Элеанор! Элеанор! — позвала Арлетта, сворачивая в коридор, который вел из горницы в часовню, а затем в жилую зону.

Она заранее сообщила своей приемной матери примерную дату своего прибытия, но получилось так, что поездка прошла чересчур гладко, а потому они прибыли раньше ожидаемого срока.

— Элеанор! Я Арлетта! Я вернулась!

Домой. Даже после десяти нелегких лет тревог и волнений Хуэльгастель оставался для нее родным домом.

Она услышала шуршание юбок, затем шлепанье задников туфель по голому, не покрытому коврами полу, и, наконец, перед нею, приветливо улыбаясь, появилась сама Элеанор.

Внешне она была все такой же, ничуть не постаревшей. Белизна ее лица плавно переходила в белую материю чепца, а волосы были закручены на затылке в пучок, почти неприметный под плотно прилегающей к голове барбеткой и убором, которые она носила еще в монастыре. Платье ее было однотонного темного цвета, а покрывало — из обычного беленого полотна. На груди поверх платья красовался массивный серебряный крест.

— Арлетта! Дорогое дитя, как я рада видеть тебя! Ты выглядишь такой здоровой, такой счастливой! Это твой сын?

Элеанор взяла падчерицу за руку и подвела ее поближе к запыленному окну, завистливо рассматривая крошечного человечка. Люсьен не спал и с большим интересом глядел на незнакомое ему лицо, а еще внимательнее — на блестящее распятие на груди подошедшей женщины.

— Да, это наш Люсьен. — Арлетта протянула свое драгоценное дитя графине Элеанор.

Та с осторожностью приняла его на руки.

— О, какая прелесть! — воскликнула она. — Какие у него роскошные зеленые глазки! Должно быть, в отца.

— Не совсем так. Сперва они были карие, цвет его зрачков изменился только недавно.

С нежностью Элеанор погладила рыжие волосики на макушке.

— Вот эту огненную шевелюру он унаследовал от тебя. Милое, милое, прелестное существо! Посмотри, Арлетта. Такой маленький, а какое совершенство!

Мать улыбнулась.

— Он растет не по дням, а по часам. Сейчас ему идет уже пятый месяц.

Люсьен заморгал, а затем протянул крохотный кулачок и ухватился за крест на груди. К ужасу своей матери, пощупав крест несколько секунд, он потянул серебро ко рту и начал с чмоканьем сосать ноги распятого.

— Ого! — Арлетта даже покраснела от неожиданности и подняла руку, чтобы отобрать у ребенка неподходящую игрушку. — Извини, Элеанор…

К удивлению молодой матери, собеседница остановила ее.

— Пусть забавляется. От этого никому не будет вреда.

И тогда Арлетта заметила склоненную голову и грустную улыбку графики, немного отрешенную, словно мысли ее были в это время о вечном. Сердце Арлетты судорожно сжалось в порыве жалости к Элеанор. Если бы Господь даровал ей за ее молитвы такого же маленького человечка, жизнь графини была бы совершенно другой. Материнство помогло бы ей избавиться от фанатичной веры во Всевышнего, которая заставляла ее отрекаться от мира и от самой себя. Материнство спасло бы ее для жизни в этом мире.

Арлетта неосознанно вздохнула.

Услышав ее вздох и не угадав его действительную причину, Элеанор виновато улыбнулась.

— Извини меня, милая. Я думаю только о себе. Ты, наверное, ждешь не дождешься поскорее свидеться с отцом. — Она немножко помолчала, как бы отыскивая подходящие случаю слова. — Сейчас с ним сидит твоя бабка. В последнее время мы боимся оставлять его одного. Арлетта, я должна честно предупредить тебя: за последнее время его состояние заметно ухудшилось.

— В чем это выразилось?

Хозяйка замка передала дитя матери.

— В течение всех этих лет твой отец хоть и потерял способность говорить, но двигать глазами и глотать он мог, так что можно было накормить его с ложечки. И я всегда делала это сама. Но в последние недели, — Элеанор сделала паузу, чтобы откашляться, — в последние недели Бог отнял у него даже и этот последний шанс выжить. Он угасает прямо на наших глазах. Чудо, что ты застала его живым.

Обменявшись полными понимания взглядами, женщины вышли в коридор рука об руку.

— А если бульон или жидкую похлебку? Неужели он не может принимать пищу даже в таком виде? — содрогнулась Арлетта.

— Я и сама думала об этом. Еда попадает ему не в то горло, он задыхается. Это просто ужасно.

Она повернулась и сжала руку падчерицы.

— Я очень рада, что ты, госпожа графиня, нашла время приехать и навестить нас. Теперь все в руке Божией. Ежедневно к нему приходит отец Йоссе. Если его состояние еще ухудшится, он даст ему последнее помазание и отпустит грехи перед кончиной. Но как бы там ни было, твой отец будет рад увидеть своего внука.

— А как он узнает, что перед ним его внук? Понимает ли он, что происходит вокруг него?

— Да-да, он до последнего дня оставался в здравом уме. — Голос Элеанор дрожал от слез. — В этом-то и заключается наша трагедия. Стоит только поглядеть ему в глаза, чтобы понять, что он отлично понимает, что с ним и где он.

— Бедный отец!..

— Да, воистину. Ужасно дожить до такого. Он — мученик на земле.

Хотя предупреждение Элеанор должно было настроить ее на соответствующий лад, Арлетта все равно увидела не то, что ожидала увидеть, когда переступила порог опочивальни Франсуа де Ронсье.

Жаровня, полная чадящих углей, и пылающий камин наполняли комнату зноем и дымом. Едкий запах щипал ноздри. В огонь бросали щепотки благовоний, чтобы сделать воздух в помещении пригодным для дыхания, но чистый и сильный аромат горящих растений смешивался с другим, отвратительным запахом. Это была ужасающая вонь разлагающегося тела. Арлетта почувствовала ее и остановилась. Она однажды уже вдыхала этот запах — в этой же горнице, в раннем детстве, когда умирала ее мать. Тогда она еще не понимала, что он означает. Но теперь…

Пересекая комнату из угла в угол, она цеплялась длинным подолом своей юбки за камыши, застилавшие пол. У изголовья постели на табурете сидела старуха в траурном вдовьем облаченье, ее скрюченная рука сжимала трость с серебряным набалдашником. Она отвела взор от истощенного тела на постели и посмотрела на вошедших женщин. Плечи старой женщины согнулись под грузом прожитых лет, она так съежилась и сморщилась, что халат, пошитый несколько лет назад, висел на ней мешком. Но голова ее была поднята гордо и высоко. Со щек и подбородка, прорезанных морщинами, свешивались дряблые складки кожи, резко выделялся острый нос, похожий на клюв ястреба. В глубине темных глаз сидящей, казалось, пробегали искорки. Хотя Мари де Ронсье и сильно постарела, она не утратила ничего из своей прежней гордой повадки.

— Арлетта? — Сгорбленная старуха вся подалась к двери, опираясь на клюку, а черные глаза ее заблестели еще сильнее. — Неужели это ты?

Ее голос, до сих пор сильный и властный, скрипел, словно плохо смазанные ворота.

— Она стала плохо видеть, — шепотом объяснила Элеанор.

Оставив на время без внимания недвижное тело, укрытое покрывалом, Арлетта опустилась на колени перед бабушкой.

— Да, бабушка, я — Арлетта. Я приехала к вам погостить.

Сказав это, она поцеловала бледную, без единой кровинки, щеку старухи.

— На три дня раньше, чем обещала.

Мари произнесла это утверждение отрывистым голосом, казавшимся с первого впечатления невежливым — так она привыкла разговаривать с подчиненными за долгие-долгие годы жизни в Хуэльгастеле.

Арлетта спрятала снисходительную улыбку. Бабушка изменилась только внешне, но внутренне — нисколько.

— Да. Нам просто повезло. Ты простишь меня за раннее прибытие?

Взгляд черных глаз смягчился.

— Простить тебя? Не говори глупостей, девчонка! А это кто у тебя?

— Это Люсьен, твой правнук.

Тощая и сухая, обтянутая кожей рука протянулась к розовому младенцу и потрепала его по щеке.

Люсьен счастливо заурчал и схватился ручонкой за прабабушкин палец.

— Ты ему нравишься, Мари, — сказала молодая мать.

Бабушка что-то забормотала и потрясла своим пальцем. Люсьен улыбнулся.

— У него смолоду хорошая хватка, — решительно заявила она, и помимо ее воли, довольная улыбка растянула ее губы. — И у него волосы Франсуа.

— Да, бабушка, — сказала Арлетта, благодаря Бога за то, что он создал ее сына таким улыбчивым и приветливым. Присутствие стольких незнакомых людей сразу, казалось, только забавляло его; он начал гукать и ворковать, словно лесная горлинка.

Бабушка заулыбалась сильнее.

— Твой Люсьен очарователен, дитя мое, и я очень рада, что смогла его увидеть, прежде чем очи мои закроются навсегда.

— О, бабушка…

— Не жалей меня, детка. Не надо жалеть. Жалость никому не приносит пользы в нашем жестоком мире. Вот, я научилась передвигаться с клюшкой, — сохраняя все тот же повелевающе-насмешливый тон, Мари перевела разговор на другое. Она отвернулась от правнука. — В конце концов, сейчас твоя жалость гораздо больше нужна твоему отцу, чем мне. Посмотри на него, внучка.

Арлетта набрала побольше воздуха в легкие и заставила себя взглянуть на постель.

Граф Франсуа де Ронсье, человек, который когда-то был так свиреп и могуч, что мог голыми руками в рукопашной схватке опрокинуть на спину любого рыцаря в своих владениях, который однажды сумел укротить самую необъезженную лошадь во всем герцогстве, теперь был едва заметен под ровной гладью покрывала. У него почти не осталось волос, а те, что еще не выпали, прилипли к его потному голому черепу грязными рыжими прядями. Щеки ввалились, глаза запали в глазницы, а кожа лица, если не считать веснушек, оставшихся словно напоминание о прошлом, была цвета грязной кости. Ладонь, высовывавшаяся из-под покрывала, напоминала плоскую корявую щепку. Граф Франсуа походил на труп — тело его было телом девяностолетнего старика. А ведь ему было только сорок четыре.

Вспомнив, что, по словам Элеанор, отец сохранил свой разум, Арлетта постаралась, чтобы ужас, охвативший ее, нельзя было прочитать по ее лицу. Она смотрела в широко открытые карие глаза живого трупа и, не вставая с колен, облокотилась об изголовье.

— Здравствуй, папа.

Человек, лежащий на постели, мигнул, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

Арлетта проглотила горький комок.

— Я — твоя дочь, папа. Я приехала показать тебе внука.

Франсуа мигнул еще раз.

Очень странное занятие — пытаться говорить с тем, кто не имеет возможности отвечать.

— Элеанор, он мне мигнул. Значит ли это, что он услышал и осознал мои слова?

Элеанор подошла к своей падчерице.

— Да. Это единственное движение, которое он еще может производить. Одно мигание у него обозначает «да», или его согласие на то, о чем ему говорят. Два мигания обозначают «нет».

Арлетта поднесла Люсьена поближе к лицу своего отца.

— Папа, это твой внук. Это Люсьен Роберт Фавелл.

Франсуа снова мигнул. Его глаза увлажнились.

— Элеанор, папа сейчас заплачет, — произнесла Арлетта, чрезвычайно растроганная. — Кажется, я принесла ему только ненужные страдания.

Она прижала ребенка к себе.

Набожная хозяйка замка, которая тоже смотрела в истощавшее лицо своего мужа, заметила, что он мигнул дважды.

— Нет, Арлетта. Это слезы счастья. Ты сделала его счастливым. Покажи ему Люсьена еще раз.

Арлетта нехотя повиновалась.

— Это Люсьен, папа. Твой внук.

Франсуа снова мигнул. По его впалым щекам скатилась слеза. Элеанор тут же утерла ее платочком.

— Арлетта, на сегодня хватит, — сказала она. — Его, когда он в таком состоянии, очень легко утомить. Давай я проведу тебя в подготовленную для вас комнату.

Арлетта снова заставила себя улыбнуться.

— Матушка, в этом нет нужды. Я здесь выросла, я отлично помню дорогу.

Гвионн думал об Анне, своей жене перед Богом. Он еще не простил ей, что она покинула его, даже не потрудившись сообщить, куда направилась. Он предполагал, что она с сыном вернулась в Кермарию. Теперь, когда он тоже в Бретани, и до старой усадьбы его отца рукой подать, ему хватило бы одного дня, чтобы добраться туда и проверить правильность своих предположений. Но что-то удерживало его.

Арлетта.

Его удерживала Арлетта Фавелл, урожденная де Ронсье, мать его второго сына. Она до сих пор любила его, в этом он был уверен, а еще больше любила свое, то есть их общее, дитя. Она сама позаботится о том, чтобы по всем юридическим канонам Люсьен унаследовал как владения де Ронсье, так и Фавеллов. Леклерк же был ей больше не нужен. Он послужил ее целям — даже, пожалуй, слишком добросовестно.

Это было обидно.

Теперь, когда он выполнил свою миссию, Арлетта больше не ощущала в нем нужды. Конечно, он мог угрожать, что обнародует правду, но если он так поступит, то поставит под угрозу права наследования своего сына, а добиться передачи земель де Ронсье внуку убитого графом рыцаря представлялось ему самой действенной местью. Так что ему лучше пока держать язык за зубами.

Зачем же он продолжает оставаться в львином логове? Теперь лев стар, увечен, и совершенно беспомощен. Лев больше не мог считаться достойным противником. Игра окончена. Он победил.

Почему он не мог выкинуть ее из своих снов?

Почему он не хотел вернуться к Анне и заявить свои права на нее?

Дочь графа, и сама графиня — с большими голубыми глазами, с робкой улыбкой — это она завладела всеми его думами и помыслами. Перед его мысленным взором возникали то ее распущенные рыжие волосы, то стройное белое тело. Воспоминание о запретной сладости ее объятий, о том, как ее гибкие руки переплетались в постели с его руками, наполняло собой каждую минуту его существования.

Несмотря ни на что, он хотел ее.

С момента рождения сына Арлетта не подпускала его к себе настолько близко, чтобы у них появилась возможность уединиться; она держала его на расстоянии. Конечно же, все делалось очень вежливо — она вовсе не хотела ссориться с ним, в ее намерения не входило избегать его. Совсем наоборот, во время поездки в Хуэльгастель графиня часто требовала, чтобы Гвионн ехал рядом с нею, и непрестанно расспрашивала его о таких предметах, как охота, счетоводство, выездка лошадей, даже искусство боя на мечах — некоторые из этих тем ни одна женщина до сих пор никогда с ним не обсуждала. Арлетта даже призналась ему, что, будучи помоложе, очень любила стрельбу из лука. Она расспрашивала его о том, как делают кольчуги, и внимательно выслушивала его долгие объяснения. Все это было очень мило, но при этом она продолжала держаться от него на расстоянии вытянутой руки. Она, которая родила ему сына.

Он знал, что Арлетта продолжает любить его. Но и он страстно желал ее.

Он сойдется с нею еще раз, и не потому, что любит ее. Ему нужно от нее освободиться.

А потом он отправится в Кермарию.

Арлетта встретилась с Клеменсией в верхней горнице.

— Ну, как ты нашла своего отца? — спросила она.

Арлетта покачала головой.

— Он выглядит как покойник.

Она вздохнула и только теперь поняла, как сильно устала. Эти длинные переезды, вечная забота, как бы в дороге не захворал Люсьен; да мало ли что еще. За время, прошедшее после родов, она никогда так не нуждалась в отдыхе, как сейчас. Одного только путешествия вполне хватило бы, чтобы изнурить и более сильную женщину. Кроме того, у нее стало очень тяжело на душе, когда она увидела, насколько безнадежно положение ее отца. Письма Элеанор, казалось, должны были подготовить ее к самому худшему, но выяснилось, что Арлетта все-таки не представляла, насколько тяжело состояние ее отца. На самом-то деле он помнился ей таким, каким был в годы ее детства: сильным и жизнерадостным мужчиной. О его болезни она знала только с чужих слов да из пергаментов, присылаемых мачехой. Так трудно привыкнуть к мысли о том, что отец, которого она так живо помнила, теперь лишь безжизненное подобие человека, лежащее на старой родительской постели.

Клеменсия искоса взглянула на нее.

— Судя по твоему виду, тебе сегодня не намного лучше, чем ему, — сказала она с откровенностью, позволительной только старым, испытанным друзьям.

— Я и в самом деле очень устала.

Клеменсия снова заговорила.

— Тогда отправляйся отдыхать. Это пойдет тебе только на пользу.

— Не могу я. В любую минуту ему может стать хуже. Кроме того, — Арлетта обвела широким жестом все помещение, — теперь бабушкины глаза не видят того, что видим мы с тобой; она не может в таком возрасте и настроении уследить за всем, что творится в замке. Да и Элеанор, как мне кажется, в последнее время в основном сидела у постели больного, а не следила за порядком. Много, очень много всего предстоит сделать в ближайшие дни. Я не имею права отдыхать.

Подруга взяла ее за руку.

— Это чепуха. Послушай меня, Арлетта. Если ты будешь переутомляться, твоему сыну особой пользы это не принесет. У тебя иссякнет молоко. Так что иди и поспи.

— А как насчет всего остального?

— Предоставь это мне. Я знаю, что нужно делать. Если ты срочно понадобишься твоему отцу, я разбужу тебя.

— Я еще не встречалась ни с сэром Хамоном, ни с Джеханом, — печально возразила Арлетта. — Больше мне хотелось бы видеть последнего.

— Это никуда не уйдет. Пригласишь их к себе, как только отдохнешь. — Клеменсия слегка подтолкнула свою подругу. — Давай, давай, отправляйся в постель. Если я увижу тебя внизу в течение ближайших двух часов, тотчас же отошлю тебя обратно наверх.

И вот Арлетта снова лежит на той же постели, где когда-то они спали вместе с Клеменсией. Рядом с нею, в фамильной колыбели рода де Ронсье в объятиях здорового сна посапывает Люсьен. Ручонки его запрокинуты за голову, кулачки слегка разжаты. Его розоватые щеки чуть подрагивают, а на губах застыла улыбка. Он заснул в тот самый момент, когда Арлетта попыталась накормить его, и она уложила сына в семейную реликвию.

Вероника с охапкой грязного белья, которое должно было подвергнуться кипячению, отправилась вниз. Без сомнения, Клеменсия найдет достаточно занятий ее рукам в грандиозной работе по уборке старого замка.

Сама Арлетта валилась с ног от усталости. Она легла и закрыла глаза в ожидании, когда сон придет к ней. В ее сознании проносились обрывки мыслей.

Ей было стыдно, что она свалила все заботы по хозяйству на Клеменсию. Это можно было расценивать как нанесение обиды сэру Джехану и сэру Хамону, которые немало потрудились, чтобы сохранить замок хотя бы таким, каким он предстал ее взору. Арлетта понимала, что сенешаль и его сын занимались главным образом надзором за многочисленными землями и владениями де Ронсье, а также делами военными, поэтому с момента смерти леди Денизы все внутреннее хозяйство замка постепенно приходило в упадок. Собственно говоря, никто и не ожидал, что мужчины с полной отдачей сил займутся делами, испокон веку считавшимися полем деятельности женщин. Хотя неплохо бы было спросить, кто все-таки отвечал за поддержание порядка и чистоты в жилой зоне с того дня, как семейство получило разрешение вернуться из монастыря в замок. Наверное Лена, служанка ее бабушки, кто же еще?

Все ее тело наполнилось истомой, но не приятной, а какой-то болезненной. Она зевнула.

Уже засыпая, Арлетта подумала, где же ляжет Клеменсия. Так как сэра Вальтера с ними не было, она могла прийти к ней и лечь в эту же постель, как это делала, когда они были детьми. Если она захочет спать отдельно, существовала еще комнатка с высоким сводчатым потолком и крохотной прорезью окна. Чтобы попасть туда, надо было от покоя Арлетты спуститься на один ярус по витой лестнице. Если Клеменсия захочет остаться одна, пусть идет туда. Арлетте вдруг вспомнился бывший ухажер ее подруги, Морган ле Бихан. Последняя ее мысль перед тем, как уснуть, была о том, успела ли та увидеться с ним. Служит ли он до сих пор на соколятне? Когда она проснется, надо будет не забыть поговорить с ней на эту тему.

Разбудил ее звук отодвигаемой дверной задвижки. Открыв глаза, она увидела, как дверь медленно отворяется. Перед ее взором предстала чья-то широкая спина. Она тотчас же узнала обладателя спутанных на затылке темно-каштановых волос. Это был Гвионн Леклерк.

Она села в постели, поднявшись так резко, что у нее закружилась голова.

— Гвионн! Что это все значит?! Почему ты здесь? И зачем это ты запираешь дверь?!

Он приложил палец к губам и подошел к постели.

— Чш-ш-ш. Лучше, если мы будем говорить шепотом. Я извиняюсь, что мне пришлось потревожить тебя, но этот разговор нельзя долее откладывать. Я рад, что наш сын наконец-то уснул.

— Ты не должен называть его нашим сыном, даже между нами. Это очень рискованно. — Не до конца пробудившись ото сна, Арлетта помотала головой, чтобы стряхнуть с себя последние остатки дремы. — Никто не видел, как ты входил сюда? Если ты будешь так неосторожен, то, сам понимаешь, может разразиться скандал, и все, ради чего мы столько перетерпели, полетит в тартарары. Если возникнут сомнения в том, что Этьен — запомни, Этьен, — был отцом Люсьена, нам троим будет очень плохо.

Он ободряюще улыбнулся.

— Меня никто не видел. — Опустившись коленями на камышовую подстилку перед кроватью, он схватил ее руку и поднес к своим губам.

Арлетте давно не хватало альковных утех, которым они предавались в ее опочивальне в Ля Фортресс, и ее охватило желание прильнуть к нему, слиться с ним… Но так быть не должно. Ради их сына она обязана поскорее выпроводить рыцаря из спальни.

— Нам надо поговорить, — в голосе Гвионна звучали нотки умелого соблазнителя. — Мне невыносимо знать, что мы с тобою живем по одиночке, как будто в разлуке. Это путешествие далось мне очень нелегко — видеть тебя так близко каждый день и час, и не сметь коснуться даже твоей руки. Я хочу прикасаться к тебе, Арлетта. Разреши мне дотронуться до тебя.

Он говорил, и графиня чувствовала, что с каждым его словом ее сопротивление слабеет, но все же ей хватило сил отвести от себя его руки. Там, где ее кожи касались пальцы молодого рыцаря, остались белые пятна.

— Все это ради… — она старалась говорить как можно убедительнее, — ради будущего Люсьена…

— А как же я? Неужели мои желания ничего уже не значат? Разве я не вижу, как тебя тянет ко мне? Арлетта, любишь ли ты меня?

Графиня заставила себя отвернуться, но Гвионн повернул ее голову к себе, взяв рукой за подбородок. Его глаза были темными и печальными.

— Любишь, знаю, что любишь.

Кровь бросилась ей в голову, залив румянцем шею и щеки. Арлетта выдала себя. Ее воспитывали так, что она не считала свои чувства чем-то очень важным, но теперь, познав сладость греха, она не смогла сдержать их. Гвионн несколько раз помог ей в тяжелый час, и они очень сблизились телесно и духовно. Она всегда могла положиться на него и сама была готова проявить заботу о нем. Но любить? Всю жизнь ее учили прежде всего исполнять свой долг, а потом уже думать обо всем остальном.

— Я… я очень привязана к тебе, — признала она. — Ты очень добр и обходителен, ты был верным другом и очень помог, когда мне пришлось нелегко…

— А теперь тебе хорошо, и поэтому можно выбросить меня за дверь, словно половую тряпку? Так, что ли, принято у вас, у женщин? — возмутился он. — У тебя родился ребенок, наш ребенок, а его отец ни пришей, ни пристегни?.. Ты ведешь себя так, словно мы совсем чужие люди.

Арлетта ухватила Гвионна за локоть, желая, чтобы он понял.

— Как ты смеешь говорить такое?! Я — графиня, и мне приходится обращаться с тобой так же, как и с любым другим человеком рыцарского звания в моей свите. У меня нет выбора, все решено до меня, и за меня. Ради Люсьена…

Он испытующе поглядел ей в глаза.

— Я хочу тебя, дорогая, сама ведь знаешь, что я люблю тебя. Я очень хотел бы, чтобы мы стали мужем и женой.

— Как?! Ты хочешь жениться на мне?

— А почему бы и нет? Тебя все равно принудят взять себе второго мужа. Сэр Жилль уже два месяца только тем и занимается, что ведет переговоры с претендентами, все дела забросил. Я думаю, ты не захочешь снова греть постель для седого старикашки с выщипанной бородой?

Арлетта вздрогнула и жалобно улыбнулась.

— Ты и сам знаешь ответ. Не могу же я сказать, что хочу!

— Вот и прекрасно, тогда почему бы тебе не выйти за меня? Ведь ты же любишь меня? Скажи, любишь?

Арлетта смутилась.

— Иногда я и сама думаю, что да. Когда я вижу тебя, мое сердце начинает биться чаще. Это бывает всегда, каждый раз. Ни один другой мужчина не доставил мне столько счастья, как ты. Если бы ты не пришел ко мне на помощь, когда граф… Я и сама не знаю, что бы сталось со мною. Я была на грани безумия.

— Я готов заботиться о тебе до скончания дней, Арлетта. Возьми меня в мужья.

Его пальцы нежно гладили ее по щеке, любовно трепали за мочку уха, ласкали ее.

— Я не могу… Герцог не одобрит такой выбор, — наконец решилась она.

— Мы же в Бретани, на землях, которые ты получишь по праву рождения, а не в результате брачного союза. Здесь ты можешь выйти, за кого пожелаешь.

Аргумент Гвионна был весьма весомым, и оба они это отлично понимали. Герцогиня Констанция, которая правила герцогством от имени девятилетнего сына Артура, должна была проявить немалый интерес к тому, какого мужа выберет себе Арлетта, особенно теперь, когда ее отец, Франсуа де Ронсье, был только что и с большими сложностями оправдан от обвинения в государственной измене и предательстве. Но на практике графы Бретани были так же мало зависимы от своих герцогов, как и их собратья в Аквитании. Если Франсуа одобрит второй брак своей дочери с незнатным рыцарем, герцогине останется только примириться с этим, что бы она сама по этому поводу ни думала. Граф Франсуа был очень болен, но если Арлетта выберет себе мужа, который придется по нраву Элеанор и графине-бабушке, никто не посмеет и рта раскрыть, чтобы помешать этому браку.

Предложение Гвионна было для Арлетты немалым искушением. Месяц за месяцем, она привыкла любить его. Каждое утро, спускаясь в зал, чтобы принять участие в трапезе, она мечтала увидеть его лицо. Он был молод и красив, и Арлетта была уверена, что он не приготовит ей неприятных сюрпризов в первую брачную ночь. Он никогда не обидит ее. Правда, Гвионн был всего лишь рыцарем, и графини обычно не выходили замуж за людей его положения, но по феодальной табели о рангах это не было невозможно. Мужчины могли перешагнуть через несколько ступенек сразу, такие случаи уже бывали.

Он видел колебания в ее глазах и решил зайти с другого конца.

— Если ты выйдешь за кого-нибудь другого, у тебя могут возникнуть большие проблемы.

— Что ты имеешь в виду?

Он повел плечами.

— Удивляюсь, как ты этого не видишь сама. Да, твой новый муж может поначалу быть очень добрым и обходительным с Люсьеном и с тобой. Но как только родится второй ребенок, он резко изменит свое отношение к первому. Так уж устроены мужчины, что они всегда ставят приемышей ниже своих собственных детей. Он будет видеть в нашем с тобой сыне претендента на власть и богатство, который мешает ему в осуществлении собственных замыслов. Люсьен явится препятствием к тому, чтобы его собственный сын унаследовал титул и владения. Сначала он его возненавидит, а потом, заручившись поддержкой предателей, которых сможет найти в Ля Фортресс, просто хладнокровно убьет его.

Арлетта застыла с открытым ртом. Этот аргумент весил больше, чем все другие, вместе взятые. Подобные мысли несколько раз приходили к ней по ночам, но до этого разговора она не видела проблему во всей ее мрачной глубине.

— Так что лучше выходи за меня, — легонько поглаживая ее щеку, продолжал соблазнитель. — Что касается меня, я всегда буду защищать нашего с тобою сына.

Гвионн прижался к ней еще теснее, их лица почти касались друг друга. Дальше должен был последовать поцелуй, и Арлетта уже зажмурилась, предвкушая его. Все мысли исчезли, по телу разлилась сладкая истома; она жаждала, чтобы он целовал ее. Арлетта вся горела от долго подавляемой страсти.

— Ты же хочешь меня, — шепотом убеждал ее Гвионн. Когда их губы соприкоснулись, его рука потянулась к ее груди.

Арлетта испустила стон, свидетельствовавший о ее полной капитуляции, и теснее прижалась к своему любовнику.

Услышав это, Гвионн оторвал свои губы от ее лица, в его глазах читалось такое вожделение, что ее сердце забилось с удвоенной силой.

— Ты можешь подвинуться, чтобы и я прилег рядышком? Мои колени уже все в ссадинах от этих сухих тростников.

Графиня улыбнулась и встала с постели.

— Минуточку, — сказала она и, прошлепав босыми ногами к одной из своих дорожных укладок, откинула крышку и достала оттуда желтую губку, привезенную из Средиземноморья, а также плотно закупоренную бутылочку темного стекла.

Гвионн, который уже раздевался, удивленно посмотрел на нее.

— В чем дело, дорогой друг? — спросила Арлетта, наслаждаясь озадаченным выражением его лица. — Разве раньше, когда ты спал с другими женщинами, ты не видел этого? — Она плеснула уксуса на губку. — Это предотвращает появление детей, по крайней мере в большинстве случаев. Но наш Люсьен не таков, он прорвался.

Зеленые глаза рыцаря расширились от изумления и, как ей показалось, в них даже мелькнул страх.

— Хочешь сказать, что ты и раньше этой штукой пользовалась?

— А как же?

Арлетта наклонилась и поцеловала милого друга в губы.

Даже через легкую ткань халата Гвионн ощутил прикосновение ее грудей, разбухших от молока. Его руки бессознательно потянулись к ним, ладони приняли их тяжесть. Оказывается, она пыталась помешать зачатию, и, судя по всему, серьезно заботилась об этом, а он-то, болван, даже не догадывался об этом. И все же один раз ее хитрость не сработала.

Оставив изумление на потом, Гвионн занялся тем, что от него требовалось в данную минуту.

Теперь, проведя столько времени друг без друга, они уже не могли сдерживаться, и вся сила их молодого чувства вырвалась наконец наружу.

Через полчаса Гвионн лежал на спине, откинувшись на подушки. Разомлев от наслаждения и довольства, он играл волосами Арлетты. Ее глаза закрывались, словно у кошки, которая греется на солнце. Накручивая на палец золотисто-рыжий локон, Гвионн обдумывал, чего же он добился. Ухаживание за Арлеттой таило в себе что-то необычное, магическое, что-то холодяще-запретное, чего не было в их простых отношениях с Анной. Но он не мог до конца разобраться, что же это было.

Перед Богом он оставался мужем Анны, и всегда считал только ее своей истинной супругой. Анна знала о нем все до мелочей, и принимала его таким, каков он был на самом деле. Во многих отношениях бывшая крестьянка была более чувственна, чем неискушенная в искусстве любви графиня. Может быть, изюминка заключалась именно в титуле Арлетты, в том, чего никогда не будет у его жены?

А может быть, дело в том, что запретный плод всегда кажется слаще? Но не слишком ли это простое объяснение?

По законам своего времени, будучи мужем Анны, он не должен был и в мыслях мечтать о графине. Но то, чего он добился от Арлетты, покрывало его честью и славой в собственных глазах. Каждый раз он отдавался ей без остатка. Ее робкое восхищение, отблеск страха в глубине глаз, словно бы говоривших: «Пожалуйста, не делай мне больно. Я знаю, ты не обидишь меня». Это было сильнее, чем любой приворотный напиток, пусть даже и приготовленный самой могущественной колдуньей во всей Франции.

Он запечатлел поцелуй посередине ее вспотевшего лба и еще раз прижал Арлетту к себе. Он наконец понял истину, которой он избегал месяцами.

Все было просто: он любил ее.

Ему был нужен этот брак, как средство удержать ее в своей власти, распоряжаться ею, как захочется, но в глубине души он не верил в успех такого дерзкого и неслыханного предприятия. Смешно даже думать, что она согласится. Но помечтать, как он, Раймонд Хереви, при живом графе Франсуа, сидит на возвышении рядом с его дочерью, или находится в вечных разъездах между обширными владениями в Бретани и Аквитании, — это было забавно. Ему также нравилась мысль о том, что его сын, плод его чресел, унаследует не только земли Этьена Фавелла, но и земли проклятого Франсуа де Ронсье. Сначала он жаждал только мести, но как-то незаметно в его настроениях произошли перемены.

Он полюбил ее.

Да, теперь он смотрел правде в лицо. Он любил дочь того человека, который злодейски убил его родного отца. Ну, и что же теперь? Должен ли он обречь себя на адские муки, которые уготованы двоеженцам, и жениться во второй раз на женщине, которую действительно любит? Если да, то он навсегда потеряет свое прежнее имя. Раймонд Хереви действительно окажется погибшим той ночью в Кермарии, и лишится честного погребения. Однако игра стоила свеч.

А как же Анна? Она ему нравилась, но расположение — это еще не любовь. Этому он научился от Арлетты. Ему просто надо будет выкинуть эту крестьянку из своих мыслей и планов. Задача была бы невыполнимой, если бы рядом не было Арлетты. К тому же эта женщина сама первая предала его. Покинула рыцаря ради странствующего менестреля. Так поделом ей, шлюхе, поделом.

Арлетта пока еще не сказала ни да, ни нет. И еще не зная, как ему быть, если она вдруг согласится, он как бы между прочим, спросил:

— Ты так и не ответила мне.

— Что?

Ее голос звучал сонно и немного хрипловато.

— Ты не дала мне ответ. Пойдешь за меня?

Арлетта тихонько прыснула, и ее рука нащупала детородный член своего партнера; тот при этом прикосновении вздрогнул и начал распрямляться.

Она подняла голову, и Гвионн увидел ее смеющееся лицо и ласковый взгляд.

— Мне кажется, ты и сам мог бы прочитать ответ в моих глазах, — сказала она, поцеловав его в грудь. — Но если вы, мужчины, такие непонятливые, я скажу тебе прямо. Да, я пойду за тебя замуж, и с радостью. Сегодня пополудни я поговорю с Элеанор, и мы оповестим о моем решении моего бедного отца.

Гвионн прикрыл на секунду глаза, мысленно отправляя Анну во тьму забвения.

— Я почему-то был уверен, что твой отец балансирует на грани жизни и смерти и разговаривать не может…

Графиня помрачнела.

— Да, так оно и есть. Но у Элеанор есть способ общаться с ним. Я хочу, чтобы он благословил нас на брак, и если он не будет против, попрошу отца Йоссе, чтобы он завтра утром повенчал нас в замковой часовне.

Отец Иан не знал, что ему делать в отношении незаконной связи Анны с Бартелеми ле Харпуром.

Бывая в гостях в Кермарии, он ел их хлеб, и тогда ему представлялось естественным, что они имеют право на совместное счастье. В Кермарии он не мог, видя перед собой счастливые карие глаза Анны, объявить ей, что она живет во грехе и поэтому ее ожидают адовы муки. Он сам и его церковь были обязаны заклеймить Анну страшным в глазах толпы именем прелюбодейки.

Он казнил себя за душевную слабость и молил Бога, чтобы у него хватило силы время от времени увещевать их, наставляя на путь истинный.

Тем временем отлетали в вечность недели, а старый священник все надеялся, что время сгладит укоры его совести. Но этого не происходило. Наоборот, с каждым днем росло его беспокойство за судьбу души Анны. Он не раз видел во сне, как она погружается в пекло, а потом часами простаивал перед алтарем, моля Бога, чтобы тот дал прелюбодеям еще здесь, по эту сторону могилы, понять, что на этом свете нельзя пренебрегать святыми обетами и таинствами католической церкви и бросаться в объятия первого встречного сладкоустого соблазнителя.

Сначала отца Иана занимало только счастье Анны. Тут сразу было ясно, что арфист и певец, хотя и не состоящий с нею в законном браке, заботился о ней гораздо лучше, чем легкомысленный Раймонд Хереви. Священник не был человеком жестоким, и, само собой, счастье женщины и матери нельзя было так просто сбрасывать со счетов. Но как только он выходил из усадьбы и забывал, как сияют глаза Анны, упреки совести снова начинали изводить его по ночам.

Да, Анна и Раймонд были мужем и женой. Он сам соединил их руки и выслушал в притворе своей старенькой церквушки в Локмариакере клятвы, соединившие их на земле и на небе. Он искал способы уладить это запутавшееся дело и перед людьми, и, что представлялось ему еще более важным, перед суровым Богом. Кроме того, достойным рассмотрения был и тот вопрос, что Бартелеми ле Харпур не обладал никакими правами на усадьбу и доходы от хозяйства в Кермарии, которые крестьяне по старинке сносили в виде оброка к нему на двор. Хотя законный сын сэра Жана был далеко, земля и люди казались священнику скорее собственностью Раймонда, чем Анны и ее сожителя.

Такие мысли заставили старика еще раз собраться в путь, на этот раз в Ванн, и обсудить возникшее положении — само собой, не называя действующих лиц по именам, со своим старым приятелем, состоявшим в окружении епископа.

Тому было предельно ясно, что делать. Отец Иан должен попытаться разыскать потерявшегося мужа Анны и приложить все свои усилия и влияние, чтобы эти двое снова соединились.

Решив, что совета мудрее ему уже никто не даст, священник позаимствовал на епископской конюшне неказистого мула. Он собрался наутро отправиться в Хуэльгастель, где надеялся что-нибудь разузнать у отца Йоссе о местопребывании Гвионна Леклерка, более известного ему под именем Раймонда Хереви.

Франсуа лежал на постели, заключенный в свое собственное тело, словно в тюремную камеру. В тело, которое предало своего обладателя.

На улице стемнело; у изголовья его постели, отбывая «дежурную службу», как он называл это про себя, сидела Лена, бывшая служанка его матери. Она запалила свечку на комоде, а потом — факелы в держаках по стенам. Не жалея запасов светильного масла, она щедрой рукой зажгла их все, как это было у нее в привычке. Должно быть, она каким-то шестым чувством понимала, что ледяной холод пробирает его до костей. Франсуа уже давно осознал, что как бы высоко не вздымалось пламя факелов, как бы не пылали свечи и очаг — тепло ему уже никогда не будет, разве только на том свете.

О, как ему хотелось вымолвить хоть слово! Днем и ночью он молил Бога, чтобы тот одарил его возможностью говорить. Хотя бы одну фразу. Он приказал бы Лене затушить все огни, все до единого; тогда бы он быстрее замерз, упав в сладкие объятия небытия.

Франсуа ненавидел свечи.

Он мечтал о полной темноте. Но, как назло, с того самого момента, как его скрутило, все эти долгие годы свет не гасили ни на миг. Всегда при нем горели свечи, всегда были сиделки, заботливые, аккуратные, пристально вглядывающиеся в его лицо в тщетной надежде заметить подрагивание хоть одного мускула мертвой, бесполезной, одеревеневшей плоти.

Франсуа знал, что они старались напрасно. Болезнь все больше и больше забирала его в свои лапы, и с каждым годом ему становилось все хуже. Его разум томился в неподвижном теле, словно птица в клетке. Она могла порхать с жердочки на жердочку, или биться сколько угодно о прутья, но дверцу не отворяли, и прутья были прочными. Маши крыльями сколько угодно, все равно улететь не удастся.

Пока однажды она не улетит далеко-далеко…

У Франсуа оставалось три чувства, поочередно наплывающие на него, словно приливы, повинуясь временам года и фазам луны. Иногда обострялся слух. Иногда — зрение. А обоняние никогда не покидало его.

Он не мог видеть Лену, которая штопала что-то, коротая время. Они уложили его так, что прямо перед его глазами всегда было это безобразное распятое страшилище, установленное в их опочивальне бесплодной Элеанор. Распятие было все такое же устрашающее, как и в тот далекий день, когда его только что окрасили. Хоть бы краски поблекли, что ли. Но он мог чувствовать запах Лены. Он вдыхал выдохнутый ею воздух — теплый, с едва заметной примесью женского пота. Это было не так уж плохо. Все было лучше, чем обонять гниль собственного быстро разлагающегося тела.

Франсуа не возражал против присутствия Лены. Когда он был здоров, то частенько притискивал ее в уголке, но далеко не заходил, чтобы не получить ненужного ему внебрачного ребенка. В той, прежней, жизни он, здоровый крепыш, находил в Лене то, чего не получал от своей второй жены, куда менее страстной, чем первая, его дорогая покойница.

Мерцающий свет свечи бросал блики на искаженное от боли лицо деревянного Христа, который корчился на своем смертном древе. Франсуа с завистью припоминал, что тот мучился на кресте только три часа, не больше. А его собственные мучения длились уже целую вечность.

Он закрыл глаза, мысленно послав проклятие бесполезному для него распятию. Сегодня он мог хорошо и видеть, и слышать. Какая польза от Бога, если он глух и слеп к людским страданиям? Мысли Франсуа текли дальше. Что ему еще делать, кроме как думать и вспоминать?

Вид приехавшей дочери с сыном на руках доставил больному немалую радость.

Все эти годы Элеанор читала ему вслух каждое письмо Арлетты, так что он отлично знал, сколько вытерпела его дочь после того, как на него пала черная тень подозрения в измене; после того, как ее жених отверг Арлетту из-за неразберихи с приданым. Франсуа тоже все эти годы ждал, когда кончится ее затянувшееся заключение в башне. Он знал о ее воззваниях к князьям церкви, и об ее окончательном триумфе.

Он гордился своей Арлеттой, которая, по большому счету, сделала не меньше, чем если бы она родилась мужчиной. И она дала ему наследника, о котором он так мечтал. Одного взгляда на Люсьена было достаточно, чтобы понять, что он был здоровым пареньком, и будет жить до старости. Ребенок, в жилах которого течет благородная кровь, имел крепкое тело. Это будет победитель в жизненных битвах.

Во второй раз за этот вечер Франсуа испытал желание, чтобы Бог позволил ему вымолвить хоть одно слово. Он очень хотел сказать своей Арлетте, как гордится ею. Внезапно его глаза наполнились вселенской грустью. Он хотел бы наконец-то сказать своей дочери, что он все-таки любил ее. И он знал, что это ему никогда не удастся — этого было достаточно, чтобы вышибить слезу у самого огрубелого крестоносца.

В этот миг на лестничной площадке перед его дверью раздался необычный шум. Это отвлекло его от привычного хода мыслей. В комнату вступили две женщины. Одной из них, как он понял по звуку шагов, была его жена, однако он был бессилен повернуть голову, чтобы проверить, так ли это. Кто же вторая? Может быть, Арлетта? Кто-то еще сопровождал их, но остался на площадке.

— Благодарю тебя, Лена. Ты свободна, — обратилась к служанке графиня Элеанор. — Спускайся вниз и найди себе занятие там.

— Слушаюсь, госпожа.

Шуршание льняных юбок, волна запаха, ощущение пустоты на стуле у изголовья. Ушла.

Перед ним возникло лицо дочери. Она улыбнулась отцу так, что его сердце растаяло. Молодец, дочка! Видать, на пользу пошли ей отцовские трепки, когда она была еще несмышленышем и сорванцом. Если бы только он мог говорить! Если бы…

Ее улыбка растаяла вдали.

— Элеанор, смотри, — с жалостью произнесла она, наклоняясь, чтобы вытереть его бесчувственные щеки рукавом своего халата. — Он плачет.

«Неужели я плачу?» — удивился Франсуа. Он не знал за собой такой сентиментальности.

Он мысленно улыбнулся, но губы, как и обычно, не дрогнули.

— Папа! Ты слышишь меня?

Франсуа моргнул один раз.

— Есть нечто очень важное, что я хотела бы обсудить с тобой.

Арлетта терпеливо ждала.

Отец мигнул.

— Я собираюсь еще раз выйти замуж. Только на этот раз я хочу, чтобы это был человек, которого я выберу сама. Папа, ты не возражаешь?

В голове немощного графа в этот миг пронесся рой мыслей. Прежде всего он подумал, что ее новый супруг должен добавить свои земли к их владениям и, само собой разумеется, укрепить их положение в обществе. Старые грехи забываются очень медленно, поэтому честь нового претендента должна быть безупречной — только тогда он сможет обеспечить и защитить права его дочери и внука. Но потом Франсуа подумал, что совсем скоро ему предстоит отправиться в ад, и на прощание он должен сделать дочери подарок. Что-нибудь такое, что бы показало его любовь к ней, его гордость за нее, такую, какой она стала теперь. Скованный безжалостной болезнью, граф не мог открыто выражать свои чувства. Но он мог уступить ее желанию, хоть один раз в жизни, он мог дать свое согласие и позволить ей выйти замуж по ее собственному выбору. Первый брак Арлетты, брак по принуждению, хоть он и удивил всех и каждого тем, что не оказался бесплодным, был, судя по всему, совсем нелегок. Граф Этьен вряд ли был благодарен молодой жене за то, что она своей настойчивостью буквально заставила его жениться на ней, и тем унизила в глазах всего христианского мира.

Сам того не осознавая, Франсуа желал, чтобы его дочь испытала в браке то же счастье, что и он сам за те несколько быстротечных лет жизни с первой женой. Так, и только так мог он показать ей, как сильно ее любит.

Однако интересно, кто же ее избранник.

Она прочитала немой вопрос в глазах отца.

— Папочка, человек, которого я хотела бы иметь своим мужем, ждет за дверью и хочет увидеть тебя. Ты разрешаешь ему войти?

Франсуа моргнул один раз.

Арлетта, улыбнувшись, поклонилась и исчезла из поля зрения.

— Заходи, Гвионн. Мой отец согласился повидаться с тобою, — зазвенел ее молодой счастливый голос. — Папа, этого доброго человека зовут Гвионн Леклерк. Вы можете помнить его по тому году, когда меня отослали на юг. Он тогда был оруженосцем у сэра Ральфа. С тех пор он сделался рыцарем, и я люблю его.

Над постелью склонился человек. Не очень красивый, но и не уродливый, с тонкими чертами лица и грубым шрамом через всю правую щеку — напоминание о сечах былых времен. Его холодные ярко-зеленые глаза обрамляли густые ресницы. Чувствительные губы изогнулись, но это была не улыбка. Скорее, гость испытывал какое-то странное напряжение. Франсуа чувствовал, что избранник его дочери заметно взволнован. На вид ему было около тридцати. Если судить по суровому выражению и решительному взгляду, такой человек достоин руки его дочери. Его покалеченное в бою лицо казалось слегка знакомым, но без вступления Арлетты он едва ли сумел бы припомнить воина, прослужившего в его замке без году неделю, да еще столько лет назад. Тогда он не очень интересовался такими пустяками.

— Гвионн, познакомься. Это мой отец, граф Франсуа де Ронсье, — сказала Арлетта, пунктуально соблюдавшая этикет. Незаметно для отца она подтолкнула рыцаря в бок. — Скажи что-нибудь, Гвионн. Задай вопрос.

Сэр Гвионн откашлялся.

— Господин граф, я пришел сюда просить у вас руки вашей дочери Арлетты для заключения законного брака. Я говорил с ней, и она сделала мне честь, согласившись на этот союз. Господин мой, можем ли мы создать семью?

— Папочка, пожалуйста! Умоляю тебя, скажи да!

Франсуа не колебался. Он мигнул один раз.

Арлетта бросилась ему на грудь и обняла его. Франсуа не мог вспомнить, когда она делала это в последний раз. Может, и никогда. Через пелену слез он смотрел на лучащееся счастьем лицо дочери.

— Можно, нас обвенчают завтра?

Он мигнул еще раз, но в этот момент вмешалась Элеанор.

— Арлетта, да ты голову от счастья потеряла. Зачем так торопиться? Браки в нормальных семьях не устраиваются за одни сутки, — укоризненно сказала она.

Арлетта выпрямилась. Что касается всяких простолюдинов, может, это и так, но ведь она — дочь графа и сама графиня. Если ее отец согласен, что может ей помешать?

— Послушай, Элеанор, — мягко возразила она. — Я очень хочу, чтобы мой отец присутствовал на этой церемонии. Не ты ли сама говорила, что он…

Она не решилась докончить фразу, да в этом и не было нужды. Каждый находящийся в комнате, включая и самого графа Франсуа, знал, что не долго оставалось ему мучиться на этом свете. Через несколько недель, а может, и через несколько дней Франсуа де Ронсье ждет встреча с суровым и неподкупным судией.

Отставив в сторону все сомнения, Элеанор вздохнула. До последнего момента она должна оставаться верной женой.

— Будь по-твоему, Арлетта. Раз твой отец согласен, я поговорю с отцом Йоссе. Но сама знаешь — кто в мае женится, тот весь век мается.

— Элеанор, при твоей набожности я никогда бы не подумала, что ты способна верить в глупые сказки, — горячо возразила Арлетта. Она склонилась над постелью отца. — Папа?

Франсуа мигнул, и снова оказался в объятиях любящей дочери.