Прочитайте онлайн Холодная весна | Глава двадцать третья

Читать книгу Холодная весна
3718+2986
  • Автор:
  • Перевёл: А. Ю. Москвин
  • Язык: ru

Глава двадцать третья

Напрямую до Рокамадура было чуть больше двадцати миль, но Тропа Пилигримов петляла, повторяя все изгибы Дордони, извивающейся серебристой лентой по лесистой долине — в результате путешествие заняло в два раза больше времени, чем если бы дорога была прямой, как стрела или как древние мощеные римские тракты.

Им повезло с погодой — стояли погожие апрельские деньки. Дождя не было, и ласковое весеннее солнышко согревало им плечи и лица.

По мере приближения к монастырю паломников становилось все больше. Кое-кто ехал верхом, наподобие их, но большинство тащилось по Тропе пешком. Дряхлых и больных везли вверх по течению на габарах или в повозках с запряженными в них волами. Поскольку Дордонь не подходила под самые стены монастыря, любителям речных прогулок на конечном этапе все равно приходилось пересаживаться в носилки или в телеги, которые с готовностью сдавали в наем в Белькастеле — деревушке, где река и Тропа Пилигримов — расходились.

Были прочитаны молитвы, принесены жертвы у каждого алтаря в каждой церквушке по дороге.

На тополях и ольхах, росших по обеим сторонам дороги, проклевывались молодые клейкие листочки. Вокруг деревьев пестрели среди пожухлой прошлогодней травы яркие лютики, переплетаясь стебельками с крохотными голубыми цветочками вероники. Янтарного цвета бабочки вылезали из своих коконов, сушили крылышки на солнце и ветерке и отправлялись в полет в поисках первоцвета. На диких яблонях появились белорозовые бутоны, и Арлетта увидела первую ласточку наступающей весны 1195 года.

Но ее не занимали, как когда-то, проявления буйно обступающей ее со всех сторон весны, весны побеждающей, неумолимой. Ей хотелось, чтобы круговорот времен остановился. Она желала замкнуться в себе самой и восседала на лошади хмурая и неразговорчивая. Сердце ей грыз червячок тревоги, настойчивый, как навязчивая мысль.

Ее месячные должны были начаться три недели тому назад.

Но она не могла забеременеть. Каждый раз, когда они с Гвионном барахтались под покрывалом, она принимала меры предосторожности. И на всякий случай возносила молитвы Господу.

С чего же ей быть беременной?

Словно погребальное заунывное пение, это слово — бе-ре-мен-на — повторялось в ее сознании, слышалось в цокании ее верной старой лошадки Изельды.

Она не могла быть беременной.

Она старалась не замечать Гвионна. Не потому, что сердилась на любовника. Винить его было не за что. Подобно ей самой, он был ослеплен страстью. Нет, она не смотрела в его сторону, чтобы сосредоточиться на том, что же ей теперь делать.

Если она беременна, говорить об этом ему пока не следует. Но ей нужно с кем-то посоветоваться.

Прикрыв глаза ладонью, она поглядела в сторону Клеменсии, трясущейся на своем жеребчике позади эсквайра, восседавшего на одной из графских лошадей. Клеменсия так и не обучилась верховой езде и, выйдя за человека, у которого никогда не было денег купить лошадку достаточно выносливую, чтобы ездить на ней вдвоем, она не прибегала к поездкам верхом, разве только в случаях крайней необходимости. Ей еще повезло, что сэр Вальтер дозволил ей ехать позади него и задавать своей лошади шаг, ориентируясь на человека более опытного. Многие рыцари посчитали бы для себя бесчестьем, что женщина, еле-еле держащаяся в седле, прицепилась, словно репей, к хвосту их лошади.

Арлетта слегка вздохнула. Вот и еще одну тайну она не могла доверить лучшей подруге. Если она, Боже упаси, беременна, этот свой крест ей придется нести самой до тех пор, пока она не изнеможет под его тяжестью.

Что ж, придется уповать на Бога, если не на кого на земле.

Граф Этьен по-настоящему мог начинить ее только один раз, в первую брачную ночь. Если она окажется беременной, он тотчас же поймет, что не от него. Что он тогда сделает с ней? В лучшем случае ее заклеймят прелюбодейкой и изгонят с глаз подальше. В худшем…

Она без труда могла припомнить добрую дюжину рассказов, когда с презренных прелюбодеек заживо сдирали кожу под крики и улюлюканье толпы, как женщин, после прилюдного освидетельствования, забрасывали камнями, травили собаками. На дворе был двенадцатый век. Правда, он шел к концу. Может быть, поэтому ее муж немножко опомнился и начал разыгрывать роль цивилизованного супруга как в опочивальне, так и на людях. Он прекратил истязать ее бедное тело. Впрочем, хорошо и то, что за недели страданий граф ни одного раза не унизил ее на виду у всех. Обычно это было просто холодное безразличие.

Мили оставались за спиной, часы уплывали в вечность. Возможно, ее месячные нарушились из-за того, что она слишком нервничала, опасаясь, что их с Гвионном тайна будет открыта. Хорошо бы проснуться завтра, ощутить знакомую резь в животе, и знать, что пока все сходит с рук.

Гвионн вел Звездочку медленной рысью. В Ля Фортресс у него была запасная лошадь, подарок графа Этьена — массивный боевой конь по кличке Титан. Звездочка уже дряхлела и была слишком хрупкой, чтобы нести на себе воина в полном боевом облачении, доспехах, шлеме и кольчуге. Но сегодня Гвионн был налегке, вместо кольчуги на нем была кожаная куртка, вместо панциря — балахон паломника. Мастерски управляя лошадью, он получал удовольствие, то пуская ее рысью, то заставляя идти медленным шагом. Каждая клеточка в Арлетте вскипала от его присутствия. Чтобы не выдать себя, она опустила взгляд на заплетенную в косички гриву Изельды.

— Извините, господин граф, — вежливо обратился к своему сеньору молодой рыцарь. — Хочу сообщить вам, что эти дома там, вдали — Белькастель. Здесь дорога поворачивает от берега реки.

— Благодарю тебя, Леклерк. Сколько еще нам осталось пути?

— Мили две, от силы три.

— Отлично. Значит, мы будем в Рокамадуре до темноты?

— Без особой спешки, господин.

Арлетта даже спиною чувствовала горячий взгляд Гвионна.

— Вы не устали, госпожа графиня? — вежливо спросил он, и несмотря на то что она смотрела в сторону, он видел, как ее зеленые глаза заблестели при звуках его голоса.

— Нет, я не утомлена, сэр Гвионн, но мне хочется побыстрее добраться до Рокамадура, — последовал ответ.

Расставшись с видом на речную гладь, по которой путешествовали немощные пилигримы на своих барках и лодчонках, паломники направились по дороге, ведущей через поля, и вскоре достигли другой речки, скорее ручейка, с названием Альзу. Двигаясь по ее долине, они вскоре увидели проход между холмами, откуда в монастырь вела прямая дорога. Слева от них в небо вздымался утес из белого известняка, а под самыми облаками кружила пара орлов. Наверное, их гнездо было где-то в расселинах этой скалы.

Рокамадур не было еще видно, но он должен был находиться где-то за поворотом скалы, поскольку в долине, где даже днем было пасмурно от нависающих скал, стояла деревушка, кишмя кишевшая одетыми в черное монахами и пилигримами в серых хламидах. От десятков очагов в весеннее небо поднимались дымки, но жареным мясом не пахло — в деревне варили похлебку из одних бобов и гороха, так как еще не кончился Великий пост. Вся долина Альзу была усеяна палатками паломников.

Нищие вытягивали к новоприбывшим искалеченные конечности, откидывали на затылок истрепанные до последней степени капюшоны, открывая взору бельма вместо глаз.

— Милостыню! Во имя блаженного святого Амадура, милостыню! — наперебой кричали они.

Между пилигримами вертелись разносчики и уличные торговцы, выкрикивая свои товары — хлеб, кислое вино, памятные медальоны, по-французски называвшиеся sportelles, а на языке longue d’oc — senhals.

Разрешение на торговлю этими медальончиками давалось аббатом Тулля, в чьем непосредственном подчинении находился монастырь и паломничий городок, и часть дохода шла по закону в церковную казну. Их имели право покупать только пилигримы, полностью завершившие паломничество и получившие отпущение грехов, но как обычно бывает, часть этого товара попала в руки бродячих торгашей, которые торговали ими направо и налево дешевле, чем сами монахи. Расходились они с завидной скоростью, не хуже горячих пирожков в ярмарочный день. Арлетта удивлялась людям, которые, считая себя верующими, покупали неосвященные безделушки у первого встречного-поперечного.

Эти senhals на обратном пути надевались пилигримами как свидетельство того, что они и на самом деле посетили Рокамадур и оставили там часть своих сбережений. Это был предмет особой гордости паломников того далекого века — нашивать такие эмблемки себе на плащи или шляпы. Значок Рокамадура был овальной формы, с грубо отлитым барельефом, изображающим Деву на троне с младенцем на руках.

Графиня заметила, что кое-кто из паломников гордо носит просверленные в нескольких местах раковины морского гребешка — это означало, что они возвращались из Сантьяго-де-Компостелла. Некоторые нацепили ключи святого Петра — свидетельство о том, что они оставили бремя грехов в Риме. Те, у кого была вся шляпа в значках, расхаживали между палатками с важным видом. Среди пилигримов то и дело возникали свары и склоки по самым незначительным поводам.

Арлетта с любопытством искала взглядом пилигримов с засохшей пальмовой веткой, что значило, что они были в самом святом изо всех святых мест — в городе Иерусалиме. Но таких не находилось.

Парень с целым ворохом неосвященных эмблемок словно из-под земли вырос перед самым носом у Изельды, шустро протиснувшись между Арлеттой и ее мужем. Его макушку украшала копна свалявшегося черного войлока, некогда бывшего волосами, никогда в жизни не мытыми и не чесаными. Кислая вонь, шибанувшая в нос Арлетте, подтверждала это. Его серая туника была изорвана в лохмотья, и казалось, что если ее попытаться выстирать, то она разлезется на лоскутки. На кожаном шнурке, повязанном крест-накрест на плечах и под мышками, болтался большой грубо вырезанный деревянный крест, ударяя владельца по груди при каждом его движении.

— Sportelle, мадам? — заискивающе предложил он, и кривые пальцы с желтыми грязными ногтями сунули серебряную эмблемку прямо графине под нос. Он облизнул губы и оскалился в улыбке. Оказалось, у торговца не хватает передних зубов, как и у ее мужа.

— Нет, не нужно, — отвернулась Арлетта, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать запаха протухшей кислятины. Женщина учтивая, она старалась не показывать открыто свое презрение.

— У меня есть и золотые, если серебряные для вас слишком дешевы, высокородная дама!

Торговец, не встретив сочувствия, переключился на графа Этьена, который исподлобья посматривал на его уродливую физиономию.

— Может вам, господин хороший? Прекрасный senhal из Рокамадура.

— Отстань. Мы купим в монастыре, у людей поприличней тебя, — сказал граф и пришпорил коня, чтобы поскорее проскочить неприятное место.

Арлетта последовала примеру мужа.

Но в толпе быстро ехать было невозможно, а юркий торговец не отставал от них, следуя буквально по пятам.

— Вы потратите лишние деньги! — кричал он. Он запыхался, и дикая вонь гнилых зубов добавилась к ароматам давно немытого тела. — Мои будут дешевле!

Граф Этьен дал знак Гвионну.

— Леклерк, прогони этого приставалу.

Его шпоры вонзились в бока лошади, и та вынесла графа Фавелла вперед. Арлетта последовала за ним.

От удара плеткой разносчик повалился на спину и, обернувшись назад, Арлетта увидела, что Гвионн тащит его за шиворот к палаткам.

— Зачем нам его подделки? — сказал граф минуту спустя. — Их потом не ототрешь. — Он удостоил жену одной из своих особенных улыбок, ни злых, ни добрых, и в глазах старого графа заблестел тот же огонек, что Арлетта так любила в очах своего милого. — Мы купим в городе. Конечно, можно было сэкономить пару денье, но тогда наши молитвы не будут услышаны. А нам необходимо, чтобы небо их услышало, не так ли, милочка?

— Вы правы, господин, — с готовностью согласилась леди Арлетта, чувствуя себя Иудой Предателем.

Они завернули за поворот, и там, словно жемчужина между створками раковины, их взору предстал монастырь Рокамадур.

Его здания, казалось, вырастали прямо из голой скальной породы, и располагались в несколько ярусов. Хотя вечерние тени уже скрыли часть открывшейся перед ними панорамы города, все равно от прекрасной картины у путников захватило дух.

Арлетте было известно, что горожане — кузнецы, торговцы, купцы, содержатели постоялых дворов, — никак не связаны с церковью. Они жили в своих халупах на нижних ярусах, в то время как прелаты и монахи Святого Города обитали в более удобных зданиях повыше.

Когда Арлетта готовилась отправиться в паломничество, отец Теобальд подробно описал ей часовни и молельни Святого Города. У Арлетты были острые глаза и хорошая память, так что она могла без особого труда рассказать своим спутникам о каждом из зданий, которые представали перед ними. Маленькое неприметное каменное строение, притулившееся под нависающей скалой, и казавшееся высеченной из нее же, должно быть, судя по описаниям, часовней святого Михаила. Здание побольше рядом с ней было посвящено Святой Деве. Базилика спасителя была чуть поодаль. Пилигримам победнее позволялось ночевать внутри нее. Арлетта разглядела и церковь святого Амадура.

Все часовни и молельни в городе были сооружены из камня. Ниже Святого Города, по скальным уступам, располагался окружающий его посад, где жил простой люд — неразбериха домов, домиков и домишек, по большей части деревянных, вкривь и вкось понастроенных у подножия скалы.

Городская стена еще только сооружалась — кое-где были недостроенные участки, на которых копошились строители.

Арлетта перевела взор вверх, на цель поездки и с любопытством принялась разглядывать часовню Святой Девы. Там стояла ее ореховая статуя — та самая, которой молва приписывала возможность творить чудеса. Если кому-нибудь было надобно чудо, шли прямо к ней.

Она виновато взглянула на мужа. Он смотрел туда же. Но чудеса, о которых они собирались молиться, уж очень отличались друг от друга. Будь ты хоть четырежды Богородица, а выполнить обе их просьбы одновременно было никак невозможно.

Она смотрела, как ее муж истово крестится, и ждала того момента, пока он кончит бормотать покаянный псалом.

— Пойдем сегодня на всенощную? — предложила она.

— Давай не сегодня. В нижней части деревни есть постоялый двор. Там мы проведем ночь. Я уже не тот юноша, каким был в твоем возрасте; мне нужно отдохнуть и набраться сил перед тем, как мы поползем по Via Sancta[12].

Via Sancta состояла из двухсот тридцати трех ступенек, ведущих с нижней террасы на самый верх, и наиболее ревностные паломники завели обычай восходить по ней на коленях.

Озадаченная Арлетта нахмурилась.

— Петронилла, помнится, говорила, что паломники побогаче могут остановиться в аббатском дворце.

Граф только фыркнул.

— Должно быть, эта расфуфыренная дура тоже надеялась расположиться там. Но дворец слишком высоко, — он показал пальцем в небо. Мать Господа нашего спала в хлеву, и там же родила свое чадо. Жена моего племянника не развалится, если проведет одну ночку на постоялом дворе.

Граф Этьен Фавелл и его жена, проехав через Porte Basse[13], оказались на запруженной повозками улице Ля Ру де ля Короннери, где их тотчас же окружили люди, наперебой предлагающие свои услуги. Граф обычно высылал вперед сэра Гвионна или сэра Жилля, чтобы те распорядились относительно помещения для ночлега, но в этот раз они отстали из-за скандала с торговцем неосвященными эмблемками, и граф Этьен решил сам договориться насчет ночлега.

— Вы направляетесь в Святой Город, господин? — спросил какой-то парень, по виду, похоже, конюх, с редкими волосами цвета имбиря, острыми голубыми глазами и большими оттопыренными ушами. Как и торговцы медальонами в палаточном городке, здешние обитатели, не разбирая титулов и званий, обращались к каждому проезжающему «мой господин».

— Завтра, — резко ответил граф.

В глазах парня вспыхнула заинтересованность.

— Вам надо где-то поставить на ночь вашего скакуна, господин?

Вмешался второй, горбун с кудрявой черной шевелюрой и красивым, с тонкими чертами, лицом:

— Возможно, вы ищете, где переночевать, отдохнуть, поужинать?

— Сегодня я пощусь, — услышали они в ответ. — Но жена поужинает.

Смущенная такой заботой, Арлетта искоса поглядела на своего супруга. Он одарил ее еще одной милой улыбкой. Она была готова сквозь скалу провалиться от снедающего ее чувства стыда.

Горбун отвесил поклон — дело нелегкое для человека, носящего на спине такое украшение.

— Конечно, конечно, господин мой. Вы хотите выспаться, или собираетесь бодрствовать?

— Мы должны как следует отдохнуть. — Граф Этьен смерил горбуна взглядом.

— Не угодно будет вам завернуть в один из наших постоялых дворов? — Горбун указал жестом на вывеску неподалеку.

— Да-да, господин, здесь все останавливаются. Он называется L’Ange d’Or[14], — подхватил лопоухий парень.

Граф скользнул взглядом по желтому ангелу на вывеске, установленной перпендикулярно фасаду дома.

«Золотой Ангел» располагался в одной из немногих каменных построек на нижних ярусах. В приземистом домике было два этажа. Черепица на крыше в основном была новая, темно-красного цвета. Старых, выцветших от времени и непогоды плиток, затянутых подушками темноватого мха и светло-зеленого лишайника, было совсем немного. Видимо, хозяин постоянно заботился о поддержании своего владения в относительном порядке.

Водосточный желоб отводил дождевую воду с крыши в канаву, которая была перекрыта деревянным настилом — большая редкость в те времена. Дверь трактира была покрашена в тот же ярко-желтый цвет, что и ангел на вывеске; по одну сторону входа стоял небольшой горшочек с розмарином, по другую — с лавровишней. Как всегда, перед входом прямо на проезжей части громоздилась гора костей и всяческих отбросов. В ней рылись, распугивая полчища мух, черного цвета дворняжка и двое подросших котят.

Окончив придирчивый осмотр «Ангела», граф Этьен повернулся к зазывалам. Их одежда выглядела довольно-таки чистой и не очень ветхой.

Глазки горбуна поблескивали, из чего Арлетта заключила, что он был доволен вниманием, уделенным графом его персоне и его заведению.

— Ну, что скажете, господин? У нас лучшая таверна в городе. Вход в конюшни с заднего двора.

— А конюшни кто-нибудь охраняет? — Лошади графа стоили целого состояния, и Этьен не хотел распрощаться с ним за здорово живешь.

— Конечно, благородный господин. Только у нас ваши лошади будут в безопасности.

— У вас есть отдельные спальни?

— Только одна, господин. Как раз сегодня она свободна.

— А кровать в ней есть?

Карлик гордо выпрямился, насколько позволял его огромный горб.

— Вы нас обижаете, господин. Конечно, есть!

Граф бросил поводья конюху и спешился.

— Ладно, остановимся здесь. Но со мной еще несколько человек. А вот и они, въезжают через Низкие Ворота. Жаль, что спальня только одна. Ну ничего, переночуют в гостиничном зале. — Граф подмигнул Арлетте и язвительно добавил: — Это очень порадует леди Петрониллу.

Арлетта поднесла руку к лицу, чтобы скрыть улыбку, и последовала за супругом.

Наверху, в спаленке с низким потолком, граф бросил плащ и шляпу на постель и взял жену за руку.

— Знаешь, милочка, — произнес он, — я очень раскаиваюсь, что так дурно обходился с тобой в первые недели нашего брака. Сам не понимаю, что на меня нашло. Должно быть, я был одержим целым полчищем бесов. Ты готова простить меня?

— Да.

— Это больше не повторится. Даю тебе обещание, — продолжил он.

Арлетта не знала, что ответить. Конечно, намного легче жить, не испытывая постоянного страха, что муж будет истязать ее ночью. Но он еще не знает, что она беременна, и от кого. Граф не бил ее уже несколько месяцев, и они почти не вспоминали о его былой жестокости. Но ужас перед тем, что он в любой момент снова пустит в ход плеть и кулаки, отравлял Арлетте существование. Может быть, именно под влиянием этого страха она оказалась бессильна противостоять чарам обольстителя Гвионна.

Наконец она сказала:

— Благодарю вас, господин.

Граф Этьен ласково улыбнулся.

— Завтра, когда мы пойдем в часовню, я буду молиться, чтобы ты понесла от меня. Святая Дева не услышит меня, если ты будешь ходить избитая и в ожогах.

— Я тоже буду молиться, супруг мой.

Вот, значит, о чем заботился старый граф, принося ей свои извинения. Не чувство вины заставило садиста просить прощения у своей жертвы. Выгода, всегда только выгода. Тем лучше, ее не будет мучить совесть.

Граф Этьен поднял руку жены к губам и поцеловал ее пальчики.

— С завтрашнего дня наша жизнь переменится, — пообещал он.

Петронилла, в кровь искусанная блохами в общем зале, проснулась ни свет ни заря. С остервенением расчесывая укусы на руках, она попробовала устроиться поудобнее, однако соломенный матрас был жестким и весь в бугорках от комков слежавшейся соломы, и, должно быть, мышиных гнезд. Все равно что спать на стерне, покуда отава еще не выросла.

Прошлой ночью граф Франсуа постился, и Петронилле пришлось поломать себе голову, чтобы придумать, как споить ему положенную дозу ивового экстракта. Едва ли он полезет к жене во время святого паломничества, но на всякий случай Петронилла вечером отнесла графу в спальню жбанчик приправленного травами и ивой любимого им вина. Она надеялась, что Этьен опорожнил его.

Рядом с ней похрапывал Луи. Как только ему удавалось спать среди такого обилия блох? Позавидовать можно.

Она думала о своих мальчуганах, по которым уже начала скучать; ей очень хотелось увидеть их, узнать, что у них все хорошо. Скоро, скоро они уже смогут встретиться все вместе, надо подождать только двое суток, от силы трое. Если бы не приходилось заботиться о питье господина графа и проследить за его женой, разве уехала бы она от своих-то детей на поклонение каким-то сухим костям? Чем скорее граф закончит это паломничество, тем лучше.

Опять почувствовав зуд от укуса, теперь уже на бедре, Петронилла вздохнула и вновь принялась чесаться.

Единственная радость, которую она ожидала от наступающего дня, это удовольствие понаблюдать, как граф и графиня со стертыми в кровь коленями будут карабкаться по ступенькам в одних сорочках. Петронилла слышала, что самые фанатичные из верующих навешивали себе на шеи толстенные цепи, символизирующие тяжесть совершенных грехов, но вряд ли любовь господина графа к Господу Богу зайдет столь далеко. Жаль, конечно, однако созерцать графа с Арлеттой в одних тоненьких рубашонках на пронзительном апрельском ветру — это уже кое-что. Даже если Этьен настоит, чтобы они с Луи тоже ползли наверх, умоляя Бога о зачатии сына, она все равно получит удовольствие. Это хоть немного вознаградит ее за ночь, проведенную среди блох во второсортной таверне.

Оставшиеся в Ля Фортресс Анна и Бартелеми потихоньку беседовали, укрывшись от посторонних взглядов в уголке зала.

— Анна, не делай глупостей. Подожди, пока он вернется, — увещевал ее Бартелеми мягким голосом.

Анна высыпала содержимое своего кошелька на ладонь, тщательно пересчитала и положила обратно.

— Нет. Я и так сколько лет ждала.

— Но он твой муж. Перед Богом и людьми, — прошептал менестрель. — Подумай о своем сыне. Это и его сын тоже.

— О нем-то я как раз и думаю. Что это за жизнь для него: считать, что его родной отец — это ты, в то время как его настоящий кровный отец только и делает, что увивается вокруг этой проклятой графини, словно пчела возле горшка с медом?

— Но Анна…

— Я достаточно терпела от него оскорблений. Я была слепа. Слепая на оба глаза — ради него я прошагала с ребенком пол-Франции. Если бы он любил меня, то сам давно вернулся. Но… — ее голос прервался, затем снова окреп: — Я так хотела, чтобы он любил меня, и не видела очевидных вещей, даже когда он смотрел мне прямо в лицо, глаза в глаза.

— А что, если он и в самом деле любит тебя?

Анна скатала запасной плащ и, перевязав его тесемкой, засунула в мешок.

— Любит? Да знает ли он вообще, что такое любовь? Он холоден, Бартелеми, холоден как ледышка, как булыжник. А если он и любит кого, так это самого себя.

Она подхватила тунику и штанишки Жана, и откуда-то выкатилась лошадка из черного дерева, которую Гвионн вырезал для мальчика. Как положено, в первые же месяцы она потеряла половину своего хвоста, но до сих пор оставалась любимой игрушкой сына. Анна смотрела на нее какое-то время, а затем резким движением ухватила ее за холку и засунула в торбу, поверх сменного платья. Она с озлоблением в беспорядке совала туда же одежду свою и сынишки, уминала кулаком, совала еще. Готово, можно завязывать…

Бартелеми с сочувствием наблюдал за ней. Сколько же времени пройдет, пока черная пелена не спадет с глаз Анны? А что, если много-много лет, возможно, целую жизнь? Он сам уже давно любил ее, но решил тихо и спокойно ждать своего дня. Он долго ждал момента, когда она будет готова выслушать его признание в любви, но видел, что пока еще не время. Пусть ее раны немного заживут.

— Как же ты пойдешь — налегке, одна-одинешенька? — поинтересовался он. — И куда направишься?

— Назад в Кермарию. Меня там примут. И Жана тоже.

Бартелеми кивнул, нагнулся и принялся копаться в своих собственных пожитках.

Анна уставилась на него.

— Бартелеми!

— Чего тебе?

— Что ты делаешь?

Он поднял голову.

— Готовлюсь в путь, разве не видишь? Не думаешь же ты, что я отпущу вас одних в такую длинную и опасную дорогу?

Карие глаза Анны наполнились слезами.

— Но, милый мой, тебе и тут совсем неплохо. Хорошее место, сытно, тепло. Почти как дома. Зачем тебе уходить отсюда?

Улыбка показалась на устах музыканта.

— Анна, я ведь словно перекати-поле. У меня нет места, к которому я был бы привязан.

— О, Бартелеми! — она растроганно вздохнула, и он увидел, что по ее щеке катится слеза. — Дорогой мой друг…

Стоя на коленях, Анна обняла его за шею и потрепала за волосы.

Осторожно расцепив ее руки, певец освободился из объятий. Он не хотел, чтобы его называли дорогим другом. Он хотел стать ее любимым мужем.

— Иди отыщи своего сынишку, а я тем временем закончу собирать вещи. Жан вертелся на конюшне, когда я в последний раз видел его.

После легкого завтрака, в котором не участвовали ни граф, ни графиня, все пилигримы собрались на улице Ля Ру де ля Короннери.

Петронилла старалась спрятать улыбку. Как она и предвидела, граф нацепил на себя длинную льняную рубаху, которая доходила ему почти до колен. Его ноги были голыми: тощие, словно веретена, икры, сетка расходящихся во все стороны вен под кожей, узловатые старческие колени.

Сегодня ей предстояло развлечение. В предвкушении удовольствия, Петронилла повернулась к графине, ожидая увидеть, как забавно та будет выглядеть в простой тунике.

— Доброе утро, госпожа.

— И тебе доброе утро, леди Петронилла.

На графине был надет светло-розовый хитон, обычно носимый под халатом; рыжие волосы распущены по плечам, словно у невесты. Она выглядела свежо, молодо и потрясающе невинно. Лилия полей с каплями росы на лепестках. Петронилла вспомнила те истязания, которые она лично наблюдала через щелку в двери господской опочивальни, и поразилась. Гвионн буквально пожирал графиню глазами, но он единственный. Сэр Жилль — человек холодный и расчетливый, покраснел и отвел взгляд, когда графиня сказала ему «доброе утро». Улыбка Петрониллы погасла, а с нею и предвкушение наслаждения. Мало того — проходивший мимо подмастерье-пекарь, тащивший лоток свежевыпеченных булок, взглянув на Арлетту, присвистнул, и чуть было не выронил свою ароматную ношу, добавив соли на раны Петрониллы.

— Пойдем, дорогая. — Граф взял ладонь жены в свою руку, и они вышли.

Все утро продолжалось восхождение графа и его супруги к часовне Девы. Они продвигались вперед очень медленно, так как граф взял себе за правило на каждой ступеньке бормотать по псалму. «Хорошо еще, что хоть дождя нет», — думала Петронилла, озирая голубое небо.

Они миновали отметку половины пути, а затем площадку с кельями отшельников, и наконец приблизились к месту, где продавали освященные эмблемки, la Place des Senhals. Здесь Петронилла шепотом объявила мужу, что устала стоять на ногах. За мелкую монетку кто-нибудь из продавцов, конечно, даст ей посидеть и отдохнуть на стульчике в тени.

— Мы можем не ждать остальных. Давай побыстрее поднимемся наверх и произнесем наши молитвы, — убеждал ее Луи. — Совсем не обязательно держаться рядом с дядюшкой.

— Одну минуточку, — отвечала Петронилла, внимание которой было приковано к сидящему под навесом ремесленнику, заливающему расплавленное олово в ромбовидные формочки.

— Ах вот как это делается! — заинтересованно воскликнула она. — Я-то думала, что их просто штампуют.

— Только самые дешевые, — ответил мастер. — Но те, которые освящает сам аббат, отливают, а потом зачищают.

От плавильной печи исходил такой жар, что снаружи было намного прохладнее, чем внутри. Петронилла зевнула и обмахнула лицо влажной ладонью. В желудке у нее бурчало, и она с тоской мечтала об обеде.

— Из чего вы их делаете? — спросила она.

— Золото, серебро, олово, свинец. — Широкая улыбка озарила лицо ремесленника. — На всякий кошелек, госпожа.

— Я хочу золотую, — решила Петронилла. — Луи!

Луи тоже вошел под навес мастерской.

— Ну-ка, выдай мне монетку. Мне хочется привезти домой на память одну медальку вот этого мастера.

Владелец мастерской, извиняясь, сложил руки перед грудью.

— Очень жаль, благородная госпожа, но не могу уважить вашу просьбу. Я не имею возможности продать вам ни одного медальона.

Она в изумлении подняла брови.

— Почему?

— По установленным правилам я должен сдавать все свои изделия монахам в Тулле, — начал объяснять мастер. — Мне не дозволяется самому торговать ими. Вот когда вы дойдете до самого верха, исповедуетесь перед статуей патронессы и левит объявит вас чистой, вот тогда вы и выберите себе senhal.

Петронилла встала.

— Все ясно. Значит, ты отказываешься продать мне даже одну?

— Не могу, госпожа. У меня отберут лицензию.

— Что за глупости?

— Это все из-за свары с аббатом из Марсильяка. Они тоже шлепают медальоны. Только у них, — мастер скривился в презрении, — дешевая штамповка. А наши — настоящие.

— И единственный способ получить такую штучку — это проползти всю Via Sancta на коленях?

— Это так, госпожа.

— Впервые в жизни вижу такие дурацкие правила, — сердито заявила Петронилла и важно выплыла из-под навеса.

В тесной прокопченной часовне Девы, стиснутая среди толпы истекающих потом возбужденных пилигримов, Арлетта во все глаза смотрела на изящную статую орехового дерева на алтаре и молилась так истово, словно ее жизнь зависела от этой молитвы. За ее жизнь гроша ломаного не дадут, если граф узнает о ее беременности.

Деревянная статуя должна отнестись к ее мольбам с большим вниманием, чем к молитвам ее супруга. У Арлетты не было столько денег, сколько у графа, она не могла внести в монастырскую казну такого весомого вклада, как он. Но она хорошо помнила притчу о лепте вдовицы. Уж если сам основатель христианства оценил вклад бедной женщины выше, чем богатые приношения зажиточных иудеев, то, конечно, его матушка отнесется к бедной страдалице с участием и поможет ей.

— Каюсь, я согрешила, о Пречистая Дева! — чуть слышно лепетала графиня, едва отдышавшись после мучительного подъема. — Но пожалуйста, помоги мне. Ведь ты сама не без греха, сама знаешь, до чего могут довести мужчины… Гвионн Леклерк был столь мил, столь нежен со мною. Он был моим другом. Сделай так, чтобы я не забеременела, но это только пока, со временем я сама попрошу тебя об обратном. Пошли мне мои месячные. Мне очень нежелательно иметь ребенка от Гвионна. Пожалуйста, отнесись ко мне с сочувствием. Отверзи мне путь счастия…

Множество резных деревянных изваяний свисало на веревках с потолка — приношения благодарных матросов, которые посчитали, что спаслись от гибели на море благодаря вмешательству Пречистой Девы. По залу разгуливал ветерок, проникающий в приоткрытую дубовую дверь, украшенную заклепками. От его дуновения изваяния раскачивались, словно тела повешенных, убеждая легковерных пилигримов в сверхъестественных способностях церковного колокола и вырезанной из дерева женщины на алтаре.

На Арлетту тоже произвели впечатление эти массивные деревянные фигуры, готовые того и гляди свалиться кому-нибудь на голову; в ее измученное сознание прокрался тоненький лучик надежды. По самой ей непонятной причине вдруг появилась уверенность, что ее постыдная тайна так и останется тайной между нею, Гвионном и вот этой деревянной Девой, надежно укрытая от жестокого Бога и от прочих людей.

Слева от Арлетты на коленях стояла женщина средних лет, седые волосы ее уже начали редеть. Черты ее лица были рыхлым, расплывчатыми, изо рта отвратительно пахло. Она вползла в часовню вслед за Арлеттой и теперь облегчала грешную душу в молитвах, всхлипах и вздохах, пожирая глазами ореховую статую и бессознательно дергая кривыми пальцами Арлетту за полу хитона. Арлетта почувствовала облегчение, когда ангельский колокол прозвонил полдень и ее отвратительная соседка отползла куда-то в сторону.

— Святая Дева, благодати исполненная…[15]

В толпе пилигримов Арлетта перебирала свои четки, повторяя вслед за священником распеваемые им молитвы.

Рыхлая физиономия снова мелькнула среди круговерти лиц.

Арлетта отвернулась, стараясь сосредоточиться на словах молитвы.

— И благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего…

Священник повернулся к алтарю, подхватил кропило и начал разбрызгивать святую воду на макушки тех паломников, которые были поближе к престолу. Несколько капель упало на графа и на Арлетту.

Бормоча молитву по второму разу, священник двинулся по проходу к дверям, и снова алмазные капельки, слетая с кропила, орошали головы немногих счастливцев в передних рядах. Когда плошка с водой опустела, служитель Божий повернулся к алтарю и утвердил кропило на место.

Никогда еще в своей жизни Арлетта не молилась так истово.

Граф собирался провести вторую ночь паломничества во дворце аббата в Рокамадуре. После того как граф и Арлетта получили свои senhals от священника в Ротонде, они направились прямиком ко дворцу, чтобы там омыться и переодеться, Пост графа окончился, и они были приглашены к аббату на обед, назначенный ближе к вечеру.

Если не принимать во внимание роскошное убранство личных покоев князя церкви, с шелковыми коврами на полах и стенах, с начищенной серебряной посудой, выставленной на всеобщее обозрение в горках, дворец выглядел внутри значительно проще, чем другие подобные сооружения. Комнаты были обставлены просто, но со вкусом, вымощенные плиткой полы чисто подметены. Во всех помещениях, включая длинные прохладные коридоры, царила атмосфера глубочайшего спокойствия. Обутые в сандалии монахи бесшумно скользили по коридорам и проходам, пряча свои бритые головы под грубой тканью капюшонов; руки они держали засунутыми в рукава ряс. За толстыми дубовыми дверями слышался отдаленный перезвон колоколов.

Как только большая дверь портала затворилась за их спинами, отрезав графа и его команду от крика и гама Церковного Города, до отказа набитого вопящими и потрясающими ржавыми цепями безумцами, Арлетте показалось, что они вступили в другой мир.

Мужчинам и женщинам, даже находящимся в супружестве, в аббатском дворце отвели место для ночлега в разных помещениях, чтобы они, напостившись, не осквернили гостеприимный кров отвратительным грехом. К радости графини, ее поместили в одной комнате с Клеменсией.

— О, Клеменсия, как славно, что мы с тобою снова вместе, — сказала Арлетта, вымывшись и натянув на себя поверх нижнего белья замызганную паломничью робу. — С тех пор как мы с тобою повыходили замуж, у нас все как-то не выпадает времени поболтать.

Та приветливо улыбнулась и прижала подругу к груди.

— Да, я тоже скучала по тебе. Мне так много хочется рассказать, моя госпожа. Я так беспокоилась о тебе после свадьбы. Ведь ты выглядела такой грустной и одинокой. И, кроме того, мне казалось, что ты не очень-то расположена к общению с кем-либо.

— Что было, то было, — вздохнула графиня. — Я действительно была глубоко несчастна. Были… скажем так… сложности с графом.

— Так чего же ты сразу ко мне не пришла? — удивилась добрая Клеменсия. — Выговорилась бы хорошенько, и гора с плеч.

— Тогда это было невозможно.

— Что, больше не доверяешь лучшей подруге? — слегка обиделась Клеменсия.

— Не будь дурочкой, милая. Конечно, я доверяю тебе. Но если бы ночью я побежала к тебе и начала плакаться, что сожалею о своем браке с графом, это выглядело бы весьма нелепо. После стольких лет сидения в башне — и такое начало супружеской жизни. — Арлетта улыбнулась. — Ну, теперь ты понимаешь меня?

— Кажется, понимаю. Но все равно ты могла придти ко мне, не обязательно ночью, и я, видит Бог, не посмеялась бы над твоими бедами.

— Ну конечно. Ведь ты моя верная подруга. — Арлетта посмотрела в честные голубые глаза Клеменсии, и пожелала, чтобы у нее хватило мужества выложить Клеменсии свои затруднения.

— А теперь твои сложности с графом подошли к концу? — поинтересовалась Клеменсия.

Арлетта думала о своей связи с Гвионном Леклерком, которой, ради блага их обоих, нужно положить конец.

Она думала о ребенке, которого носила. Такую безотцовщину у них на родине звали кукушкиными детками. Нельзя же прятать это бесконечно… Не забыла она и о графе Этьене, который дал клятву не обижать ее; но ее супруг пока еще не знал, что у него на голове красовались длинные, развесистые рога.

— У нас с графом теперь все наладилось… почти, — сказала она, внутренне холодея. Рано или поздно придется сказать про ребенка. Покуда ее живот был плоским, как днище лодки, но долго ли он таким останется? Пусть уж Клеменсия первая узнает.

— Почти? — переспросила та, и Арлетта поняла, что лучше уж все рассказать сразу. Они столько прожили вместе, что обмануть подругу было трудно.

— Да, милая моя, проблемы есть, и очень серьезные. Готова выслушать меня?

Клеменсия бросилась на постель.

— У нас впереди вся ночь.

Где-то в недрах дворца хлопнула дверь, а затем настала тишина. Затишье перед бурей. Арлетте казалось, что у стен выросли уши, что мирная атмосфера аббатского пристанища наполнилась шпионами и соглядатаями. Тишина, что столь успокаивающе подействовала на нее в момент, когда она переступила порог этого здания, теперь тяжким грузом давила ей на грудь.

Арлетта взяла подругу за руку.

— Сколько осталось времени до обеда?

— Чуть больше часа. А почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется, здесь душно. Пойдем прогуляемся. Поговорим по дороге.

Девушки пересекли площадь святого Амадура и вступили в мрачную галерею, скорее даже туннель, который проходил под базиликой спасителя. Галерея вела к террасе, нависающей над каньоном реки Альзу. По утесам вилась извилистая тропка, уходя вверх.

— Она ведет на самую вершину? — поинтересовалась Арлетта.

— Точно, я там уже была, пока вы молились в церкви. Оттуда прекрасно видно всю долину, и когда ты смотришь на Святой Город, чувствуешь себя птицей. Должно быть, это прекрасно — уметь летать.

Арлетта решительно ступила на тропу.

— Мне бы хотелось тоже побывать там.

После нескольких минут крутого подъема они дошли до верха и оказались на большой плоской площадке. Там было тесно от народа — паломники вперемешку с местными горожанами, — и все они смеялись и шутили, словно Великий пост уже кончился и наступила Пасха.

Арлетта нахмурилась.

— Я думала, мы тут будем одни.

— Да и я тоже… Ой, смотри-ка! Танцующий медведь!

Арлетта поглядела, куда указывала подруга, и увидела не одного, а сразу трех пляшущих животных. У двух шерсть была темно-коричневой, лоснящейся от солнышка, у третьего — цвета липового меда. На всех были надеты ошейники и намордники. Скорее медвежата, чем медведи; крупный мастиф в хозяйстве ее отца был поболее.

Приземистый человечек в светло-зеленой куртке, широких мешковатых штанах и войлочной широкополой шляпе, надвинутой по самые брови, не очень умело играл на арфе. Судя по всему, представление только начиналось, ибо люди стекались со всех сторон поглазеть на дрессировщика и его мохнатых питомцев.

Толпа вокруг медведей росла, как на дрожжах, и Арлетта предпочла держаться на заднем плане, с любопытством осматриваясь по сторонам.

По склону скалы Рокамадур, цепляясь корнями за трещины и расселины, росли березы и буки, кое-где даже искривленные дубки. Рядом с площадкой деревья вырубили, расширив ее до таких размеров, чтобы здесь можно было проводить народные гуляния, на одно из которых и попали девушки.

Молодая графиня оторвалась от созерцания медвежьих трюков и подошла поближе к краю. Низенькая ограда, не выше ее колен, отделяла площадку от уходящего вниз склона. На скальных уступах виднелись небольшие дозорные башенки, в ближайшей из которых были вполне различимы двое вооруженных воинов. Она перегнулась через ограду.

— Осторожно, Арлетта, — испугалась подруга.

Скала нисходила в долину столь отвесно, что у девушки закружилась голова, как после стакана крепкого вина. Она села на парапет, придерживаясь за камни обеими руками.

Толпа вокруг медвежатников начала хлопать в ладоши и подпевать дудкам и свирелям. Загавкал приблудный пес.

Зачарованная зрелищем, Арлетта легла на парапет грудью. Под ними, словно на ладони, расстилался Святой Город. В центре его была большая площадь, вокруг которой стояли часовни и церкви с ротондами. Несколько часовенок не были видны из-за скального выступа, заслоняющего обзор наблюдателю. Еще одна площадка, справа, очевидно, то место, где ремесленники торговали сувенирами. На таком расстоянии крыши мастерских казались скорлупками.

— Ты права, Клеменсия. Летишь, словно птица. Там, в облаках, я вижу ангела.

Клеменсия шагнула вперед и осторожно присела рядом с подругой.

— Счастлива ты, если видишь; я вот не вижу. Мне кажется, что это просто крыша домика, выкрашенная в желтый цвет. Ангел будет немножко правее. Посмотри, вон там виднеется река. Тебе тут нравится?

— Очень.

Аплодисменты и топот все убыстрялись, заглушая бреньканье арфы. С ускорением темпа пес загавкал более ожесточенно, а толпа вокруг медведей, взявшись за руки, пошла хороводом в одном направлении, затем остановилась, постояла, и двинулась обратно — словно маятник часов, раскачивающийся то туда, то сюда. Кто-то пронзительно засвистел.

Стражи в башенке, прислонив свои копья к стене, тоже смотрели на представление.

— Арлетта?

— Да?

— Что ты хотела мне сказать там, во дворце?

Арлетта, набрав полные легкие воздуха, оглянулась, чтобы удостовериться, что поблизости нет знакомых лиц. Все были заняты приплясыванием вокруг медведей, за исключением, разве что, парочки пилигримов, которые проталкивались локтями сквозь толпу, направляясь к дальнему краю площадки.

— Клеменсия, тут дело очень серьезное, — начала графиня, но замолчала, видя, что подруга ее не слушает. Та не отрывала глаз от двоих паломников.

Проследив за ее взором, Арлетта похолодела.

Даже со спины она без труда узнала их, несмотря на серые покаянные балахоны.

Это были граф Этьен и леди Петронилла. Держа своего спутника за руку, она подвела его к парапету. Как и Арлетта с Клеменсией, они не удержались и заглянули вниз. Глубина ущелья заставила содрогнуться и их. Петронилла отпустила руку графа, и они уселись на край парапета отдохнуть.

Арлетта вздохнула. Придется немного повременить — она не могла исповедоваться подруге в то время, когда ее муж сидел на отдалении какой-то сотни ярдов от них. Она совсем было настроилась рассказать все Клеменсии, но присутствие мужа выбило ее из колеи. Ей было очень любопытно, почему он здесь, на этой скоморошьей забаве, а не на приеме у аббата.

Следуя за медведями, пританцовывающая толпа переместилась к краю площадки и остановилась у самого обрыва, заслонив Этьена и Петрониллу. Кто-то заулюлюкал, и хоровод двинулся в обратном направлении.

Как только толпа отхлынула, девушки снова увидели графа и его спутницу.

В следующее мгновение произошло такое, во что ни Арлетта, ни Клеменсия ни за что бы не поверили, если бы не увидели это собственными глазами.

Леди Петронилла, метнув быстрый взгляд на веселящуюся толпу, резко повернулась к графу и изо всей силы толкнула его в грудь, так что тот, неуклюже взмахнув руками, перекувырнулся через барьер и низвергнулся в пропасть. Последний раз Арлетта видела своего супруга: вытянутыми вперед руками он судорожно пытался схватиться за что-нибудь, но находил только воздух. Его вопль был самым ужасным звуком, какой она когда-либо слышала за двадцать три года своей жизни.