Прочитайте онлайн Холодная весна | Глава двадцатая

Читать книгу Холодная весна
3718+2982
  • Автор:
  • Перевёл: А. Ю. Москвин
  • Язык: ru

Глава двадцатая

Этой ночью Петронилла почти не спала. Ей не давало покоя отнюдь не сочувствие к Арлетте из-за жестокого обращения с нею графа. Ворочаясь с боку на бок в одной из комнат для гостей, она больше всего опасалась, что у молодоженов может родиться ребенок.

— Не хватило, — все повторяла она, вздыхая и моля небо, чтобы Этьен не овладел своей женой вторично, покуда она не приготовит и не споит ему другое, более сильное зелье. — Надо было и в первый раз дать ему побольше, но уж теперь-то я обязательно удвою объем и посмотрю, как это подействует.

Петронилла и Луи были приглашены в Ля Фортресс всего на неделю, а затем у них намечалась поездка в Ля Рок-Гажеак. Хватит ли Петронилле этого времени, чтобы установить, какую дозу надо графу, чтобы он оказался бессилен овладеть своею молодой женой? С одной стороны, когда она покупала снадобья у уже известной нам знахарки, та предупредила ее, что разные люди по-разному реагируют на одно и то же лекарство. Наверное, если так обстояло дело с лекарствами, то же самое было и с ядами.

Как только слово «яд» пришло Петронилле на ум, по ее спине пробежал неприятный холодок. Она собиралась не отравить графа, а всего лишь только отнять у него возможность овладеть молодой супругой. На полочке в доме ведьмы она видела и более сильные лекарства, однако решила, что не будет прибегать к чересчур сильным средствам. Настоящие яды могли повлечь за собой массу неприятных последствий. Допустим, при осмотре мертвого тела определят факт отравления. Нет, отрава была делом слишком рискованным. Однако почему бы ей не попробовать травку, которая обычно считалась безвредной? И ее всегда использовали коновалы для лечения вздутия живота у скота. Мало кто знал, что в больших количествах она могла сделать мужчину бессильным. Так намного вернее и безопаснее. Граф был человеком пожилым, все равно ему скоро умирать. Ей не придется долго «пользовать» его. Дело представлялось верным.

Петронилла надеялась, что, Этьен, даже имея с женой интимную близость хоть десять раз за ночь, все равно не сможет зачать ребенка. Однако стопроцентной уверенности у нее не было. Все прежние жены графа оставались бездетными, хоть тогда Петронилла не вмешивалась. Первая из них к тому времени, когда они познакомились с Луи, была давно мертва. И в отношения Этьена со второй супругой, Клодиной, Петронилла не вмешивалась. Сама недавно замужем, она тогда несколько побаивалась графа — мысль о том, что неплохо бы опоить благодетеля чем-нибудь этаким, впрочем, и тогда приходила ей в голову, так как с самого начала она очень болезненно воспринимала проблемы своего мужа. Но она не рискнула. И детей все равно не было. Должно быть, граф Этьен просто свел в могилу двух первых жен — то, что происходило в первую их с Арлеттой брачную ночь, нельзя было назвать любовью, — и теперь целенаправленно вгонял туда же и третью жену.

Но теперь Петронилла была намного старше и хитрее. У нее было два прекрасных сына — Вильям и Лоренс. Раз Луи отмахивается от этих проблем — что ж, тем лучше. У нее будут развязаны руки. Она сделает своих сыновей похожими на себя, воспитает их такими же честолюбивыми и амбициозными. Ради своих детей она готова поставить на карту все. Это необходимо, ибо кто же еще порадеет об их интересах? Луи, что ли? Петрониллу приводила в ужас одна мысль о том, что в один злополучный день графское семя окрепнет и Арлетта зачнет наследника.

Поэтому нужно было срочно набрать тайком необходимое количество ивовой листвы, чтобы Этьен остался импотентом до конца недели.

Тогда она окажется на одну ступеньку ближе к тому моменту, когда Луи станет графом. В темноте, лежа в постели, она искривила губы. Завтра она удвоит дозу.

На следующий вечер граф Этьен неумеренно хлебнул из бочонка бонэского, что был подарен племянником и его женой на свадьбу.

Когда граф и его жена направились на второй этаж донжона, туда, где располагались семейные апартаменты, Петронилла последовала за ними. Она, пригнувшись, устроилась на лестнице на полпролета ниже. Граф с женой разошлись в смежные комнаты. Этьен позвал пажа. Его зеленые глаза сердито сверкали в желтом свете факелов, вино и усталость исказили черты лица. Он выглядел глубоким стариком.

— Марк! Марк! — звал он настойчиво и сердито. — Черти тебя, что ли, унесли? Вечно путаешься под ногами, когда ты не нужен, а как нужен — не дозовешься.

— Могу я помочь вам, господин? — осведомилась Арлетта, выходя из комнатки на лестницу.

— Вряд ли. Какой от тебя толк по ночам? Марк! Марк!

В эту минуту Марк — длинноногий и нескладный паренек лет двенадцати, с копной темных волос и россыпью веснушек на приплюснутом угловатом лице, примчался, прыгая сразу через три ступеньки.

— К вашим услугам, господин мой!

— Ты приготовил мне горячий напиток из вина и яичных желтков? — сердито спросил граф.

Это питье обычно готовилось на ночь из сладкой медовой сыты, приправленной имбирем и шафраном, с добавлением молотого миндаля.

— Конечно, господин. Греется у огня.

— Ну, тогда ладно. — Граф Этьен посмотрел на жену, как бы отпуская ее на покой. — Доброй ночи, мадам.

— Доброй ночи, мой господин.

Графиня видела, как ее супруг положил руку на плечо слуги, чтобы не упасть, переступая порог, и удалился в свою комнату.

Петронилла отчетливо слышала, как Арлетта облегченно вздохнула, затем повернулась и пошла в отведенный ей покой.

По лестнице следом за женой поднялся Луи.

— Идешь? — сказал он, с улыбкой трогая ее за руку.

— Сейчас, погоди. — Между комнатами графа и графини имелась дверь, и Петронилле очень хотелось знать, будет ли она открыта ночью. Она кивнула в направлении уборной. — Мне нужно кое-куда по делам.

Луи кивнул, выпустил ее руку и пошагал по лестнице один.

— Жду тебя, женушка.

Петронилла на цыпочках подкралась к двери опочивальни и приникла к щели в двери.

Она видела, как паж Марк помогал графу раздеться и подал ему в постель горячий грог. Она слышала, как он кряхтел, вытаскивая свой матрас из-под хозяйской кровати. Затем стало темно, так как задули свечи. Матрас слуги, набитый резаной соломой, зашуршал, как только тот улегся на него. Едва ли граф собирался нанести ночной визит жене в присутствии пажа, храпящего прямо тут же, на полу. Но Петронилла все же хотела удостовериться. Если граф все-таки встанет и пойдет к жене, ей нужно было знать, что у него получится.

Через десять минут из спальни графа раздался храп спящих, и Петронилла отправилась к себе в спальню и легла подле мужа. Луи, по счастью, не очень-то налегал на подаренное им же самим вино. Он пока еще не стал графом, но, благословение небес, не был ни садистом, ни импотентом.

За обедом следующего дня граф пил поменьше, чем намедни, но вино было все из того же заветного бочонка.

Петронилла поняла, что идея поднести в подарок вино была внушена ей свыше. Граф втягивал густую красную жидкость с таким удовольствием, что, наблюдая за ним, она решила — беспокоиться не о чем, им с Луи можно возвращаться домой. Надо было только устроить так, чтобы граф Этьен получал вино из погребка ее отца, а не откуда-либо еще. А она-то со своей стороны позаботится, чтобы поток хмельной отравы не иссякал.

Чтобы определить точную дозировку, она подсчитает количество кубков, которые граф выпивает за один присест. Тогда она подмешает в каждый бочонок точно определенное количество листьев, а о постоянстве потребления позаботится сам граф. И никто ничего не узнает.

А если еще кто-либо хлебнет из хозяйского бочонка? Такое вполне могло случиться, но это так, мелочи. Ну, пусть сэр Вальтер выпьет кубок-другой. Худшее, что может быть, так это то, что леди Клеменсия в одну из ночей немного недополучит в скорости и подъеме. Потерпит, куда денется… Или, скажем, Гвионн пригубит… Эта шлюха, жена арфиста, которая, как утверждали слухи, обслуживала и законного мужа, Бартелеми, и бретонского рыцаря, на одну ночку найдет более теплый прием у рогоносца, чем у любовника. Все это мелочь, пустяки; в этом замке только граф Этьен пил бонэское много и постоянно.

Сообразив, что ей следовало делать, и убедившись во всесторонних преимуществах своего плана, Петронилла могла спать спокойно. Но этой ночью она все-таки решила продолжить слежку.

Когда все прочие разошлись, Петронилла снова отпросилась — все туда же — у мужа, и заняла свой обычный дозор под дверью.

Граф Этьен решил провести ночь с молодой женой. Марка оставили в зале, где он устроился спать на циновке, закутавшись в ветхий плащ.

Петронилла припала к заветной щелочке и напрягла слух, чтобы уловить малейший стук и шорох.

Граф стоял спиной к двери, разглядывая Арлетту.

— Ну, девка? — обратился он к жене. — Чего, дуреха, ждешь? Сегодня придется исполнить супружеские обязанности. Раздевайся.

Как грубо и резко звучал его голос в уединении опочивальни, думала Петронилла, как он был не похож на обычный его голос.

Он забрался в постель и сел в ней. Арлетта все еще расстегивала халат, путаясь в хитросплетениях завязок и застежек. Девушка была испугана, — поняла Петронилла. После такой брачной ночи, какая у нее была, та до смерти боится садиста-мужа. Наблюдательнице стало не по себе. Ей не хотелось снова видеть это. Пришлось вспомнить, что если дело пойдет так и дальше, Луи, или Вильям обязательно станут графами. Эта мысль помогла ей побороть минутную слабость.

Верхнее платье Арлетты упало на пол возле ее ног, за ним последовала и туника. Молодая графиня перешагнула через них, а затем, подняв одежды, сложила их на крышку ларя. Она была молода, стройна, прекрасна, и при всем том тряслась, как березовый листок под ветром.

— Ну-ка, иди сюда, жена. Сними с меня сапожки.

Арлетта прошлепала босыми ногами к постели и, как только она подошла на расстояние вытянутой руки, граф грубо цапнул ее за одну из грудей.

Арлетта издала приглушенный крик.

Этьен усмехнулся, залез рукой ей в волосы и с силой ударил ее лицом себе о коленку. Он все еще был полностью одет. Тут же он запустил потную пятерню жене между ног.

Голова девушки раскачивалась из стороны в сторону, ее лицо, обрамленное рыжими волосами, покраснело от прилива крови. Волосы разметались по щекам, словно язычки пламени. Петронилла увидела пару испуганных голубых глаз и приметила, как Арлетта закусила губы, чтобы не закричать.

— Суха, как щепка, как бревно, — объявил граф после тщательного изучения заветного места. Затем он с силой оттолкнул жену от себя, а когда та упала на пол, с размаху пнул ее сапогом в нежное розовое бедро. — На колени, самка!

— О, господин мой! — Арлетта уже стояла на коленях на персидском ковре возле ложа своего повелителя, ее волосы были откинуты назад. Рыжие волосы, белая холеная кожа, сливового цвета синяк на бедре. — Чего ты хочешь от меня?

Граф Этьен рывком содрал с себя тунику, отбросил на кровать наборный пояс и развязал гульфик. Он взял одну из девичьих рук и засунул ее себе в пах.

— Удовольствуй меня. Пошла, пошла, девка! Я хочу начинить тебя своим семенем. Поласкай моего жеребчика, и он будет объезжать тебя всю ночь!

Арлетта делала все, что могла. Петронилла могла видеть это. Несколько минут графиня пыталась развеселить обвислый член своего благоверного, а ее муж все это время мял и трепал ее груди с такой силой, что Петронилле захотелось отвернуться. Она была рада, что Арлетта не выла, не вопила. Она была рада, что ласкающие потирания молодой жены не могли возбудить опившегося мужа — это означало, что зелье действует. Она теперь знает дозировку.

Наконец граф угрюмо посмотрел на свой вялый конец и богохульно выругался.

— Лижи пастью, подлюка!

На мгновение в опочивальне повисла недоуменная тишина.

— Я не поняла вас, господин.

Муж не торопясь сграбастал сколько убралось в пригоршню рыжих волос и пригнул голову жены вниз.

— Делай, что приказано! Работай язычком.

С испуганным вскриком Арлетта отскочила от постели и встала с колен. Ее взгляд был безумен.

— Нет, нет! Я сделаю многое для вас, муж мой и господин мой, но я не могу сделать это!

Лицо графа потемнело и он в полутьме зашарил вокруг себя в поисках пояса.

Петронилла затаила дыхание.

— Приблизься, красавица…

Длинные рыжие пряди, словно змеи, взметнулись вокруг головы Арлетты, раскачиваясь в такт ее движениям.

Граф Этьен встал на ноги, а его жена, обнаженная, словно младенец, обхватила его пятки.

К счастью для Петрониллы, она не бросилась к двери, так как та не успела бы убраться вовремя. Граф метался по опочивальне с резвостью тридцатилетнего. В один миг он связал руки жены за спиной и швырнул ее, плачущую, на постель.

— Я научу тебя, как не повиноваться мужу, — заорал он, и в его руках появилась плеть для верховой езды. — Ох и научу!

Согнув плеть, он попробовал ее на жесткость и пару раз взмахнул ей.

Петронилла буквально прилипла к двери, не в силах оторваться от такого редкостного зрелища. Арлетта, распростертая на покрывалах, была столь прекрасна, столь беспомощна. Кроме синяка на бедре, ее кожа пока была незапятнанна, как кожица спелого персика.

В воздухе свистнула плеть. На белых девичьих ягодицах вздулась багрово-красная полоса.

В горле у Петрониллы стало горько от желчи. Она не хотела смотреть на истязание, но и оторваться не могла. Приходилось смотреть, в противном случае ее детям грозит жалкое прозябание рядом с роскошью и богатством детей этой девки. Она проглотила комок в горле и утерлась рукавом.

Плеть свистнула еще раз, и еще…

Арлетта стиснула зубы и молчала, и это было очень хорошо. Если бы она кричала, как орут истязаемые еврейки, Петронилла не вынесла бы этого душераздирающего зрелища.

Когда граф отшвырнул плеть и пинком скинул исполосованное тело с кровати, Петронилла на мгновение отвернулась от щели.

Ей было противно, но она победила. Как бы ни лупцевал жену граф, как бы ни унижал, но он все же не влез на нее. Чего еще надо?

Травка помогала. Если у графини начнутся месячные, что будет доказательством того, что она не зачала от графа в первую ночь, Петронилла могла спокойно ехать в Ля Рок-Гажеак и знать, что со временем все земли графа будут принадлежать ей и ее мужу.

Наступил канун Рождества, а с ним много шума и веселья.

Лаяли и скулили псы, путаясь под ногами, в то время как слуги втаскивали в зал дубовые поленья, которые традиционно сжигали в Святки. Их щеки и носы были красны от мороза. Они натаскали на обуви грязи с улицы, завозив все тростниковые подстилки, но никто и слова не сказал.

Из падуба навертели венков и развесили их на гвоздях по стенам. Длинные плети темно-зеленого, блестящего матовым блеском плюща свивали в толстые гирлянды и развешивали их между больших гобеленов. С выступов стен свисали веточки омелы, которые специально прицепляли к подсвечникам и канделябрам, утыканным тоненькими белыми свечками, использующимися исключительно в главный христианский праздник года.

В галерее для певцов Бартелеми ле Харпур настраивал арфу, а его черноволосая жена Анна разучивала новую альбу — песню утренней зари, которую она должна была исполнить перед всеми после рождественского богослужения.

Горел камин, желтые языки вздымались на ярд и выше, и все же воздух был прохладен, и дыхание работающих тут и там людей поднималось паром к сводам. На огонь водрузили котел пряного вина для подогрева, начистили и подготовили черпаки и кубки; сладкие запахи меда, гвоздики и корицы смешивались с повседневными запахами псины, дыма от горящих дров и немытых человеческих тел.

Был сочельник. Арлетта стояла под лесенкой, показывая, как развесить плющ. На губах у нее была улыбка, в сердце — свинцовая тяжесть. Ее мысли были далеко; она вспоминала трагические перипетии своей жизни.

Сэр Гвионн появился рядом с певцами и заговорил с Анной ле Харпур. Бартелеми не обратил на соперника внимание, даже не глянул на рыцаря. Странно, странно… Рыцарь нагнулся к уху певицы, и даже с такого расстояния Арлетта могла видеть, что щеки Анны порозовели, глаза сделались блестящими, живыми. Такими они никогда не были, когда она говорила со своим законным мужем. Потом сэр Гвионн откланялся и вышел из галереи, но на прощанье фамильярно шлепнул ее по ляжке.

А рохля Бартелеми в это время сосредоточенно настраивал струны своей арфы.

Очень странно. Может быть, Леклерк и девица были любовниками? Знал ли об этом муж?

— Нет, нет, Вероника. — Арлетта строго выговаривала девушке на лестнице, а в мыслях все крутились Гвионн и мадам ле Харпур, и их, видимо, серьезный разговор, невольным свидетелем которого она только что стала. Она хотела знать, какой становится жизнь, если есть тот, кто будет заботиться о тебе, любить тебя, и нет того, кто ненавидит тебя.

— Да не так, Вероника. Привяжи плющ к шесту с багровой лентой. Ну-ка, слезай, я покажу тебе, как нужно было сделать.

Она одернула рукава халата — как хорошо, что они такие длинные и облегающие. Это скрывало следы побоев на руках. Прошлой ночью граф привязал ее к спинке кровати и истязал сильнее обычного. Она не могла ни обороняться, ни убежать от садиста. Ее бедра, груди и живот были покрыты синяками и ожогами. В последнее время граф взял моду бить ее просто ради удовольствия. Он овладел ею только однажды, в брачную ночь, за три месяца до этого, и с тех пор ему очень хотелось повторить свой подвиг. Особенно он озверел, когда у Арлетты начались очередные месячные, и он понял, что после того раза она не понесла. Однако у него ничего не получалось, и граф, чтобы как-то компенсировать бесплодные попытки поднять свою улетучивающуюся потенцию, изобретал все новые истязания.

Только недавно Арлетта осознала, что графская челядь и слуги вряд ли знали обо всем, что творилось в их комнате пыток. Как бы граф ни бушевал, осыпая ее ударами, он никогда не бил ее в лицо или по кистям рук. Он не оставил на ней ни одного следа, который могли бы заметить посторонние. И сама Арлетта пыталась поменьше кричать во время истязаний, регулярно устраиваемых ей мужем. На людях граф Этьен был ласковым заботливым супругом. Знала ли Вероника, как она страдала? Знали ли сэр Жилль, и ее собственный рыцарь, сэр Гвионн?

Арлетта научилась ненавидеть своего супруга.

Жаловаться ли ей на жизнь? А если да, то кому? Кто мог бы помочь? И что бы они сказали? Она представляла, как все будут недоумевать, как она осмеливается быть недовольной тем, ради кого семь долгих лет просидела в холодной башне. Семь лет, и вот результат. Она никогда и не рассчитывала на любовь, ей было достаточно власти. Но у нее так и не появилось власти, только ненависть, только груди и бедра, которые саднило, которые причиняли ей такую боль, что она передвигалась, словно старуха. Она даже не могла позволить себе встать на передвижную лесенку, чтобы самой прицепить веточки плюща к потолку — она, без труда влезавшая на любое дерево в лесу близ Хуэльгастеля.

Арлетта протянула вверх исщипанную руку и перевязала гирлянду пунцовой сатиновой лентой.

— Так это делается, Вероника, — поучающе произнесла она, закручивая ленту большим пышным бантом.

В последнее время граф Этьен начал вдобавок ко всему обзывать ее самыми последними словами во французском языке. Он бранил, пилил, упрекал, укорял ее.

— Так не было ни с одной из двух моих покойных жен, — повторял он каждый раз, когда эрекция не наступала, — по крайней мере, они мне доставляли удовольствие, и у меня были шансы зачать наследника. Но с тобой дело безнадежное, никакой радости, и никакой надежды на сына. Разве что произойдет чудо.

Мысль выйти замуж за Этьена казалась такой многообещающей, когда она только прибыла в его замок. Он был мил и обходителен с нею, непритворно добр. Стал ли граф по-иному относиться к ней с того момента, когда она дерзко бросила ему вызов? Была ли его гордыня настолько велика, что не существовало никаких путей к примирению? Больше всего ей хотелось вернуться назад в прошлое и начать все сначала. Она понимала, что немалая часть вины лежала и на ней тоже. Но неужели чувство оскорбленной мужской гордости настолько ослепило супруга, что он не мог разглядеть своих собственных, и немалых, грехов? Королева Элеанор и прелаты встали на ее сторону, и по этой причине граф был принужден взять ее в жены. Но до того он все же нарушил данное при свидетелях слово. О, если бы можно было вернуться назад и начать все сначала. Если бы…

Погруженная в эти мысли, графиня сама не заметила, как привязала еще одну ленту к жерди. Возврата назад не бывает. Она презирала жестокого мужлана, пусть и носящего графский титул, ибо кто бы ни был прав или виноват в прошлом, делать с нею то, что он проделывал на супружеском ложе каждую ночь, было непростительно. Нет, должен быть кто-то, к кому ей можно было обратиться в ее беде. Должен найтись путь избавления от всех ее бед и тревог.

От мрачных мыслей ее отвлекло случившееся в дверях столпотворение. Приехали леди Петронилла и сэр Луи, которые также получили приглашение прибыть на празднование. Они прихватили с собой своих несносных детей. Петронилла горделиво и властно обнимала мальчиков за плечи. Встретившись с Арлеттой взглядом, она улыбнулась, как бы говоря: «Что, завидуешь? У меня двое сыновей, а у тебя — ни одного».

Арлетта вздохнула и спустилась с лесенки.

Гостья оставила своих несмышленышей у двери и направилась к Арлетте и стоявшей рядом с графиней Веронике. Юбки и намокший от декабрьского дождя плащ Петрониллы волочились по камышам на полу, сдвигая их.

— Милочка моя, — с нарочитой любезностью заворковала жена Луи, обращаясь к хозяйке замка. — Ты должна поберечь себя. Не работать вместе со всякими там слугами, во всяком случае. — Она перешла на шепот, чтобы посторонние не расслышали. — Помни, ты можешь быть беременна.

Арлетте нечего было ответить на злую колкость. Да Петронилла наверняка и не рассчитывала на ответ.

— Рада видеть вас в Ля Фортресс, леди Петронилла, — холодно поприветствовала ее молодая графиня. — Хочется думать, что дорога не слишком вас утомила. Полагаю, вы не откажетесь от кубка подогретого вина; оно прекрасно согреет вас.

В серых, словно морская галька, глазах гостьи загорелся настороженный огонек. Медленно, словно что-то обдумывая, как показалось Арлетте, та стащила с рук длинные перчатки из козлиной кожи, окрашенные в зеленый цвет и опушенные горностаевым мехом. Такой мех редко покупался женам обычных рыцарей, он был слишком дорог и роскошен для них. Как правило, им отделывали одежду принцев и принцесс.

— Да, я бы не отказалась от согревающего душу и тело глотка вина, — призналась Петронилла.

Арлетта провела родственницу к очагу и черпаком на длинной ручке налила ей приправленного пряностями вина, от которого в холодном воздухе шел пар. Кубок был отлит из олова.

— Госпожа моя, что вы подарите супругу на это Рождество? — поинтересовалась Петронилла. — Лично я привезла ему еще одну бочку бонэского, в котором граф души не чает. Замечательное вино!

— Правда? Он будет очень рад. Не далее, чем вчера, виночерпий сообщил, что бонэское почти на исходе. Я даже хотела заказать в городе еще.

Услышав такое, Петронилла всполошилась:

— Нет-нет, этого делать на надо. Я беру на себя обязанность снабжать его этим чудесным напитком, который он так обожает.

— О, Петронилла, мне неудобно злоупотреблять вашей любезностью. В этом нет никакой нужды. Мы достаточно богаты, чтобы заказать его самим.

Петронилла отхлебнула пряного подогретого напитка и передернула плечами.

— Меня это совсем не затруднит. Я получаю его от отца. Я прослушала — так что вы подарите своему супругу на праздник?

— Я нарисовала вид аббатства отцов бенедиктинцев в Сарлате. Он завещал монахам некоторую сумму, чтобы они неотступно молились за спасение его души…

Высокие брови поднялись на самый лоб.

— Как, вы умеете рисовать?

— Само собой. Для основы я выбрала пергамент лучшего сорта. Золотые краски, киноварь и…

— Знаете, ваш муж наверняка задабривает монахов и их Бога, чтобы тот послал ему от вас сына. Да-да, Арлетта, — гнула свою линию гостья, на самом деле нисколько не интересовавшаяся, что там нарисовала на досуге ее собеседница. — Он бы предпочел сына даже самой лучшей миниатюре с изображением аббатства.

Само собой, это было ничто иное, как правда, и ее жестокие слова заставили Арлетту густо покраснеть.

— Лучше не будем говорить об этом, леди Петронилла, — с достоинством ответила графиня.

Петронилла улыбнулась той особенной улыбкой, от которой, отразись она в зеркале, на том наверняка образовалась бы трещина.

— Простите меня, госпожа, мой дурацкий язык завел меня слишком далеко. Пожалуйста, не обижайтесь на меня, глупую, я не хотела сказать вам что-нибудь обидное. Останемся подругами. Ведь скоро Рождество, и нам всем надлежит петь и веселиться.

— Я сама провожу вас в комнату для гостей, — холодно ответила графиня и, пригласив гостью следовать за ней, с высоко поднятой головой вышла из зала.

Хотя Петронилла не сомневалась, что ее зелье действовало, для полноты счастья она хотела видеть результат самолично.

Как и прежде, она оставила своего муженька нежиться на пуховых перинах, устилавших почти весь пол гостиной, и отправилась на разведку к графской опочивальне.

После десяти минут подглядывания в щелку она достаточно насмотрелась. Ее успокоительное работало превосходно. Граф со всей своей мужской гордостью и страстью боролся с ивовыми чарами, но без малейшего результата. Как ни пытался он вогнать себя в азарт, но оставался бессилен. Распяленная лицом вниз на постели, привязанная к столбикам полога запястьями и лодыжками, Арлетта переносила его бессердечное неистовство со стоическим терпением. Глядя на ее тело, беспомощно раскинувшееся среди покрывал, на прыгающего вокруг в гневе и ярости отвратительного голого сатира с зажатым в руке ремнем, Петронилла почувствовала неприятную тяжесть в груди, Ей даже стало жалко бедняжку, как женщине женщину — в конце концов, не Арлетта же была виновата в том, что на нее изливался графский гнев и ненависть. А член ла буник стжеакышным бантом.

Ив это монент ,лиц тойько она подернулась чтобы оду пречь, б плеча ей хпала Ђяжеѻая Ѽужско ряа. Н сеЀдце одгрыгаула

Петед вей с оял ѓвионн иеклерк

— О, П это Р, веди Петронилла, — пюбезнопроизнесмолодой Ѐыцарь, — А слЋшЃ к кой то Јорох.на лестнице, Ну- я н вышел иосмотреЂь, кЂо там нзит я.

К самом деле нвионн ,собсвшиѹся.наверить ннны,вышел иЀовеЀить ,все жи удегаись Ѐ Аго неной нзнт пподругадолжен быѻ оттаваЂься не аметбанто Онычноона сѿала нзале,вместе сБартелеми вмалейьким алм. ТожезаговорЉинов Ђак и нроделжели втдваЂьее за оену генеЁтреѻя.<Быдут послщегв руцаре, Евионн поѻучилв сее раЁпоЀянние еохлтную пвалатиую пветучку л триьенярЃсп гл конда то ол с р Лльч Разили ва внедоѻяон проодал сда в ненм ннны

СаязЌ мижду полодЋми пюдяи не Ѓкула ь от кивлевприметиивыЅ иѷ сѻужелми чеѻядонцев которые подеку ЁѿалачасодаѻекЃ и члышали.,как та н ненм Ђитнь о вситлась баруѶу в бщиствеЕвионн . Но Ѿб этом млушобычноне