Прочитайте онлайн Холодная весна | Глава шестнадцатая

Читать книгу Холодная весна
3718+3255
  • Автор:
  • Перевёл: А. Ю. Москвин

Глава шестнадцатая

В Кермарии занималось утро дня святого Андрея. Оно принесло с собой сильное похолодание.

Камыши и тростники, наполовину вмерзшие в лед, стояли на болотах прямые и хрупкие, не шевелясь от слабого ветерка, который, начиная с ночи, постепенно набирал силу. Затем он превратился в устойчивый холодный ветер с северо-востока, и его леденящее дыхание покрыло все лужицы коркой льда.

Бойкая, как козочка, несмотря на выпирающий живот, Анна легко шагала по узенькой тропке меж топей и трясин с уверенностью той, кто был рожден и вырос на болоте. Она собиралась проверить ловушку на угрей. С тех пор как отец Иан привез ее в Кермарию, она успела узнать здесь каждую пядь земли — ведь это был дом ее Раймонда. Знакомясь с окрестностями, она словно чувствовала близость своего мужа, находящегося в разлуке с ней. Ребенок в ее утробе подрастал, а она все верила в возвращение супруга.

Отец Иан сопроводил ее прямо к хижине Мадалены — постройке более чем скромной и переполненной обитателями. Она стояла в кучке других крестьянских изб, в беспорядке разбросанных вокруг господской усадьбы. Если бы не каменная ограда усадьбы, к которой лепились эти домики, многие из них не простояли бы и дня. В общем, поместье выглядело так, словно в нем похозяйничал злой великан. Анна знала о ночном нападении графа Франсуа на эту деревню — повреждения, нанесенные многим из этих скромных домишек, особенно тем, которым повезло угодить в самую гущу боя, до сих пор не были толком залатаны. В домике Мадалены дверной косяк был разбит ударом топора, и дверь не закрывалась достаточно плотно. Огонь, гулявший по усадьбе, обуглил бревна венцов, прилегавших к ее ограде. Требовалось вмешательство хорошего плотника — нужно было только обтесать почерневшие бревна и заменить местами на новые. Но вместо этого им позволили крошиться и плесневеть, так что в прогал между стеной и венцами, в первые дни после штурма почти незаметный, теперь можно было просунуть голову, что позволяло осеннему ветру, дождю и снегу беспрепятственно проникать в крестьянское жилище. Каменную стену рядом с трещиной покрывал толстый слой зеленого мха. Зимой будет очень холодно.

Теплым летним утром несколько месяцев назад Анна прибыла в Кермарию. Мадалена в это время вкушала свой немудреный завтрак, состоящий из грубого черного хлеба — основной пищи крестьян, и похлебки с острым рыбным запахом, обильно сдобренной луком и репой. Она доедала свой запас овощей на зиму, зная, что скоро вырастут свежий лук, капуста и горох. Рядом с ней за столом был брат Джоэль, живший вместе с сестрою. Специальная коса для тростника стояла прислоненной к вороху скошенных стеблей, и Анна обратила внимание, что они были срезаны несколько месяцев назад и толком не высушены, так как от них сильно разило плесенью.

Узнав обоих обедающих, девушка плотнее сжала свою корзинку с пожитками и приветливо улыбнулась. Брат и сестра ответили холодными и равнодушными взглядами, и ее улыбка погасла. Их одежда теперь была еще более драной, чем в прошлый раз, еще более грязной, а лицо Мадалены совсем исхудало. Лоб ее избороздили новые морщины.

— Мадалена, это Анна, — сказал отец Иан. — Теперь ей нужна ваша помощь.

Крестьянка подняла взгляд от похлебки, испытующе взглянула на живот Анны и заявила:

— Сомневаюсь, смогу ли я помочь, святой отец. — Суровый взгляд переместился на лицо гостьи. — Ты носишь его ребенка?

Прямолинейность Мадалены покоробила Анну, которая залилась краской.

— Да. — Кто был «он», говорить не требовалось.

— Чего же он не женится на тебе?

Румянец на щеках Анны сгустился, но, не желая открывать своей тайны даже знакомым людям, Анна промолчала.

Отец Иан подошел к деревянному столу.

— Он любит ее, и я их соединил перед Господом. Но он уехал на чужбину до того, как узнал о ее состоянии.

Карие глаза Мадалены изучающе смотрели на священника. Анне даже показалась, что в уголках рта на невымытом лице промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку, однако она не была уверена в точности своего наблюдения. Один угол хибары был завален недоплетенными корзинами из лозняка, в одной из которых располагалось утиное гнездо. Там же валялась корзиночка для яиц без ручки и птичья клетка без крыши.

— Раймонд Хереви поехал в Хуэльгастель? — поинтересовался Джоэль.

— Да, — сказал отец Иан. — Он разыскивает родственников.

Мадалена покачала головой и усмехнулась.

— Он их там не найдет.

Забыв обо всем, Анна бросилась расспрашивать ее:

— Почему не найдет? Вам что-то о них известно? Вы же сказали Раймонду, что понятия не имеете, что стряслось с ними.

Мадалена зачерпнула еще ложку теплого варева и, неторопливо пережевывая, пожала плечами.

— Я этого не говорила. Позднее, когда он покинул нас, я виделась с Кларой; в свое время та была служанкой у нашего господина. Она поведала мне, что сестре Раймонда удалось бежать вместе с ребенком. — На мгновение в карих глазах Мадалены мелькнула одобрительная усмешка. — Они улизнули через недостроенный нужник, сделав подкоп, а затем скрылись в лесу. Едва ли Раймонд их отыщет в Хуэльгастеле.

Анна повернулась к отцу Иану и сжала его руку.

— Отче, вы слышите? Его семья счастливо спаслась. Наверное, он еще не знал об этом, отправляясь в Аквитанию. Теперь он может смело возвращаться. Ему нет больше нужды рисковать в замке, если его сестры и братец не в графских подвалах.

— Не говори глупостей, девица, — покачала головой Мадалена. — Разве Раймонд отправился в логово врага только для того, чтобы разузнать судьбу родных? Разрази меня Господь, если он там не ради мести.

— Он скоро вернется, я чувствую, — убежденно произнесла Анна.

Мадалена открыла рот, собираясь что-то возразить, однако, глянув на взволнованную гостью, промолчала. Суровое лицо рубщицы тростника смягчила сочувственная улыбка.

— Что же вы хотите от нас, отче? — спросил Джоэль.

— Присмотрите за нею. Узнав о ребенке, отец Анны в гневе прогнал ее из дома. Я не могу допустить, чтобы она скиталась по дорогам, точно нищенка. Анна любит Раймонда Хереви. Она носит в себе внука Жана Сен-Клера, и по справедливости имеет право переждать невзгоды здесь, в Кермарии. Я знаю, что ты пользуешься уважением односельчан. Если ты примешь ее, остальные последуют твоему примеру. Ты согласна помочь?

— Я не буду обузой, — заявила Анна. — Всю жизнь я проработала в поле.

— У нас в округе немного полей. Мы трудимся на болотах, зарабатывая хлеб насущный.

— Я тоже могу научиться. Я сильна и…

— …И беременна.

Девушка снова зарделась и опустила голову.

— Я буду стараться изо всех сил. — Она подняла голову и посмотрела на хозяйку дома. — Пожалуйста, помоги мне, добрая женщина. Мне больше некуда податься.

Мадалена, опершись локтем о стол, пристроила подбородок на иссеченную тростником ладонь.

— Ты и правда веришь, что Раймонд вернется и возьмет тебя в жены?

— Конечно. Он обещал.

Мадалена вздохнула.

— Хереви всегда были великие мастера поговорить, Анна. Ты не первая девушка, которой он много чего наобещал.

— У нас все совсем иначе, — сказала Анна и сжала губы.

Карие глаза пристально изучали ее.

— Да, — медленно сказала Мадалена, — наверное, так оно и есть. Ты совершила грех прелюбодеяния, но при этом умудрилась привлечь на свою сторону священника, который был свидетелем ваших с Раймондом взаимных клятв. Покроете грех браком, не так ли?

Анна, помня, что дала обет молчания, ничего не ответила.

Отец Иан тоже промолчал, поглаживая рукой нагрудное распятие. Его длинные пальцы ощупывали литую фигурку Христа, словно он искал у него защиты и совета.

Джоэль беспокойно заерзал на лавке.

— Мадалена… — заговорил он предостерегающим тоном.

Сестра не обратила на это никакого внимания.

— Вы не только помолвлены с Раймондом Хереви, вы с ним обручены, не так ли, Анна? — настойчиво продолжала рубщица тростника. — Отец Иан обвенчал вас?

— Пока нет.

— Нет? — Мадалена рассмеялась. — Посмотрела бы ты сейчас на свое лицо в зеркало. Оба вы заняли бы последнее место на конкурсе вралей.

Анна видела, что возражать бесполезно. Мадалена обо всем догадалась.

— Да, вы правы, — призналась она, немного помолчав. — Но он заставил меня поклясться, что наше бракосочетание должно остаться в строжайшей тайне.

Понимая, что дальнейшей ложью можно было только испортить все дело, отец Иан заговорил начистоту.

— Я уверен, что Раймонд только хотел защитить Анну и ее ребенка от этого негодяя де Ронсье. Он уехал на чужбину, ничего не зная о ее состоянии. Все его мысли были сосредоточены на том, что маленький Филипп может томиться в подвалах замка его врага.

— Только не говорите никому, — попросила Анна. — Ради сына вашего покойного господина, обещайте это.

Джоэль и Мадалена обменялись взглядами и кивнули.

— Обещаем, девушка, — ободряюще сказал крестьянин. — Твоя тайна в надежных руках.

— Может Анна остаться здесь? Вы дадите ей крышу над головой?

Скуластое лицо крестьянки осветилось дружелюбной улыбкой.

— Пускай остается. Мы приютим ее.

Джоэль поднялся и, взяв корзинку из рук гостьи, поставил ее у кипы заплесневелого тростника.

— Приветствуем тебя в Кермарии, девушка. Будь уверена, мы-то уж не выставим мать внука Жана Сен-Клера на улицу.

— Благословение небес да пребудет над вашей крышей, — торжественно произнес отец Иан, выходя из дома.

Анне налили большую миску похлебки.

— Она могла бы поселиться в господской усадьбе, — задумчиво сказал Джоэль, пока Анна ела. — С Кларой и прочими женщинами.

— В усадьбе? Она сильно разрушена. Де Ронсье позаботился об этом.

— Мы можем расчистить развалины. — Лицо Джоэля просветлело. Он сам в былые времена служил поваром в семье Сен-Клера. Обучала его поварскому искусству в свое время мать Раймонда, Йоланда, и занятие это ему нравилось. С тех пор, как у него не стало, кому готовить, его жизнь в значительной степени потеряла смысл. — Кермария так и не возродилась с того дня, как де Ронсье напал на нас. Пострадала вся деревня, были убиты не только наши господа, но и наши надежды. Возможно, если Анна переедет к нам — а она беременна внуком Сен-Клера, — село опять расцветет. В свое время его поднял на ноги покойный граф. Может быть, это первый шаг в будущее, сестра.

И было по сему.

Деревенские жители отнеслись к Анне с состраданием. Кермария была захолустным уголком, здесь не было даже своего священника, коему прихожане могли бы доверить свои горести и радости. Неподалеку, правда, обитали несколько монахов из соседней лесной обители святого Феликса, но они редко заглядывали в местную часовню. Анне не пришлось служить мишенью для насмешек и всеобщего негодования по поводу ее внебрачной беременности.

Сама усадьба была местом необычным, таинственным. Здание было похоже на башню, на первом ярусе располагались подвалы и чуланы для провизии, над ними — рыцарский зал, беленые стены которого были запачканы и лишены всех некогда висевших там украшений. Над залом располагалась светлица, куда можно было попасть по витой лесенке, а на самом верху были сооружены сторожевая тропа и караульное помещение. Сейчас никто не нес там службу; так продолжалось уже довольно долгое время. Рядом с усадьбой была построена небольшая часовенка, во дворе находился колодец. Ров был полон водорослей и сухой травы, среди которой обычно рылась в отбросах пара растрепанных кур. Еще недавно полная жизни, усадьба выглядела печальной и покинутой.

Анна помогала выносить изломанную и расколотую мебель из господского дома во двор, где ее рубили на дрова. Она мела полы, вынося ведрами сухие листья и грязь. Жафрез, бывший господский плотник, частенько после кровавой ночи заглядывавший в бутылку, был отныне лишен своей невинной радости и занят исправлением порушенного. Пустой остов здания звенел от ударов его топора с утра до полудня и с полудня до вечера. Двери, многие из которых были во время нападения сорваны с петель, так и валялись там, где упали. Их надо было навесить заново. Другие двери, расколотые пополам, были кое-как скреплены, а разбитые в щепки заменены на новые. Обугленные и залитые грязью остатки гобеленов и драпировок были сняты со стен и стащены в большой костер во дворе.

Ставни на окнах приладили заново, а узенькие оконные проемы затянули бедняцким стеклом — промасленной овечьей кожей.

Анна и Клара, бывшая служанка Сен-Клеров, притащили себе соломенный тюфяк, один на двоих, и бросили на пол в горнице. В оборудованном таким образом пристанище Анна и собиралась ждать возвращения Раймонда.

Проходили месяцы.

Анне начинала нравиться ее новая жизнь в Кермарии — насколько это позволяла разлука с милым. Странно было находиться в обширном доме лишь вдвоем с Кларой, словно две горошины в пустом стручке. Мебели почти не сохранилось, и Жафрез сколотил для девушек грубые козлы вместо стола. Старая мебель была вся или разбита, или сожжена солдатами графа. Местные жители подкармливали ее, принося время от времени то корзиночку яиц, то пойманной рыбешки. Хотя Анна верила, что Мадалена и Джоэль держали языки за зубами, слух о том, чьим ребенком она беременна, как-то распространился по деревне. Этого было достаточно для того, чтобы поселяне смотрели на нее, как на свою госпожу.

После того, как Жафрез закончил работу в комнатах, Клара самовольно взяла на себя заботу прислуживать ей в качестве служанки и горничной. Джоэль снова зачастил на кухню, и вместе они готовили пищу и себе, и ей. Мадалена сказала, что ее брат потерял было веру в лучшее после той ночи, но теперь, когда она поселилась в Кермарии, его сердце снова начало оттаивать. Он один справлялся с приготовлением пищи на всех. Кроме того поселяне приносили ему тесто, и он пек для них хлебы в круглой господской печи, сложенной из кирпича.

Анна, привыкшая к грубой физической работе, не знала, куда приложить руки, и Мадалена, научила ее резать камыши и тростник. Она брала ее с собой в устье реки, где были основные заросли ивы, и учила, как нужно обрезать молодые гибкие побеги. Правда, оберегая здоровье беременной, она не позволяла девушке самой делать эту нелегкую работу. Анне показали, как очищать ветки ивы от коры, чем она и занималась до тех пор, пока ее пальцы не начинали кровоточить. Она не отказывалась ни от какой работы, так как чувствовала себя счастливой с ними в Кермарии и была готова чем могла отплатить Мадалене за проявленное участие. Она научилась плести корзины и вентери на угрей, а также особые сетки для продажи раков по заказу рыбаков из Локмариакера. Она также сплела пару стульев из лозняка для себя и для Клары, которые они поставили в пустой горнице.

Живот все больше выпирал вперед. Ее тело стало бесформенным, прямо-таки отвратительным. Клара, как могла, ухаживала за ней. День святого Андрея был уже на носу, и малыш мог появиться на свет в любую минуту.

Анне теперь запретили работать, и поэтому она часто совершала прогулки на болота. Прокладывая себе путь по тропинке, она заметила, что ветер совсем утих. Анна подумала, что едва ли какую роженицу у них в Локмариакере оберегали в последние месяцы беременности так, как ее в Кермарии. Она тяготилась вынужденным бездельем. Даже знатная барышня, и та без дела сидеть не должна — в хозяйстве всегда найдется работа ей по силам — чинить белье, сшивать портьеры и тому подобное. К сожалению, Анна не была обучена шитью: мать в свое время научила ее лишь сметывать грубой ниткой куски домотканого холста, превращая их в простую рабочую одежду для нее самой и для ее отца.

Одежду для малыша пошили задолго до родов из тайком присланного матерью полотна, которое доставил в Кермарию опять-таки отец Иан.

Почву, обычно зыбкую, теперь прихватило морозцем, и ледяная корочка приятно хрустела под башмаками Анны. Ее дыхание поднималось в холодном воздухе облачком белого пара, словно дымок из коптильни, которую смастерил Джоэль в господском дворе. Вереница гусей пролетела неровным клином по осеннему небу, на горизонте клубились серые облака. Анна подумала, что может пойти снег. Но тучи были достаточно далеко, да и особого мороза не было, хотя ее кончики пальцев, высовывающиеся из шерстяных перевязей, намотанных ею себе на руки в виде перчаток, посинели. Пальцы на ногах превратились в ледышки, несмотря на то, что она напихивала вместо стельки солому, чтобы было хоть чуть потеплее.

Справа от тропинки показалась березовая рощица. Белые стволы выделялись на фоне темного ноябрьского леса, а тонкие черные веточки расчертили небо затейливой узорчатой сеткой, точно в беседке в саду знатной госпожи. Дойдя до самого высокого из деревьев, девушка свернула с дорожки. Вчера она поставила там ловушку на угрей. Мадалена сообщила ей, что поздняя осень было самое подходящее время для этого промысла, и угри теперь самые упитанные.

Присев на корточки на краешке болота — с таким раздутым животом она уже не могла наклониться вперед — Анна вытащила вентерь. Он был тяжелым, полным-полнехонек. Два… нет, три черных гладких извивающихся угря. Толстые, плотные — хватит и для Джоэля, и для его супруги, и для Клары, и для нее самой. Испекут на ужин. Что не доедят, то закоптит повар — копченый угорь прекрасно дополнит их рацион в холодные зимние дни, предстоящие впереди.

Крепко держа ловушку одной рукой — сегодня у нее слегка кружилась голова, — она решила, что отнесет пойманную рыбу прямо Джоэлю, и повернулась, чтобы идти назад. И в этот момент она услышала звук. Сперва еле заметный, скорее существовавший в ее воображении, чем наяву. Словно шелест ветра в ветвях берез, эолова арфа, нежно раздающаяся в холодном ноябрьском воздухе.

Затем он прозвучал снова, похожий теперь на легкое журчанье, подобное тому, с которым вода перекатывается через угловатые камушки на стремнине.

Анна осмотрелась. Впереди нее были заросли ольхи. Рядом с деревьями тянул свои ветви-пальцы к темным небесам куст крушины. Шелестели камыши, по чистой, гладкой, как шелк, воде проскользил, шлепая своими перепончатыми лапами, селезень. Анна вглядывалась в переплетение ольховых кустов, у корней которых лежала глубокая тень.

Звук еще раз взлетел над болотом. Легкий и солнечный, он странно гармонировал с холодной сыростью пасмурного дня. Девушка направилась в ольшаник. Теперь темная тень была ясно различима: под пятнистым холстом, натянутым на два шеста, на расстеленном одеяле сидел, словно в палатке, молодой человек. Скрестив ноги, он тихо перебирал струны арфы. От костерка вился серый дымок.

Звуки музыки привлекали, манили ее. Она забыла о всякой осторожности и спохватилась только в нескольких шагах от странного болотного арфиста. Тот настолько углубился в свое занятие, что пока не заметил ее.

Его растрепанные волосы были каштанового цвета, а длинные пальцы так и сновали вверх-вниз по арфе, словно лаская ее. Инструмент был окрашен в алый цвет, цвет крови. Взгляд музыканта был устремлен в бесконечность.

— День добрый, — поздоровалась Анна, сама удивляясь собственной неосторожности. Обычно она не заговаривала первой с незнакомцами. Но почему арфист должен причинить ей вред или боль? К тому же, стоя на холмике, она ясно видела за деревьями верхушки домов Кермарии. Если что, она будет кричать, и на крик прибегут Джоэль или Жафрез.

Арфист вздрогнул и прекратил игру, скользнув взглядом по животу Анны, словно спелый арбуз выпиравшему из-под одежды. Она поплотнее закуталась в плащ, и музыкант улыбнулся. Глаза его были голубыми, словно летнее небо. Одет он был в овчинный полушубок и кожаные шаровары, на голове — побитая молью бархатная тюбетейка.

— Добрый день. — Голос был приятный и дружелюбный, а пальцы его вновь пробежали по струнам арфы, так, что музыка сопровождала его слова. — Откуда ты?

Анна махнула рукой в сторону тропы, ведущей к усадьбе.

— Местная. Живу в господском доме в Кермарии. Мне нравится твоя игра.

— Ты из усадьбы? Хозяйка, что ли?

Анна засмеялась.

— Если бы.

Арфист вздохнул и поднял ласковые голубые глаза на собеседницу. Его пальцы тем временем извлекали из красной деревяшки волшебные звуки.

— Как жаль, милая госпожа. А я собирался попросить у тебя немного денег, ты бы дала их мне, и я бы славил твою щедрость до конца зимы.

Музыка прервалась на середине аккорда, и незнакомец положил свой инструмент на траву. Гостеприимным жестом он пригласил Анну сесть подле него.

— Умоляю вас, присядьте, ягодка моя.

— Благодарю. — Анне польстила учтивость встреченного, его шутливый тон, непринужденный разговор. Она сморщилась от внезапной боли где-то внутри, которая, правда, тут же исчезла. — Нелегко таскаться с этаким грузом.

Он взглянул на вентерь в ее руках.

— Что наловила? Угрей?

Анна кивнула и, с интересом разглядывая арфу, попробовала пальчиком струну.

— Скажи мне, господин, что бы ты попросил у меня, если бы я была хозяйкой усадьбы Кермарии?

— Сперва спросил бы, есть ли у вас свой менестрель. А затем — нужен ли вам шут. Да что там, ради такой дамы, как ты — я хочу сказать, столь прекрасной, как ты, — он склонил голову набок, лукаво поглядывая на Анну, — я бы согласился быть даже рабом. Преданным рабом, я не шучу. Но я уверен, что у такой леди, как ты, уже навалом рабов, и ей не нужен еще один бездомный бедняга.

— А как тебя зовут?

— Бартелеми. Бартелеми ле Харпур, к вашим услугам. — Незнакомец низко поклонился. — А тебя как?

— Меня? Анна.

— Анна?.. А дальше?

Девушка смутилась.

— Просто Анна.

Бартелеми подмигнул.

— Хорошо, просто Анна, как ты думаешь, твоя госпожа захочет приютить на зиму бедного менестреля, если я провожу тебя до усадьбы?

— Ну… не совсем так. — Острая боль пронизала все ее существо. Она охнула и схватилась за низ живота.

— Что случилось?

— Ничего… сейчас пройдет. — Боль немного отступила и Анна попыталась подняться. Правой рукой она взялась за вентерь с угрями.

— Мне пора идти, Бартелеми ле Харпур.

— Ребеночек, не правда ли? — осведомился он с улыбкой. — Похоже, он просится на свет?

— Выходит, что так. Но это не бывает так скоро, роды могут продлиться много часов. Сейчас только первая схватка, предвестница, так сказать. Но сколько бы это ни продлилось, для меня лучше всего будет немедленно попрощаться с тобой и отправиться домой…

Но тут Анна запнулась, хватая раскрытым ртом воздух. Лицо ее посерело.

— Ох, мамочка! Бартелеми! Как больно!

— Помолись-ка Господу, подружка. Думаю, на всякий случай мне следует проводить тебя до дома. Если тебя совсем скрутит, ты не далеко уйдешь на собственных ногах.

Боль в очередной раз отпустила, и с помощью менестреля Анна кое-как поднялась на ноги.

— Благодарю тебя. Давай поторопимся. Я не знала, что боли могут быть такими внезапными и резкими уже в самом начале. Господи, нет! Только не это! Добрый человек, помоги мне! — и со стоном она снова рухнула наземь.

Бартелеми ощутил, как холодный пот выступил у него на лбу. Что-то подсказывало ему, что донести роженицу до ее дома он не успеет. Младенец появится на свет здесь, на болоте, в его шатре, и не в его силах приостановить естественный ход событий. Менестрель не знал, удастся ли ему с этим справиться; он и представить себе не мог, что когда-нибудь может оказаться в таком положении. Однако у него было трое сестер, которые все были старше его, и ему нередко приходилось слышать, как они обсуждают свои женские проблемы. Так что он имел какое-то элементарное представление о родах. Но хватит ли ему этих знаний, чтобы помочь незнакомке разрешиться от бремени?

Лицо Анны лоснилось от пота, в ее зрачках застыло какое-то отрешенное выражение. И он решился. Нужно попытаться.

Опустившись на корточки, он прикоснулся к ее теплой руке.

— Анна, Анна, ты меня слышишь?

— Что?..

На него глядели испуганные, округлившиеся от боли глаза.

— Сейчас ты родишь. Тебе придется принять мою помощь. Согласна ли ты довериться мне?

Она улыбнулась. Ее сотрясала крупная дрожь; схватившись рукой за запястье Бартелеми, она сжала его, словно тисками. Анна была ближе к природе и здоровее, чем любая из его сестер. Бартелеми надеялся, что это облегчит дело и для нее, и для него.

— Да, — простонала роженица. — Я доверюсь тебе. И я тоже кое-что об этом знаю. Однажды я видела, как рождается ребенок. Мы должны суметь сделать все, как нужно. О, Бартелеми! Как раскаленное копье…

— Я уверен, это добрый знак, — произнес он, стискивая ее пальцы в ответном пожатии. — Схватки такие сильные, потому что ты сама сильная.

— Я думала, что сперва бывает просто недомогание, или какой-нибудь другой признак, — задыхалась она. — А теперь я не успею добраться до дому.

— Все происходит так стремительно, потому что время уже пришло.

— Я боюсь…

— Не бойся. Если хочешь, я могу сбегать на усадьбу за помощью.

Он почувствовал, как ее пальцы задрожали. Ее напряжение передалось менестрелю.

— Нет, не покидай меня, останься со мной! Если понадобится, сделаешь это позже.

— Я здесь. Попытайся расслабиться. И отпусти ненадолго мою руку — я хочу расстелить плащ, чтобы тебе было удобнее лежать.

У Анны началась очередная схватка, и она заскрипела зубами. Он не понял, то ли она кивнула в знак согласия, то ли просто содрогнулась.

— Поставь… воды… вскипятить.

Арфист залез в свой шатер и какое-то время возился там, а потом помог ей забраться под полог. Он скатал свою запасную одежду и обмотал узел ее плащом — получилась подушка. Анна опустилась на импровизированную постель и попыталась лечь на спину.

Очередная схватка сотрясла все ее тело. Она кусала губы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не завопить, но так казалось еще больнее. У нее было такое чувство, будто ее кишки вытягивают из нее через пупок.

Бартелеми поставил на огонь котелок с водой.

Анна наконец не выдержала мук и страшный крик сорвался с ее бледных губ.

— Мамочка! — орала она. — Больно!! Словно крысы грызут мне нутро! — Она корчилась и пыталась подняться.

И тотчас он оказался рядом с ней — мягкая ласковая рука легла на ее плечо. Рука была такой нежной и белой, что показалась несчастной девушке рукой ее Раймонда, не загрубелой от лопаты, мотыги или серпа для резки тростника.

— Ляг на спину, Анна. Не противься природе. Скоро конец твоим мучениям. Можно, я посмотрю?

Одной частью своего существа Анна устыдилась этого предложения, другой же, которую, казалось, терзала тысяча ножей, восприняла его как здравое и естественное. И все же она нашла в себе силы отрицательно потрясти головой.

— Нет. Ты все равно ничего не поймешь. И я нисколько не противлюсь. Просто на спине лежать нельзя. Это замедляет роды, и становится только хуже. Подними меня… Боже!

Он не пытался помешать ей встать, и за это Анна была ему благодарна, так как женский инстинкт подсказывал ей, что нужно делать. В промежутках, когда боли давали ей вздохнуть, она пыталась рассмотреть его лицо. Скуластый, щеки белые, как мрамор, темно-каштановые брови озабоченно приподняты. Руки добровольного помощника тряслись мелкой дрожью.

— Что ты хочешь сделать, Анна?

— Я хочу выйти отсюда!

Он взялся за подол плаща, на котором она лежала, и вытянул извивающееся в непереносимых муках тело на вольный воздух. Анна привстала на колени и охватила руками живот. Бартелеми придерживал ее сбоку.

— Господи, Анна! Неужели надо так? — Его голос дрожал от волнения. Насколько он знал, женщины всегда рожали в постели, лежа навзничь на спине, а не сидя на корточках, как если бы они справляли нужду.

— Да, так. — Внезапно ее охватило чувство облегчения. Как только она присела на корточки, боли сразу же прекратились и осталось лишь одно, но очень сильное ощущение. С ним она уже могла совладать, хотя ни за что на свете не согласилась бы чувствовать такое каждый день. У нее не было ни сил, ни желания объяснять все это случайному свидетелю происходящего, поэтому она просто сказала:

— Так гораздо легче.

Она задрала юбки и принялась стаскивать плотно облегающие бедра рейтузы.

Все еще поддерживая роженицу за локоть, Бартелеми огляделся. Жесткая болотная трава и сухой папоротник — неподходящее ложе для новорожденного.

— Анна…

Дыша, словно загнанный пес, она поняла по выражению его лица, о чем он думал.

— Плащ… Дай мне мой плащ, — попросила она.

Он послушался, и она с его помощью расстелила второй плащ рядом с собой, накрыв им влажную зыбкую почву.

Девушка пробормотала слова благодарности, сопроводив их каким-то всхлипывающим звуком, который музыкальное ухо менестреля тотчас отличило ото всех прочих.

— Придерживай меня сзади, — прошептала она, — покуда это не кончится.

Ее голос тоже изменился. Что-то в нем исключало всякую возможность неповиновения командам. Бартелеми оставалось только делать то, о чем его просили.

— Держи мои юбки так, чтобы они не мешались. У меня не хватает сил… — тут у Анны вырвался еще один стон, приглушенно-булькающий, исходящий откуда-то из самой глубины ее тела. После этого она больше уже не смогла произнести ни слова, и лишь смотрела прямо перед собой расширившимися от боли зрачками.

Бартелеми встал сзади нее на колени, поддерживая роженицу под мышки. Время от времени он ощущал, как внутри нее билось что-то теплое и вязкое, сотрясая все ее тело. Он не был ни испуган, ни заинтригован происходящим. Это было какое-то первобытное чувство, соприкосновение с самой природой. Стоны и вопли роженицы звучали непривычно, но естественно, и он жадно впитывал их в себя. Анна то хрюкала, то урчала, словно превращаясь под воздействием сотрясающей ее адской боли в животное. Его немного удивляло, почему она не возражала против его присутствия, ведь он был мужчина. Ее одежда так намокла от пота, что хоть выжимай, пот катился градом и по обнаженным рукам. Бартелеми сочувственно сжал плечи страдающей женщины. Он молил судьбу, чтобы ребенок родился здоровым и красивым.

Мышцы ее бедер напряглись так, что готовы были лопнуть, и подрагивали от напряжения. Женщина навалилась на своего помощника всей спиной. Вдруг Анна вскрикнула чистым высоким голосом, втягивая в себя болотный воздух. Она согнулась пополам, подтянув колени к подбородку.

А затем менестрель услышал звук еще одного голоса — что-то кашлянуло, затем поперхнулось, замяукало подобно котенку. Мяукание продолжалось, покуда легкие новорожденного не расправились, и раздался негодующий вопль. Это кричал малыш Анны. Пытка кончилась.

Бартелеми вытянул шею, чтобы лучше видеть. Нечаянное приключение подходило к концу. В гнезде, которое они свили из Анниного плаща, лежал голенький мальчик. Он еще был соединен с матерью пуповиной, весь вымазанный в крови и слизи, но живой.

— Ты справилась! — торжествующе объявил Бартелеми и одернул на обессиленной женщине платье. — Сама справилась.

Наградой ему был ее благодарный взгляд. Затем она потянулась рукой к младенцу. К сыну.

— Жан, — вымолвила она и поднесла его к глазам, чтобы лучше видеть. — Я назову его Жан.

С подернутыми усталостью глазами, счастливо прижимая свое и Раймонда дитя к груди, она прикрыла глаза на время, пока Бартелеми обрезал пуповину кухонным ножом.

— Бартелеми, у тебя найдется попить? — сонно прошептала она. — Я хочу пить.

Жизненная сила Анны поражала его. Она проспала, укрытая его плащом, не больше часа, а затем встала. Младенец был замотан в одну из запасных туник.

— Что ты делаешь? — воскликнул Бартелеми, вспомнив, как рожали его сестры в Нормандии — каждая из них после благополучных родов проводила в постели не менее недели. Но его сестры были дочерьми обедневшего рыцаря, который наплодил детей куда больше, чем имел денег на их одежду и прокорм. Отец почувствовал только облегчение, когда его младший сын заявил, что покидает отцовский дом и намерен попытать счастья, скитаясь по белу свету в качестве менестреля. Анна же была дочерью крестьянина, обычной деревенской девушкой — куда там до нее было изнеженным сестрам Бартелеми.

— Пора домой.

— Не лучше ли еще отдохнуть?

— Дома отдохну.

— Женщина, сядь. Ты можешь потерять сознание и упасть в болото.

— Я никогда не теряю сознания.

Он улыбнулся очаровательной, хорошо отрепетированной улыбкой бродячего певца.

— Это твои первые роды, Анна?

— Первые.

— В таком случае присядь, пока я соберу свои вещи. — Он заколебался. — Или ты все еще стесняешься меня?

— Стесняться? Чего ради? Я встретила тебя только что, но ты мне уже почти как брат.

— Твоя госпожа не прибьет тебя за то, что ты привела в дом чужака?

Губы Анны дрогнули, в карих глазах заплясали смешинки.

— Некому меня бить. Ты можешь оставаться у нас столько, сколько захочешь.

Бартелеми совсем не радовала перспектива провести ночь под звездами и луною, особенно теперь, на пороге зимы. Поисками какого-нибудь крова он занимался уже несколько недель. Все еще не веря в свою удачу, Бартелеми оглядел ее с ног до головы, чтобы удостовериться, что она не насмехается над ним.

— Поосторожнее с обещаниями, милая подружка, или я поймаю тебя на слове. Мне где-то нужно ночевать всю зиму.

— Моя усадьба, конечно, не дворец… — предупредила его Анна.

— Твоя усадьба? Я не думал, что ты хозяйка усадьбы.

— Нет, я не хозяйка.

Бросив ласковый взгляд на спящее личико новорожденного, Бартелеми собрал в мешок свои вещи и загасил костер.

К своему удивлению, Бартелеми обнаружил, что Анна говорила правду. Она не была хозяйкой усадьбы, хотя все обитатели Кермарии относились к ней так, словно бы она их госпожа. Заезжий менестрель не сразу разобрался в причинах этого отношения, поскольку сама Анна вела себя не как дочь простого крестьянина из Локмариакера.

Для гостя в зале положили соломенный тюфяк, и он ночевал там один-одинешенек, в то время, как Анна и ее «горничная» Клара спали в одном из покоев. Анна сказала ему, что всем им будет гораздо спокойнее, если они будут знать, что в огромной пустой усадьбе есть мужчина. Бартелеми было не по себе одному без подружки, но по крайней мере тепло, особенно после того, как для него разыскали пару не до конца источенных молью шерстяных одеял. Он чувствовал себя истинным счастливчиком, найдя тихое пристанище на зиму.

Клара была полногрудой, толстозадой девушкой, тяжелая коса коричневых волос доставала ей почти до пояса. Она любила поболтать, поэтому Бартелеми без малейшего труда вытянул из нее все интересующие его подробности. Она рассказала ему, что существовала давнишняя вражда между владельцем этой усадьбы, Жаном Сен-Клером, и одним могущественным бретонским бароном. Окончилось все это плохо, в первую очередь для самого Сен-Клера, который погиб, сражаясь со своим врагом. А его семья бежала туда, где можно было найти спасение. Но все же гость чувствовал, что для того, чтобы разузнать все местные тайны, ему понадобится немалый срок. Анна и Клара рассказали многое, но кое-что оставалось неясным.

Деревенские, можно сказать, носили сынишку Анны на руках, и вскоре менестрелю стало известно, что мальчуган был внуком Жана Сен-Клера. В честь деда и назвали мальчика. Но где его отец? Где сын Сен-Клера? Покинул ли он Анну, к которой жители деревни относились со всем возможным почтением? Или придет такой день, когда он, перейдя мостик, вернется в деревню и открыто объявит Анну своей женой, а маленького Жана своим сыном, как и положено? Бартелеми сам не понимал, почему он так интересовался всеми этими делами, но ловил себя на том, что будущее Анны не было ему безразлично. Он хотел для нее счастья. Может, потому, что он был с нею в тот день, когда родился ее сын.

Но впереди была еще вся зима, и разгадывание жгучих тайн Кермарии развлечет его в мрачные и темные зимние ночи.

Весной он двинется дальше, но пока что исследовательский пыл не оставлял его. Так или иначе, он был рад, что звуки его арфы привлекли к его костру беременную Анну с садочком угрей в руках.

Бартелеми оставался у них до самого тепла. Молодая женщина была ему симпатична, и расставаться с нею оказалось для него тяжелее, чем он сам предполагал.

Анна проводила гостя до моста через заросший водорослями ров, а сонный Жан покоился в корзиночке, которую она носила за плечами. Они присели на низкие перила.

— Прощай, Анна, и благодарю за гостеприимство.

— Не за что, Бартелеми. Ты уже сполна расплатился, охраняя нас по ночам, а также, когда играл нам на арфе или учил нас своим песням. Они всем очень полюбились. Мы надолго тебя запомним.

— Это только малая часть из того, что я умею делать, — Бартелеми заколебался, по его щекам разлился легкий румянец. Но Анна, занятая ребенком, не заметила этого.

— И если тебе когда-нибудь захочется побродить по свету, Анна, пойдем со мной. У тебя хороший слух, чистый голос, красивое лицо. Из тебя получится неплохая трубадурша.

— Из меня? Трубадурша? — Анна недоверчиво засмеялась. — Уж не настолько мой голос и красив. Только благородные дамы уходят в трубадуры. А я простая деревенская девушка.

— С твоим слухом ты улавливаешь и запоминаешь мелодии скорее, чем сердце сделает два удара, — заверил ее бродячий менестрель, подтягивая ремешки, которыми придерживались его переметная сума и арфа.

Анна покачала головой и принялась укачивать младенца, чтобы тот не проснулся. На перила сел воробей, ухватил клювом соломинку и улетел с нею. Анна проследила за пичужкой взглядом.

— На следующую зиму, если будет нужда, возвращайся опять к нам, под наш кров.

— Ты очень добра, Анна, — ответил менестрель. — Обязательно воспользуюсь твоим приглашением.

— Куда теперь направишься?

— Сначала на юг. В Нант, затем в Пуату, а затем…

Анна перестала укачивать Жана и схватила Бартелеми за рукав.

— Ты собираешься в Аквитанию?

Легкая улыбка мелькнула на лице музыканта.

— Да. Я еще там не был. Говорят, что в Аквитании хороших певцов ценят куда больше, чем здесь, на севере.

— Тогда ты можешь увидеться с ним, — проговорила Анна как бы про себя.

Бартелеми притворился, что не расслышал.

— Что?

— Ты можешь увидеться с Раймондом.

— Пошли вместе, милочка. И тогда ты увидишь его сама.

Бартелеми к тому времени уже знал, что Раймондом звали отца малыша, но не был уверен, что они повенчаны. Ему представлялось, что любовник Анны улепетнул от нее, как только узнал о ее беременности.

Поглаживая одной ладонью головку мальчика, Анна засомневалась:

— Если бы я могла…

Почувствовав неуверенность в ее голосе, Бартелеми начал настаивать:

— Анна, ну что тебя держит? Я буду заботиться о тебе. Ты доставишь мне огромное удовольствие, если мы отправимся вместе.

— Я буду даром есть твой хлеб.

— Что за ерунда! Ты ведь не станешь сидеть сложа руки. Будешь принимать участие в представлении. Я знаю, у тебя получится.

Анна решительно покачала головой.

— Нет, друг мой, хоть ты и очень добр ко мне. Но я не оставлю Кермарию. Жан слишком мал, и его жизнь слишком дорога всем нам, чтобы рисковать ею на пыльных дорогах Франции. Пока Раймонд не вернется, я буду ждать его тут.

— Что ж, тогда пора прощаться.

— Пусть хранит тебя судьба, Бартелеми. Послушай…

— Что?

— Если… если встретишь Раймонда, ты расскажешь ему обо мне?

— Само собой, расскажу.

— Передай ему, что Анна любит его, и скажи о ребенке. Скажи, пусть возвращается.

Бартелеми наклонился, чтобы прикоснуться губами к ее щеке, но поцеловать не решился.

— Скажу.

— И еще…

— Да?

— Ты помнишь, что он зовет себя Гвионн Леклерк?

Бартелеми усмехнулся. Анна всю зиму сочиняла и распевала песни о Раймонде Хереви и Гвионне Леклерке, и Бартелеми помнил в них каждое слово, хоть и звучали они по-бретонски.

— Еще бы не помнить.

— Если есть причина, по которой он не может сейчас вернуться домой, и ты на самом деле проведешь следующую зиму у нас, тогда следующей весной я пойду с тобой. К нему.

Лицо менестреля просветлело.

— Ты хочешь сказать, что если я найду твоего Раймонда, следующей весной мы можем отправиться в путь вместе, как трубадур и певица?

С нежностью глядя на ребенка, который посапывал у нее за спиной, Анна кивнула.

— Именно так. Я хочу его увидеть. К тому времени Жан немного подрастет и достаточно окрепнет для бродячей жизни.

Бартелеми торжественно повернул лицо Анны к своему и вгляделся своими голубыми глазами в ее глаза.

— Отлично, Анна. Если ты даешь мне такое поручение, я разыщу твоего любовника и вернусь назад, чтобы сопроводить тебя к нему. И ты станешь моей спутницей. Договорились?

— Договорились.

— Скрепим наш договор поцелуем.

Бартелеми ле Харпур наклонился и теперь уже без колебаний поцеловал Анну в губы. Несмотря на врожденную деликатность, бродячий трубадур умел добиваться своего. Затем он выпрямился и зашагал по дороге, насвистывая любовную песенку.

В смущении Анна потерла пальцем то место, куда он ее поцеловал.

Она смотрела вслед менестрелю еще долго-долго, пока тот не дошел до поворота, где его скрыли кусты боярышника, росшие по краям дороги.