Прочитайте онлайн Холодная страсть | Глава четырнадцатая

Читать книгу Холодная страсть
3018+705
  • Автор:
  • Перевёл: Amex Ltd
  • Язык: ru
Поделиться

Глава четырнадцатая

За окнами офиса, воздух которого охлаждался кондиционером, Нью-Йорк пекся в отупляющей августовской жаре. Джорджина, стоя, смотрела в окно, рядом на столе лежала солидная стопка просмотренных бумаг. Она завершила все дела, запланированные на сегодня, ей можно было уходить, однако ее ничто не привлекало, ничто не вызывало у нее энтузиазма. Работу она одолела; даже при том, что последнее время она жила в какой-то светло-серой пустоте, некий изолированный участок ее мозга работал достаточно эффективно, чтобы справляться с бизнесом. Однако, когда она оказывалась в бездействии, ее сознание целиком отдавалось во власть тревогам и размышлениям; точно так же, как лишившийся ноги инвалид все время ощущает ее, она все время осознавала свою потерю — потерю их с Лайэном любви.

Прошло почти три месяца, как она покинула Ирландию; три месяца мучительного самоанализа, в течение которых та боль, которая, по уверениям ее матери, должна была ослабеть и даже исчезнуть, все еще жила в ее теле большую часть дневного времени и целиком одолевала каждую ночь. Даже сегодня она думала об Ирландии, такой, какой она ее видела в последний день, — крошечные пестрые поля, ширь пурпурных вересковых пустошей, испещренных ярко-желтыми пятнами цветов утёсника, ослы, нагруженные плетеными корзинами со свежесобранным торфом; таблицы с гэльскими надписями на покосившихся дорожных столбах, и птицы — самое главное, птицы, нигде, как бы ни вглядывалась, она не видела таких величественных орлов, только в окрестностях Орлиной горы.

Голос матери, донесшийся из соседней комнаты, бесцеремонно вырвал ее из сладостных грез. Стелла вошла, помахивая листом бумаги, чтобы привлечь внимание дочери.

— Я получила письмо от Уэйли, дорогая!

Сердце Джорджины оборвалось. Она надеялась, что Стелла не начнет снова давить на нее. Но та сказала:

— Он по-прежнему невероятно несчастен из-за твоего решения не выходить за него замуж, — начала она укоризненным тоном. — Новый завод уже готов к выпуску товаров — я убеждена, что мое решение оставить его в Англии для контроля за выполнением работ, оказалось удачным, — и он пишет, что, как только наладит производство, намеревается сразу же вернуться сюда и просить тебя изменить свое решение.

— Тогда он напрасно потратит время, — ответила Джорджина с таким холодным равнодушием, что Стелла поняла всю искренность ее слов. — Я помню, что я сказала, и никогда не вернусь к этому. Я никогда не выйду замуж за Уэйли.

Стелла нахмурилась. Такая бесстрастная позиция Джорджины была неестественной. Стелла была убеждена, что вне пределов воздействия умелого очарования Лайэна Ардьюлина возьмут свое обычные милые черты Джорджины, ее живость и природные склонности. Однако эта холодная, отчужденная незнакомка, с глазами, слишком переполненными воспоминаниями, немного испугала ее. Она боялась потерять свою дочь, и сознание этого вызвало в ней панику. Она резко сменила тему разговора.

— Давай-ка съездим сегодня вечером в бунгало на пляже, дорогая, — в самом деле, соберем вещи и проведем там несколько дней. Как думаешь, можно нам прогулять их?

Однако попытка заинтересовать этим Джорджину провалилась, потому что та только наполовину вышла из созерцательного состояния и примирительно улыбнулась.

— К сожалению, мама, мне надо заняться кое-какими делами. Давай в другой раз?

— Делами? Какими делами? Все, что надо, может сделать Сузан…

— Моими личными делами, мама, — тон слов Джорджины был резким. Было видно, что она обижена на то, что Стелла настаивает на своем, и той пришлось отказаться от вопроса, который уже был готов сорваться с губ. Она была убеждена, что Джорджина что-то утаивает от нее, и знать это было очень обидно. Однако Стелла уже научилась действовать осторожно, когда речь шла о ее дочери; просить, а не требовать, и смолчать, когда все инстинкты требовали спросить.

— Превосходно, — ответила она с импровизированным чувством собственного достоинства, — я поеду сама, если ты не против провести в одиночестве несколько дней.

Джорджина еле сдержалась от ответа, что это будет просто божественно, и вместо этого улыбнулась ей умиротворенно:

— Конечно нет, мамочка, поезжай, отдых будет тебе полезен. И не торопись вернуться, пока не отдохнешь как следует, воспользуйся в полной мере такой чудесной погодой.

Уже не в первый раз за последние три месяца Стелла почувствовала, что от нее что-то скрывают, и это ощущение было беспредельно унизительно для нее, привыкшей самой так поступать. Она, с румянцем на щеках, оставила свою дочь наедине с ее мыслями, уверенная как никогда прежде, что влияние, оказываемое ею на дочь в прошлом, теперь уже не существует, и что для нее пришло время выработать новый стиль поведения и ведения дел — стиль, не требующий присутствия Джорджины.

Джорджина все еще стояла, когда получасом позже в дверь постучала и вошла в комнату Сузан Честерман с пачкой бумаг.

— Не подпишете ли эти письма, мисс Руни? — Джорджина отвернулась от окна и послушно взяла в руки перо. Когда ее подпись стояла на последнем листе, она распорядилась:

— Сузан, я ожидаю мистера Драйзберга. Когда он придет, проводи его ко мне, и после этого можешь быть свободна. Сегодня для тебя больше работы не будет, и ты тоже можешь воспользоваться этой погодой, я знаю, ты любишь загорать. Скажи, моя мать уже ушла?

— О, огромное спасибо, мисс Руни. Да, миссис Руни ушла несколько минут назад.

Джорджина удовлетворенно вздохнула, и толчком запустила письма по лакированной крышке стола к Сузан.

— Очень хорошо, теперь я спокойна.

Через пять минут Сузан ввела к ней коренастого среднего роста мужчину. На нем был хорошо сшитый костюм, однако его румяное лицо позволяло думать, что это фермер или человек сходной профессии, а отнюдь не член клана юристов, которым он был на самом деле.

— Добрый вечер, мистер Драйзберг, — протянула ему руку Джорджина. — Надеюсь, что у вас для меня хорошие новости?

Он энергично встряхнул ее руку и расплылся в лучезарной улыбке.

— У меня, мисс Руни, просто наилучшие новости! Все ваши предложения выполнены точно по плану. Прежде всего я связался с Бюро торгового рыболовства США, и там уверили меня, что исследовательская бригада, посланная ими на западное побережье Ирландии несколько лет тому назад, предоставила оптимистический обзор перспектив развития там рыбной промышленности. Они говорят, что там большие запасы самых разных пород рыб и морепродуктов — сельдь, мерланг, камбала, треска, пикша, омары и раки — около побережья, а также растущее поголовье лосося в реках. Далее, уже имея эту информацию, я обратился в фирму, изготавливающую свежемороженные продукты, о которой вы упоминали, и, после ряда долгих обсуждений, они благосклонно отнеслись к вашему предложению построить холодильник и консервный завод в Керри. Этот завод, конечно, и является предметом вложения солидной суммы ваших капиталов.

На его широком лбу собрались морщины, придавая ему сходство с обеспокоенным гномом.

— Это — единственное место в схеме, которым я не вполне удовлетворен, мисс Руни. Абсолютно ли вы уверены, что вам следует вложить в это дело все деньги, оставленные вам вашей бабушкой? Вам следует знать, что если вы поступите именно так, у вас фактически не останется наличного капитала.

— Я все это знаю, — подтвердила Джорджина с глазами, блестящими от радостных предчувствий. — Продолжайте, мистер Драйзберг.

Он пожал плечами, поняв, что она примирилась с этим.

— Очень хорошо, если вы того хотите. — Он открыл папку для бумаг и извлек оттуда целую стопку писем, которые перебирал во время своего доклада. — На следующем этапе я связался с вождем клана Ардьюлин.

Сердце Джорджины подпрыгнуло до горла при упоминании имени Лайэна, и ей пришлось изо всех сил обуздать свои эмоции, чтобы сосредоточиться на дальнейших словах Драйзберга.

— Не приходится и говорить, в какой восторг он пришел, когда я обрисовал ему предполагаемый проект. Он уверил меня, что Министерство рыболовства Ирландии поможет развитию этой промышленности, обеспечив лодками и орудиями лова, подготовкой персонала и информацией о новых методах рыболовства, и что вопрос о рабочей силе не представляет никаких сложностей, так как ему известны десятки семей, сыновья которых работают в Англии и только дожидаются возможности вернуться домой.

В это время решительно вмешалась Джорджина, и Драйзберг чрезвычайно удивился, увидев блеск скрываемых слез в ее глазах.

— Я надеюсь, вы сдержали свое обещание не упоминать моего имени, мистер Драйзберг?

Он медленно кивнул, убежденный, что его подозрения оправдались: с ее стороны это была не деловая сделка, а филантропическое мероприятие, основанное на чувствах — удивительное отклонение от обычных дел этой семьи, если верить всему тому, что он слышал о методах ее матери. Но поскольку у него самого была сильна сентиментальная жилка, он почувствовал теплое отношение к ней.

— Вам не следует беспокоиться, уверяю вас, ваша тайна погребена во мне. Никто, кроме вас и меня, никогда не узнает, кто является анонимным благотворителем Керри. Никогда, то есть до тех пор, пока вы когда-либо не решите сделать это достоянием общественности. Однако есть один пункт, о котором я должен предупредить вас. Правительство Ирландии настаивает на том, чтобы вы получили подтверждение его благодарности более личным способом, чем просто в письменном виде, поэтому его просьба состоит в том, чтобы вы согласились принять одного из министров, который по их поручению выскажет свою благодарность устно. Вы согласны на это?

Заметив, что это ее взволновало, он, предупреждая ее отказ, заговорил:

— Я убедительно советую вам пойти на это и дать свое согласие, мисс Руни, хотя бы ради спокойствия. Не знаю, известно ли вам, но ирландский темперамент таков, что нам придется затратить не менее трех лет, чтобы настоять на своем, если вы откажетесь принять этого министра сейчас. Для вас это будет пустая формальность, — убеждал он ее, — но для них совершенно необходимо в смысле хороших манер.

Внутренне сопротивляясь, Джорджина все же вынуждена была уступить.

— Я понимаю, мистер Драйзберг, что же, вы можете сообщить правительству Ирландской Республики, что я с удовольствием приму их представителя в любое подходящее для них время, но они должны обещать, что этот визит никак не будет освещен в прессе и что мое имя следует упоминать в самой незначительной степени. Если они не согласятся с этим, я лишу их своей поддержки, и, поверьте мне, без всякой охоты.

После того, как Драйзберг ушел, она осталась за своим столом, обдумывая его слова. Ему удалось буквально совершить чудеса за три месяца, прошедшие с момента, когда она пригласила его; план в то время был лишь наполовину сформулирован ею. Лайэн бросил ей вызов, предложив найти возможность вернуть благосостояние населению Керри, и она поверила, что сможет сделать это, однако без помощи Драйзберга было сомнительно, чтобы она сумела выполнить свою задумку хотя бы наполовину. Тем не менее, ей не хотелось никаких благодарностей от Лайэна, она делала все это для жителей Керри — и отнюдь не для вождя их клана — и она не взялась бы за это, если бы он хотя бы заподозрил, что ее действия вызваны той привлекательностью, которой он обладал для нее. Ее голова тяжело опустилась на поверхность стола, и слезы, которые ей больше не надо было сдерживать, покатились по щекам. Печально, но ее мало утешало осознание того, что сотни людей найдут счастье, ради которого она пожертвовала своим.

Когда приступ отчаяния отступил, она увидела, что в комнате стало темно от приближавшихся сумерек.

Она апатично встала из-за стола, готовясь идти домой. Многочисленная армия уборщиц, заполнившая здание по окончании рабочего дня, уже трудилась в пустых помещениях многочисленных контор, и она слышала их оживленные голоса, перекликающиеся друг с другом за шумом пылесосов, когда они приступили к работе. Ей показалось, что перед ее дверью перебраниваются двое из них; один хочет войти в ее контору, а другой пытается воспрепятствовать этому. Подумав, что, наверное, уборщик получил указание не беспокоить ее, она распахнула дверь, чтобы сказать, что комната уже свободна, но отступила назад с криком, когда увидела одного из споривших:

— Дядя Майкл! — задыхаясь, воскликнула она, онемев от удивления.

Он прошел мимо разгневанного уборщика с радостной улыбкой:

— Ну видишь, разве я не говорил тебе, что я ее дядя! — и затолкнул ее обратно в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Тысячи вопросов готовы были сорваться с ее губ в течение тех нескольких секунд, что они стояли, глядя друг на друга, и наконец ей удалось задать один-единственный:

— Что ты делаешь здесь, дядя Майкл? Я думала, что ты намереваешься навсегда остаться в Ирландии!

Глаза Майкла сузились; вместо того, чтобы сразу ответить, он начал беспечно расхаживать по комнате, поднимая разные предметы, внимательно рассматривая их, потом ставя на место без всякого объяснения. Ее взвинченные нервы больше не могли вынести тишину. Она в нетерпении подтолкнула его к ответу:

— Ну же, дядя Майкл!

Он прекратил хождение и посмотрел на нее:

— Я приехал, чтобы занять денег — довольно большую сумму.

Джорджина так и села.

— Но почему? Что ты собираешься делать с ними в Ирландии?

— Мне представилась возможность принять участие в одном деле, связанном с племенным заводом, Джорджина, о чем я давно мечтал. Ты же знаешь, как я люблю все, что связано с лошадьми, и я верну тебе все до цента, честное мое слово. Эта ферма — стоящее предложение, я докажу тебе это, все, что нужно, это капитал, и тогда она будет самой лучшей во всей Ирландии. Мне нужна твоя помощь, Джорджина! Я наконец смогу заняться тем делом, которое всегда меня привлекало, да и смогу обеспечить свою старость. Поможешь мне, одолжишь мне денег? Бог свидетель, у тебя ведь есть капитал!

— О, если бы, дядя Майкл, — расстроенное лицо Джорджины как в зеркале отражало ее призыв к пониманию. — Мне ужасно жаль, но об этом не может быть и речи. Мои деньги полностью вложены в фирму, ты же знаешь.

Он выглядел удрученно.

— А как с теми деньгами, что тебе оставила в наследство моя мать? Как я понимаю, ты ведь можешь ими распоряжаться?

Джорджина встала перед выбором. Она отчаянно хотела помочь ему, но в то же время он ни в коем случае не должен был узнать, на что пошли эти деньги.

— Я, к сожалению, не смогу тебе объяснить, — сказала она решительно. — Ты должен поверить мне на слово — я не могу помочь тебе.

Внезапно он склонился над ней и рассмеялся прямо в ее изумленное лицо.

— Нет, ты не можешь объяснить ничего, ты, озорница, потому что вложила все до последнего доллара, какие только у тебя есть, в Керри, не так ли?

— Откуда тебе это известно? Что это значит? — заикаясь, воскликнула она.

— Я давно это подозревал, — триумфально заявил Майкл, — но даже при всей моей уверенности мне нужно было подтверждение. Ты меня очень расстроила тем, как ты покинула Орлиную гору, но теперь, думаю, я начал кое-что понимать…

Он смутил ее тем, что внезапно остановился на середине фразы и переменил тему разговора.

— Ты поступила превосходно, милочка, — сказал он ей хрипло, — и я горжусь тобой.

— Ты обманул меня! — возмутилась Джорджина. — Как ты мог!..

На лице Майкла возникло выражение такого искреннего раскаяния, что она смягчилась.

— Ну что же, хорошо, я полагаю, что говорить об этом хватит, но обещай мне, — она схватила его за лацканы пиджака и встряхнула самым серьезным образом, — обещай мне, что никогда не расскажешь ни единой душе про свое открытие!

Он лизнул указательный палец и провел им по горлу:

— Никогда, — торжественно поклялся он.

Она не поверила ему из-за таящегося в его глазах смеха, однако удовлетворилась его обещанием. Когда он взял свою шляпу и направился к двери, она попыталась задержать его.

— Куда же ты пошел? Ты же еще не рассказал мне, что ты здесь делаешь, да мне хотелось бы услышать от тебя ответы еще на ряд вопросов.

Однако он с раздражающей беззаботностью помахал ей на прощание рукой через плечо и сказал:

— Потерпи до завтра!

Весь вечер этого дня Джорджина, одна в квартире, которую она делила со Стеллой, думала о последних таинственных словах своего дяди. Почему, удивлялась она, ей надо ждать до завтра ответов на ее вопросы? Что за неотложное дело появилось у него, что он смог посвятить ей всего несколько минут времени?

Эти вопросы оставались без ответа все утро следующего дня и даже половину послеобеденного времени, когда она механически исполняла повседневные обязанности, связанные с ее бизнесом. Однако даже переворачивая гору переписки, она все время прислушивалась к телефону, нетерпеливо ожидая звонка от дяди. Звонки, конечно, раздавались, и не единожды, но ни разу ей не отозвался веселый голос дяди.

Последний звонок был от Драйзберга. Совершенно незаинтересованно выслушала она его новость о том, что министр промышленности и торговли Ирландской Республики уже прибыл в Нью-Йорк в начале этой недели и уже сегодня утром звонил, чтобы узнать, может ли она принять его, и, если так, нельзя ли назначить встречу на сегодня, потому что он намеревается завтра рано утром улететь в Ирландию. Первым ее порывом было отказать во встрече — ей хотелось, чтобы весь день был свободным и посвященным дяде, — однако хорошие манеры возобладали, и она, внутренне сопротивляясь, поручила Драйзбергу сообщить министру, что она готова встретиться с ним в любое удобное для него время.

Следующий час тянулся бесконечно, и все еще не было ни одного слова от дяди. Когда Сузан вошла и сообщила ей голосом, полным скрытого возбуждения, что прибыл ирландский министр, она почувствовала некоторое облегчение.

— Проводи его сюда, Сузан, — ответила она ей рассеянно, так как была погружена в разрешение какого-то вопроса, который для того, чтобы подготовить к завтрашнему дню документ, должен был быть решен немедленно. Несколькими секундами позже она ощутила присутствие кого-то в комнате, и, посмотрев вверх, уперлась взглядом прямо в голубые глаза Лайэна Ардьюлина. Она приподнялась в кресле, потом опустилась обратно, не в силах произнести ни слова от потрясения.

— Джина! — Казалось, что он тоже потрясен их встречей. Он сделал несколько шагов к ней. Стройный, безупречно одетый, он вписывался в окружающую обстановку, будто это был его родной дом. Ее озадаченный взор отметил кожаную папку для бумаг у него под мышкой, неяркий клубный галстук в полоску и безукоризненно белую льняную сорочку, и, наконец, выражение напряжения на его лице, гораздо более бледном, чем запомнилось ей; губы были сжаты плотнее, а глаза были гораздо сильнее углублены каким-то чувством, то ли болью, то ли разочарованием. Она глубоко вздохнула.

— Лайэн! Что вы делаете здесь, в Нью-Йорке?

Крайне озадаченный, он запустил пальцы в шевелюру, совершенно растрепав аккуратную прическу, что, однако, позволило его волосам улечься беспорядочными волнами и сделало его гораздо более похожим на того Лайэна, которого она помнила.

— Я здесь по делам, — ответил он ей. — Мне было поручено связаться с мистером Драйзбергом, что я и сделал, и он сообщил мне, что меня ожидают в офисе фирмы «Электроник Интернэшнл», где я встречу лицо, с которым должен был увидеться. Не спрашивайте меня об имени этого человека, я его не могу сообщить вам; он пожелал остаться анонимом. Все, что я знаю о нем, это то, что он является благотворителем Керри, и мы обязаны отдать ему долг благодарности.

— Но мне сказали, что меня посетит министр, — прошептала Джорджина.

Лайэн гордо поднял голову:

— Я и есть министр, я думал, что вам это известно. И кого, на ваш взгляд, вы ожидали…

Последние его слова захлебнулись в быстром вдохе, когда его осенило. В эти долгие секунды, в течение которых он пытался осознать это открытие, он смотрел на нее в изумленном молчании, а потом его плотно сжатые губы растянулись в причудливой улыбке и он мягко произнес:

— Я должен бы был догадаться, ну и дурак же я, я никогда не подозревал.

Она отвернула свое пылающее лицо от его нежного взгляда и набралась смелости.

— Так вот что имел в виду дядя, когда сказал, что я сегодня получу ответы на все мои вопросы?

Лайэн наморщил лоб:

— Вы видели Майкла? Вы хотите сказать, что этот старый нечестивец все знал и ничего мне не сказал?

— Он и мне забыл сообщить о целом ряде вещей, — она проглотила подступившие слезы. — Например, что вы являетесь министром.

Его удивление, несомненно, было истинным.

— А разве вы не знали этого, когда были у меня в Керри? Тогда были парламентские каникулы, а я всегда провожу свободное время в Орлиной горе. Наверняка, кто-нибудь упомянул об этом — может быть, Кэт?..

Она покачала головой, пристыженная, вспомнив те обвинения, которые она так часто предъявляла ему. Она не заметила, как он приблизился к ней. Глядя на нее с улыбкой, тайны которой она не могла разгадать, он спросил:

— Тогда, если вы не знали ничего о моей работе, как вы думали, на что я живу?

Этот вопрос был задан с такой обманчивой кротостью, что она немедленно с запинкой ответила:

— Присматриваете за имением… ваши арендаторы…

Ее объяснение было внезапно прервано, когда его руки опустились ей на плечи:

— О Господи! — гневно процедил он сквозь сжатые зубы, — вы считали меня бездельником, паразитом — не удивительно, что вы не могли заставить себя поверить мне!

Джорджина со страдальческим всхлипыванием отпрянула от него.

— Очень жаль, — задыхаясь, сказала она, — но этого мне никто не сказал — ни вы, ни Кэт, ни даже дядя Майкл…

— Но я-то, я сам сообщил вашей матери, — сказал он осмотрительно, — в тот вечер, когда мы возвращались с вечеринки.

Она закрыла глаза, настолько сильным было ее страдание от боли, нанесенной ей двуличностью матери, и потом прошептала:

— Она, должно быть, забыла упомянуть об этом.

Он подошел еще ближе, так что она, трепещущая, оказалась в его тени, и мягко спросил:

— А какая разница? Разве то, что вы узнали обо мне сегодня, заставит вас поверить мне, потому что без доверия не может быть любви, а, — его голос стал глубже, — мне позарез нужна твоя любовь, дорогая.

Она не могла вынести этого. Его близость, теплота голоса и невероятная искренность — все вместе околдовало ее, и если она не выстоит перед этим очарованием, то это кончится для нее несчастьем. Однажды она уже поддалась — с катастрофическим результатом. Она отодвинулась, чтобы он не почувствовал дрожи, которая ослабляла ее, и попыталась придать своему ответу твердость.

— Любовь! Я однажды предложила вам мою любовь, и вы швырнули ее назад, мне в лицо! — Громкое рыдание перехватило ей горло, и при этом звуке он подскочил к ней, чтобы подхватить ее стройное вздрагивающее тело и крепко сжать его в объятиях. Когда она попыталась освободиться, он отрезал:

— Не сопротивляйтесь! Расслабьтесь и положитесь на меня.

Целых пять минут он, молча прижимая ее к сердцу, укачивал ее, как ребенка, пока дрожь и отрывистые сухие рыдания, сотрясавшие ее, не утихли. Потом, когда, как ему показалось, она успокоилась, он укорил ее с пылкой нежностью:

— Ты, глупышка, разве ты не осознаешь, когда у мужчины приходит конец терпению? — он нагнулся, чтобы приласкать губами ее щеку, и прошептал ей в ухо:

— Ты никогда не узнаешь, чего мне стоило отказаться от того, что ты предложила мне той ночью. К счастью, я распознал твою невинность — твоя реакция была трогательной, но такой неопытной — и я оказался бы свиньей, если бы воспользовался этим.

Задыхаясь, она быстро вздохнула, а он, подавив улыбку, продолжил:

— Хотя это и требовало силы воли на менее чем семи мужчин и я приносил этим тебе боль, я сдержал свои чувства, и я благодарю Бога, что мне это удалось! Ты могла, конечно, в то время не думать так, дорогая, однако если бы я не устоял, ты бы возненавидела меня навсегда.

Ее голова покоилась рядом с его сердцем, она решилась на болезненный вопрос:

— Но если ты любил меня уже тогда, почему же ты не сказал об этом?

— Потому что ты не верила мне, — просто ответил он. — Я невыносимо страдал эти три месяца, задавая себе вопрос: мог ли я воспользоваться тем, что ты мне предложила в надежде, что позже ты научишься верить мне; я называл себя самым последним идиотом за то, что позволил Уэйли и твоей матери забрать тебя и увезти, воспользовавшись своим влиянием на тебя, однако того, что ты чувствовала ко мне тогда было недостаточно. Физическое влечение — это еще далеко не любовь; та любовь, которой я хотел от тебя, основана на полном доверии, и даже хотя была возможность потерять тебя, я готов был ждать до тех пор, пока у тебя не появится это доверие. Чувствуешь ли ты его теперь?..

Ледяные стены, окружавшие ее сердце, растаяли и послали поток ощущения пробуждения, пробежавший по всему ее телу. Она воспринимала Лайэна, как каменную опору, когда стояла в кольце его рук, и знала, что он ждет от нее ответа. Когда она подняла свои серые глаза на него и позволила ему увидеть немое счастье, отразившееся в них, ему не потребовалось никаких слов, он обнял ее еще крепче и наклонился к ее жаждущим губам.

Ее сердце отчаянно колотилось, как будто у него выросли крылья, когда он искусно и на совесть показывал силу своей любви к ней. Он страстно целовал ее; ее губы, ее глаза, мягкую полость ее рта и снова ее губы, как будто был не в состоянии насытиться ее сладкой щедростью. Она ослабела от восторга и была сумасшедшей от счастья, когда прошептала:

— Не сон ли это, Лайэн, дорогой?

Он прервался только на мгновение, чтобы уверить ее с чисто кельтской беспечностью:

— Это не сон, девочка. Фантазии и кошмары кончились, вместе со всеми сомнениями и недоверием, которые отделяли нас друг от друга.

Он приподнял ее подбородок, чтобы посмотреть в ее лицо своими взволнованными голубыми глазами.

— Они кончились, их нет, любовь моя!

Он ждал, настороженный, обидчивый, его быстрая ирландская гордость готова была вспыхнуть при малейшем признаке колебаний. Она не стала увиливать, задавая ему уточняющие вопросы. Ей не надо было уверений в отсутствии чувств к Дидре, у нее не было сомнений в его любви к ней: она чувствовала к нему полное доверие. И она прошептала прямо в его суровые губы:

— Да, они все прошли…

Его сильные жилистые руки сжались вокруг нее, и она затрепетала от бешенства его неистового сердца, колотящегося около ее виска. Его голос был прерывистым от чувств, когда он еще раз склонился к ней в поисках ее губ и торжествующе сказал перед тем, как поцеловать ее:

— Значит, моя милая, все это правда. Ты здесь, ты моя, и я люблю тебя!