Прочитайте онлайн Холодная страсть | Глава первая

Читать книгу Холодная страсть
3018+710
  • Автор:
  • Перевёл: Amex Ltd
  • Язык: ru
Поделиться

Глава первая

— Нет, ей-Богу, я не признаю этого. Никогда я не поверю, что Руни способны на такое предательство! — Лицо Майкла Руни выражало все признаки апоплексической ярости, всегда он поднялся во весь свой — пять футов шесть дюймов — рост, впрочем, всегда казавшийся меньшим из-за полноты, и уставился на свою хладнокровную, спокойную племянницу Джорджину, отделенную от него письменным столом, заваленным бумагами.

Еще несколько минут она продолжала рассортировывать стопку писем, привлекших ее внимание. Она быстро пробегала глазами каждое из них и набрасывала на их полях неразборчивые каракули, позволяющие помочь ее умелой секретарше составить именно такой ответ, который и можно было ожидать от фирмы «Электроник Интернэшнл», — американского изготовителя медной фольги для компьютеров, одним из директоров которой и была Джорджина. Гнев Майкла нарастал с каждой секундой ее молчания. Его глаза начали выпячиваться по мере того, как сдерживаемое бешенство поднимало и поднимало у него давление, и вены на его лбу тревожаще надулись, Джорджина вздохнула, сдвинула в сторону письма и подняла взгляд на дядю в тот самый момент, когда он готов был взорваться. Она невозмутимо потянулась за сигаретой и закурила, не желая выслушивать снова и снова еще одно повторение истории, которую она слышала от дяди уже столько раз, и особенно часто в последние месяцы.

Чтобы опередить дядю, она решила объяснить свое намерение еще раз, убедительно, так, чтобы он окончательно поверил в ее решение осуществить тот план, который она уже обрисовала ему и которому он так страстно противился.

— Завод, — разъясняла она, с явным американским акцентом, — будет построен здесь, на северо-западе Англии.

Когда ее дядя бросился в яростный спор, она призвала его к молчанию и твердо заявила:

— Это решено, дядя Майкл, окончательно и бесповоротно! Я не желаю больше слышать ни одного слова об Изумрудном острове и об его чудесном народе. Завод, — она ткнула указательным пальцем вниз, чтобы подчеркнуть свои слова, — будет построен прямо здесь!

Лицо Майкла Руни сморщилось по-детски. Его руки нащупали сзади кресло, он уныло рухнул в него и снова вперился скептическим взглядом в решительное лицо племянницы.

— Тебе не понять этого, Джорджина, — пробормотал он, и его гнев исчез, осталась только тревога. — Ты никогда не знала, как глубоки корни нашей семьи в земле Ирландии. Вспомни, что рассказывал тебе твой отец, когда ты была маленькой, о твоем дедушке, Симусе Руни, который еще мальчиком покинул Ирландию, потому что там не было для него работы, и уехал в Америку искать лучшую жизнь. И о том, как женившись на твоей бабушке, он встал на ноги и достиг процветания. Он, конечно, любил приютившую его страну, но она никогда не заняла в его сердце места Ирландии. Он любил Ирин, как он называл ее, так сильно, что это чувство проникло во всю его семью, вместе с яркой, пылающей надеждой. Ты знаешь, Джорджина, на что надеялся он. Он мечтал вернуться в Ирландию, к народу, который он любил. Он хотел насколько можно помочь экономике этой страны, переведя часть своего дела туда, и тем самым предоставить работу семьям тех, с кем он провел свое детство. Он умер, не осуществив своей мечты, умер и твой отец, но несомненно, — он наполовину поднялся с кресла и умоляюще обратился к ней, — несомненно, сейчас, когда эта мечта может стать реальностью, ты намереваешься просто проигнорировать его волю? Как можешь ты предполагать построить завод здесь, в Англии, если тебе понятно, что этим ты разрушишь идеал, взлелеянный двумя поколениями людей, которым ты обязана своим процветанием и престижем, которым и ты, и твоя мама так пользуются сейчас.

Джорджина фыркнула; никакие слова не отразили бы точнее ее презрение.

— Сентиментальная трескотня, дядя Майкл! Сколько раз я повторяла: в бизнесе нет места сантиментам.

Она сурово продолжила:

— Как тебе уже известно, для расположения нашего нового отделения были выбраны два возможных места: одно здесь, другое в Ирландии. Размещение завода здесь идеально подходит для наших целей, поэтому бессмысленно терять драгоценное время на поездку в Ирландию для выяснения условий его строительства там. Здесь нам доступны любые удобства, и мы знаем, что сможем набрать служащих из обширного резерва рабочей силы. Государственные власти собьются с ног, исполняя любое наше желание. Двумя словами, дядя Майкл, это место соответствует нашим требованиям как по заказу, так что я никоим образом не намерена даже думать ни об Ирландии, ни об ее ленивых, апатичных жителях, с их репутацией людей, ничего не делающих сегодня из того, что можно сделать завтра. Мне надо руководить бизнесом, причем бизнесом при многих конкурентах, и я просто не могу нагружать себя еще и «пассажирами». Даже такими пассажирами, которые целуют Блани Стоун и у которых за каждым ухом по трилистнику!

— Кощунство! — взревел Майкл, когда она замолчала, чтобы передохнуть.

Он просто плясал на месте от гнева, его ярость так выросла, что после единственного ответного слова он просто онемел. Джорджина думала, следя за ним, что он хоть и родился, и вырос в Америке, все же остался большим ирландцем, чем сами ирландцы. Фанатичный патриот, с необузданным нравом, говорливый, временами слегка навеселе, но при всем при том сердечно нежный, обаятельный, когда он хотел таким быть, что, как она цинично думала, обычно бывало, когда ему хотелось чего-то, чего у него не было.

Она довела его, с его уже вскипевшим норовом, до предела тем, что небрежно облокотилась о стол и медленно пускала кольца табачного дыма в воздух с таким видом, будто была готова ждать до тех пор, пока он сможет управлять своими эмоциями. Майкл, оскорбленный до глубины души тем, что она сумела полностью овладеть ситуацией, с негодованием смотрел на нее, осуждая ее прическу, при которой черные волосы были откинуты со лба и собирались в блестящий валик на затылке, — по его мнению, женские локоны должны мягкими волнами обрамлять лицо и не выглядеть так, будто они слеплены. К тому же ему не нравилось ее строгое платье, без единой ленточки или оборки, придававшее ей вид недотроги, — оно превосходно подходит для создания образа бизнесмена, но оно же — смерть надеждам любого молодого человека на тайные объятия. Однако больше всего он был оскорблен тем, что по ясным серым глазам племянницы было видно, что все это ее забавляет; забавен для нее был он сам, и это его взбесило. И он агрессивно высказал свое мнение вслух:

— Сантименты? Ты просто не понимаешь значения этого слова. Ты — холодная, бесчувственная женщина, развлекающаяся в мире мужчин! Девочка, где твоя женственность? Где мягкое, человечное общение, которого мужчины ждут от женщины? Ты похожа на механическую куклу с компьютером вместо сердца: действительно, превосходная копия твоей матери!

Его голова вздернулась. Он, самодовольно уверенный в том, что его стрела достигла цели, громко продолжал:

— Да, твоей матери! Женщины, которая виновата в смерти моего брата, как если бы она сама толкнула его под автомобиль. Он был бы счастливее, взяв в жены айсберг! Ты хочешь кончить так же, как она? Стать значительной, честной, потрясающей деловой женщиной, женщиной-бизнесменом, но с пустым сердцем, не знающим любви!

Джорджиной внезапно овладело безволие, и сердитое дядино лицо постепенно исчезло перед ее глазами, превратившись в серый туман, потом так же постепенно его черты вновь стали резкими. Она наощупь нашла флакон с таблетками, лежавший на ее столе.

Дядя продолжал свою обличительную тираду, а она подождала до тех пор, пока почувствовала себя в силах медленно подойти к раковине в углу комнаты, и налила стакан воды. Майкл продолжал бушевать, ничего не замечая, и она быстро проглотила пару таблеток, жадно запивая водой. Со всей беззаботностью, на какую ее хватило, она подошла к окну и заставила свое непослушное тело вернуться в прежнее состояние. Такие приступы стали повторяться слишком часто. Врач, у которого она консультировалась в Нью-Йорке, может быть, и был прав, когда диагностировал перенапряжение и переутомление. Как она рассмеялась в ответ на его предложение дать себе шанс на выздоровление тем, чтобы подольше отдыхать. У нее никогда не было выходных. Выходные — это пустая трата времени.

Она снова начала воспринимать едкие замечания Майкла. Он повторялся на присущий ему ирландский манер, слова спотыкались друг об друга и сплетались в возбужденное лопотанье: —…холодная, бессердечная женщина… убила моего брата своим ледяным презрением… пустое сердце… не знающее любви.

В голове у Джорджины что-то щелкнуло, и она набросилась на него с яростью большей, чем его собственная.

— А слышал ли ты, дядя, истории, которые рассказывали женщины в нашей семье? Нет? Тогда позволь мне просветить тебя, только сначала тебе лучше будет усесться, чтобы тебя не хватил удар!

Сбитый с толку, он исполнил ее приказание, слишком ошеломленный неистовством в ее глазах, чтобы поступить иначе. Она оперлась одной рукой на подлокотник своего кресла и холодно продолжила:

— Если бы не женщины нашей семьи, то не бывать нашему делу! Бабушка говорила это моей маме, а мама передала это мне, но я хочу добавить, только после того, как ее научил горький опыт, доказавший правоту слов бабушки.

Она сделала глубокий вдох, а Майкл все еще сидел с открытым ртом.

— У дедушки был превосходный ум, и он использовал его, чтобы добиться наилучших результатов, когда выбрал невесту-американку. После этого был основан его бизнес, он себе спокойно поживал, и позволил жене искать рынки сбыта и принимать заказы. Бабушка износила бесчисленное множество подошв в поиске доходных покупателей — и в конце концов находила их. Именно благодаря ей и ты, и мой отец не имели хлопот с процветающим бизнесом, который вы унаследовали, а не вашему беспечному папаше!

Майкл попытался возражать, но она заставила его замолчать.

— История повторилась и в отношении моего отца и мамы. Второй очаровательный ирландец; вторая деловая жена-американка. Спросил ли ты когда-нибудь себя, дядя Майкл, что делал мой отец в том районе сомнительной славы в день, когда он погиб? Он навещал одну из своих многочисленных подруг и поглотил чересчур много «огненной воды». Другими словами, его не толкнула под автомобиль ни моя мать, ни кто-либо еще — он был в стельку пьян!

Майкл тяжело опустился в кресло, сраженный наповал. Он не услышал ничего такого, чего бы не знал раньше, но его нежелание смотреть в лицо действительности позволяло ему задвигать такие факты в глубину сознания до тех пор, пока годы не смягчат память о них, и он поверит, что их никогда не было. Он отступал по мере того, как она втолковывала ему свое превосходство.

— Что же касается тебя, дядя Майкл, то что же ты сотворил со своей жизнью? Ты неудачник, потому что у тебя нет жены, которая была бы тебе опорой. Ты решил перевести свою долю в деле в деньги, оставив управление полностью моему отцу, потом ты растратил деньги в нескольких, следующих одно за другим, опрометчивых предприятиях. Это продолжалось до тех пор, пока ты не оказался выброшенным на обочину, но тебе удалось убедить мою маму дать тебе работу. И тебе при этом не стыдно в оскорбительном тоне, — ее голос дрожал от негодования, — отзываться о ней!

Он и не пытался ответить. Ее кинжал вонзился глубоко; словесные доводы Джорджины полностью сокрушили его собственные. Она смотрела сверху вниз на его посеревшее лицо и чувствовала, как в ней начинает пробуждаться сочувствие. В детстве она боготворила и своего отца, и его такого же непоследовательного брата. Дети не заглядывают в глубину; они редко ищут скрытое там. Ведь как у Майкла, так и у Бреннана Руни было вполне достаточно природного обаяния, которым они и очаровали доверчивого ребенка. Однако остатки уважения, которое она чувствовала к дяде, все еще теплились и вызвали у нее чувство стыда за ту жестокость, с которой она разорвала в клочья все то, что оставалось в нем от его гордости. Она подняла руку, чтобы примиряюще обменяться с ним рукопожатием, — его неподвижность была неестественной, — однако, когда она наклонилась вперед, пелена опять застлала ее глаза так внезапно, что она прямо задохнулась. У нее закружилась голова, и, когда серая дымка сгустилась дочерна, она простонала по-детски:

— Дядя Майкл! — Он как раз вовремя успел раскрыть объятия, чтобы подхватить ее, уже падающую.

Его первой реакцией было удивление, быстро перешедшее в паническую тревогу, когда он понял, что его немного надменная, раздражающе упрямая молодая племянница оказалась, в первый раз в своей жизни, полностью зависимой от него. Ее вялая неподвижность, когда она очутилась в его руках, испугала его лишь немного меньше, чем хрупкая невесомость, которую он ощутил, когда переносил ее к кожаному диванчику, стоявшему у окна. Он в течение секунды после того, как уложил ее, скользил страдающими глазами по побледневшему лицу, ожидая, что ее черные ресницы растянутся над затуманенными серыми глазами. Не имело значения, что те же самые глаза, может быть, наполнятся досадой или высокомерием при виде его; случившееся вынудило его осознать, что расположение, с которым он относился к ребенку своего брата, никак не уменьшилось за прошедшие годы, как ему представлялось, и все еще существовало сильное клановое чувство горячего участия. В нем настолько взыграли эмоции, что в горле встал ком. Резкости, которые они наговорили друг другу, и все различия между ними были затоплены волной сострадания, как только он увидел ее, лежащую здесь. Ультрасовременный облик, который она носила, как доспехи, разлетелся в клочки, и она в своей беспомощности казалась ему беззащитной малышкой.

Про себя, даже в то время, когда он возобновил попытки привести ее в чувство, он гневно поносил свою невестку Стеллу Руни за то, что она допустила, чтобы с ее единственным ребенком случилось такое. Почему ее нет здесь, почему она не присматривает за ней, как должна делать настоящая мать, вместо того, чтобы рассиживать за письменным столом в своей нью-йоркской конторе, раздавая приказы мужчинам, которые, по мнению Майкла, заслуживали хлыста за свое бесхребетное подчинение ее бабьей тирании? Никакие слова Джорджины в защиту ее матери не могли смягчить враждебность Майкла к женщине, на которой женился его брат. К нему же, к Майклу, она всегда обращалась со строгим лицом, с неприятной холодностью, от которой изо всех сил защищалась его теплая ирландская натура. Неестественно, говорил он самому себе несколько лет тому назад, неестественно для любой женщины быть настолько равнодушной и замыкаться так, как она неизменно делала каждый раз, когда Бреннан приглашал его разделить трапезу. Конечно, эти обеды были вершиной случайных встреч, которые приводили к объединению их усилий по устройству ужасающих кутежей, но какая женщина из плоти и крови откажет двум братьям в праве обменяться парой-другой глотков, и вспоминать об этом вновь и вновь? А теперь еще и это. Не удовлетворившись подталкиванием своего мужа к преждевременной могиле, она взгромоздила ярмо большого бизнеса на плечи молоденькой девушки, которой, по праву, не следовало бы иметь большей заботы, чем выбор приятеля, пользующегося наибольшей ее благосклонностью.

Встревоженный тем, что племянница никак не реагирует на его попытки привести ее в сознание, Майкл тихо выругался и решился нажать пальцем кнопку звонка на ее столе. В те последующие секунды, когда он дожидался ответа на свой вызов, он неодобрительно и беспомощно смотрел на восково-бледное лицо Джорджины, и то молил о помощи ирландских святых, то гневно клялся! Нет, Стелла Руни, у тебя не выйдет во второй раз та же штука. Я не знаю, как я остановлю тебя, но, ей-Богу, я остановлю, остановлю тебя!

В ответ на продолжительный звонок в комнату вошла Сузан Честерман, секретарь Джорджины с блокнотом и карандашом наготове. Она остановилась в дверях и издала испуганный вздох, когда увидела, что Джорджина лежит на диванчике, а Майкл с растрепанными седыми волосами склонился над ней. Ничего удивительного, она невольно подслушивала многие шумные споры между Майклом и его племянницей, и она немедленно пришла к неверному выводу. Отшвырнув в сторону блокнот, она бросилась к диванчику, презрительно визжа:

— Мистер Руни, что вы наделали?

Однако прежде чем Майкл смог начать объяснять, в чем было дело, в комнате раздался еще один голос, властный, требовательный голос Кассела Д. Уэйли, молодого служащего, к которому Стелла питала столь большое доверие, что определила ему роль правой руки Джорджины на все то время, пока она будет занята работами по открытию нового завода. Майкл питал к нему отвращение. В нем воплотилось все то, что ему больше всего было не по вкусу в молодом поколении американцев: нахальство, непочтение к старшим, самомнение и решимость вскарабкаться наверх по чужим головам. По сути дела, он должен бы был признать, что Кассел Д. Уэйли никоим образом не глупец. Тот вполне сознавал, что вступил в испытательный период, и что если он оправдает оказанное ему доверие, его успех обеспечен. Майклу также был хорошо известен тот факт, что Кассел Д. Уэйли считает его самого старым дураком, присутствие которого в фирме совершенно излишне, поскольку существовали — как он однажды откровенно заявил — возмутительные идеи, которыми он пытался промыть мозги своей племяннице. Враждебность между мужчинами была почти осязаемой.

— По-моему, Руни, — отрывисто бросил обвинение Кассел Д. Уэйли, — вы на этот раз перешли все границы.

Не собираясь выслушивать бессвязные объяснения Майкла, он направил Сузан к телефону:

— Вызовите врача быстро, а потом выведите этого старого идиота отсюда или я не отвечаю за свои действия!

Не обращая внимания на гневный рев Майкла, он двинулся к Джорджине и начал слегка похлопывать ее по щекам, все время повторяя:

— Джорджи, проснись, слышишь меня? Джорджи!

Майкл стряхнул сдерживавшую его руку Сузан, когда увидел, что племянница зашевелилась и услышал ее тихий долгий вздох. Его обеспокоенное лицо расслабилось в улыбку облегчения, когда до него донесся ее приглушенный голос, но опять напряглось и стало угрюмым, когда он разобрал слова, которые она прошептала:

— Уолли, дорогой, не смотри так испуганно, я буду в порядке через минуту, в полном порядке.

«Уолли, дорогой! Так вот куда ветер дует!» Майкл сгорбил спину и ушел, чтобы снова не подвергнуться позорному обращению. Углубившись в мысли, он прошел в свою собственную контору и уселся там в ожидании. Однако ему, на самом деле, не было необходимости ждать врачебного заключения; слишком часто и раньше ему приходилось быть свидетелем, как взрослые люди падали пораженные прямо на улице, с таким же самым выражением переутомления и истощения, какое он видел и раньше на лице племянницы. Эти люди походили на крыс, бегущих по бесконечной ленте, потому что они вечно силились как можно быстрее достичь лучших результатов. Некоторые из них были достаточно умны, чтобы понять, что они ничего не выиграют, но были при этом слишком испуганы или слишком околдованы, чтобы спрыгнуть; они продолжали свою гонку, убежденные, что куча денег, которой они алчно овладевают, олицетворяет собой все наилучшее в жизни. Майклу было их жаль. Никогда они не узнают той радости, какую находишь в одинокой прогулке по мягкому упругому торфу в прекрасное весеннее утро, или того эстетического наслаждения от заброса мухи на крючке лески в сверкающее прозрачное озеро с трепетным ожиданием поймать одну из мириад форелей, усыпанных коричневыми пятнышками, дразняще скользящих под самой поверхностью воды. Заблудившись в воспоминаниях, он снова оказался в Ирландии, где, как иллюстрация слов племянницы, он безрассудно растратил свою долю семейного наследства, в одном за другим опрометчивом предприятии. Возможно, она была права, однако по меньшей мере в графстве Керри, в доме его предков, где он тратил свое состояние, его будут вспоминать, одни с любовью, другие с признательностью.

Неожиданно его сгорбленная спина распрямилась, а затуманенные голубые глаза заблестели от воодушевления. Телеграмма — вот все, что ему потребуется! Телеграмма должна стать предвестником свободной жизни для племянницы и — он чуть ли не выскочил из своего кресла от бурного оптимизма, — может быть, выпадет немного свободы и для других!