Прочитайте онлайн Харка - сын вождя | Суровое решение

Читать книгу Харка - сын вождя
4912+4656
  • Автор:
  • Перевёл: А. Девель

Суровое решение

Гости, все пятеро, что пришли вечером в типи, были здесь. Совершенно необыкновенно вел себя Старая Антилопа. Широко расставив ноги, он стоял неподалеку от очага и раскачивался. Казалось, вот-вот он упадет. Он переносил тяжесть тела то на носки, то на пятки и каждый раз при этом громко хохотал. Наклоняясь вперед, он рыгал и плевался. Слюна стекала по уголкам его рта. Пальцем он пытался показать на очаг и, преуморительно смеясь, кричал:

— Медведь, медведь! Он сидит прямо в огне и греет свои лапы! Он греет свои лапы, вы это видите! — и снова закатывался хохотом. Его голос был необычно пронзителен. — Он греет свои лапы, медведь! А вы хотите съесть его лапы! Пхю! Хотите съесть лапы хорошего, доброго медведя!

Рядом со Старой Антилопой лежал на земле старший брат Ворон. Глаза его были закрыты, и он храпел. Отец Ворон тоже валялся рядом с ним.

— Медведь! Замечательный медведь! — орал Старая Антилопа, потом его покачнуло назад, он потерял равновесие и, размахивая руками, шлепнулся прямо в очаг.

В типи стало темно. Отец и белый человек хохотали. Старая Антилопа посидел некоторое время в очаге, но скоро почувствовал, что кожа его начинает поджариваться. Тогда он снова принялся орать.

— Я сам медведь! О-о! А-а! — и, выбравшись из очага, стал встряхиваться как собака и обчищать легины. — Что вы делаете со мной, койоты!

Харка очень хорошо видел эту сцену, так как белый как раз подбросил сучьев в огонь. То, что происходило тут, было, конечно, очень смешно, и Харка тоже еле сдерживал смех, когда Старая Антилопа, весь растрепанный, пытался найти свое место и кричал:

— Я медведь! Медведь! Добрый Медведь! Нельзя есть мои лапы! Что вы делаете с моими волосами? Огонь! Сзади меня огонь! Прерии горят! Мои легины ест огонь!

Рыжеволосый наполнил из бурдюка стакан и опрокинул в свою глотку.

— Кто следующий? Пока я победитель! Трех воинов я уложил на землю, а одного из них с одного-единственного бокала. А я осушил три бокала и совершенно свеж, только стал сильнее!

Два брата Ворона протянули руки.

— Хэлло! — кричал Рыжий Джим. — Хэлло, еще по разу! — и он наполнил стаканы и передал их воинам, последний наполнил себе и сразу осушил его.

— Ну, еще? — спросил он.

И опять два брата Ворона протянули руки, и Харка увидел, что они уже еле стоят на ногах. Они выпили еще раз, но стаканы держали неловко, расплескивали содержимое, а один из них даже поперхнулся. Рэд, Матотаупа да и Старая Антилопа принялись над ним смеяться. И тут Харке бросилось в глаза, что отец и белый смеялись совершенно по-разному. Матотаупа смеялся добродушно, как обычно подсмеиваются над теми, кто на веселых праздниках принимает участие в поедании собачьей печени. Рэд смеялся во весь голос, и что-то оскорбительное было в его смехе. Харка чувствовал, что белый зло надсмехается над воинами рода Медведицы. Но у мальчика не было времени особенно призадуматься над этим, потому что оба брата принялись оскорблять друг друга.

— Ты грязная жаба, — кричал один. — Ты плюнул в мою сторону!

— Замолчи! — кричал другой. — Ты врешь! А разве может воин дакота врать!

— Тебя коршун клюнул!

— Ты уже не можешь стоять на ногах! Ступай к ручью, освежи свою голову!

— Проглоти рыбу, и пусть она заткнет тебе глотку!

А тут еще поднялся стоявший на четвереньках Старая Антилопа и начал расчесывать свои волосы.

— Что ты делаешь, порази тебя гром! — напустился на него один из братьев.

— Молчи, ты грязная ворона! — рассмеялся ему в лицо Старая Антилопа.

Тот не выдержал и ударил Старую Антилопу в лицо, и началась потасовка. Наконец один из драчунов повалился на землю и захрапел, а другой продолжал бормотать что-то невнятное.

Матотаупа и Рэд снова смеялись, и опять каждый на свой лад.

— Итак, нас осталось двое, — заговорил рыжеволосый, обращаясь к вождю. — Но я готов побиться об заклад, Матотаупа, что тебя этот напиток не свалит с ног и ты, как и я, от него станешь сильнее.

Харку охватил страх. Что, если отец выпьет и это подействует на него так же, как и на других воинов?.. Что, если заключенная в бурдюке сила одолеет и его?.. Нет, Харка даже и представить себе не мог, что произойдет тогда. Этого не должно случиться! Никогда не должно случиться! Никогда, нигде, никто не сможет победить вождя Матотаупу. Никогда!

— Ну, хватит ли у тебя мужества, Матотаупа? — спросил белый.

Вождь иронически рассмеялся.

— Ты еще сомневаешься…

— Так ты согласен со мной померяться?

— Хау, согласен. Я видал, что ты уже четыре раза осушил бокал и стал только бодрее. Ты будешь пить в пятый раз, я — в первый. Ты привык пить эту таинственную воду, я — не привык. Вот мы и сравняемся. Наливай!

Харка со своего места не мог видеть всего, что происходило, но ему показалось, что Рэд наполнил отцу бокал не из того бурдюка, из которого поил воинов. Может быть, мальчик ошибался? Но он как-то не придал этому особого значения и продолжал следить за развитием событий.

Рыжеволосый передал вождю наполненный до краев бокал, и тот разом выпил его. При этом выражение лица вождя ничуть не изменилось.

Матотаупа возвратил бокал рыжеволосому, и тот наполнил его еще раз и тут же осушил сам. Потом они посмотрели друг на друга, и рыжеволосый спросил:

— Еще один?

— Еще один, — ответил вождь. — Твоя минивакен имеет особый вкус, но она холодная и свежая, точно ее только что зачерпнули из ручья.

— Ты крепкий мужчина, Матотаупа. То, что пили твои воины и выпил ты, — это не вода из ручья. Твои воины, вот те, что лежат здесь, не были бы побеждены водой из ручья.

— Конечно, нет. Тайна твоей воды, оказывается, совсем особенная тайна.

— Вот так-то, вождь.

Матотаупа и Рэд выпили еще по бокалу, и оба рассмеялись. Но вождь по-прежнему смеялся добродушно, а сидящий против него Рэд на этот раз с каким-то особенным злорадством.

— Итак, мы победители, — произнес Рэд. — И ты увидишь, вождь, что тебе не только не повредит этот напиток, но он сделает тебя завтра вдвое сильнее.

— Хау. Завтра я буду учиться стрелять из мацавакена, а вечером мы еще раз попробуем силы: кто из нас больше выпьет минивакен.

Матотаупа пододвинул к себе ружье и стал показывать, как он будет его заряжать.

Харка был счастлив.

Опасения Четана и Чернокожего Курчавого были напрасны. Минивакен рыжеволосого не была ядом. Этот напиток отделял слабых от сильных. Стрелок Рэд и великий охотник Матотаупа принадлежат к сильным людям и поэтому могут спокойно пить этот напиток; они становятся от него только сильнее. Старая Антилопа и другие воины — ничтожество. Унчиде и Уиноне придется теперь убирать за ними.

Мальчик покинул свое место, и нарушение приказа уже не казалось ему особенно тяжелым проступком: ведь он теперь знает, что возразить Шонке. И к тому же сам убедился, что отец победил и здесь и что рыжеволосый стрелок справедлив.

Еще блестели звезды, и дул ночной ветерок. Тихо покачивался на трофейном месте мацавакен пауни, но Харка смотрел теперь на него без особого восхищения: его новое оружие было гораздо лучше, и скоро он сможет поупражняться в стрельбе из него. И тогда Матотаупа и Татанка-Йотанка увидят, что юные дакоты не только умеют стрелять, но и попадают в цель.

Харка направился к табуну. Он похлопал по спине своего коня и пошел в типи Четана. Харка был совершенно спокоен, ведь то, что он совершил сегодня ночью, имело в его глазах оправдание. Харка опустился на землю рядом с мальчиками и завернулся в одеяло. Сквозь сон улыбаясь, он представлял себе, как завтра на глазах всего лагеря он вместе с отцом будет стрелять из мацавакена. И конечно. Курчавый и Четан, как он обещал им, тоже сделают по нескольку выстрелов. А за то, что они подумали об его отце, они почувствуют стыд, и это — хорошо. Но Шонка никогда не должен держать в руках такого оружия.

Харка заснул и спал очень крепко. Даже когда он проснулся, то не сразу открыл глаза: он все еще вспоминал охоту на медведя, представил себе Старую Антилопу, сидящего на очаге, рыжеволосого стрелка, помечтал о предстоящем празднике по случаю удачной охоты. И тут вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он открыл глаза. Перед ним стоял Татанка-Йотанка.

Харка похолодел. Но жизнь сделала его движения автоматическими при любой неожиданности, и он моментально сбросил одеяло, схватил ружье, которое лежало рядом, и поднялся.

Молча стоял он перед великим жрецом и вождем и смотрел прямо в глаза ему, пытаясь уловить, чего хочет жрец. Но лицо Татанки-Йотанки было непроницаемо, как маска, и он тоже молчал.

Жрец внимательно рассматривал мальчика, а мальчик рассматривал его. Харка был стройный, жилистый, ростом повыше, чем его сверстники. Его глаза, лоб, рот придавали лицу выражение решительности, свидетельствовали о бесстрашии и особой смышлености. Татанка-Йотанка слегка опустил веки. Да, он хотел получше разглядеть мальчика, но не хотел сам быть объектом наблюдения. По слегка опущенным уголкам губ жреца Харка определил, что тот явился не с радостным известием и не для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение юному охотнику на медведей. На Татанке-Йотанке было праздничное платье. Накидка, покрывающая грудь и плечи, была богато и искусно вышита раскрашенными иглами дикобраза. На Татанке-Йотанке был головной убор из орлиных перьев, отделанный мехом горностая.

И тут Харка заметил, что в типи нет ни Четана, ни Курчавого. Не было и Уиноны. Одеяла, которыми покрывались женщины и дети, убраны. Когда же они успели уйти? Неужели он все проспал? И чего хочет от него жрец?

Чем больше молчал Татанка-Йотанка, тем больше росло беспокойство Харки.

Единственно, что Харке было вполне ясно, это двуствольное ружье и боеприпасы, которые он крепко сжимал в руках.

В типи было сумрачно: вход был закрыт и только уголья чуть светились в очаге. Снаружи доносился шум. Харка только теперь заметил его, потому что раньше все его внимание было приковано к жрецу. Слышались веселые возгласы, смех, топот множества ног по мягкой, поросшей травой земле. Видно, жители стойбища готовились к празднику в честь удачной охоты, к состязанию в стрельбе, к пиршеству с плясками и песнями. Харке показалось, что он различил голоса Курчавого и Четана, и он перестал чувствовать себя таким одиноким в этом противостоянии жрецу. Он снова был вместе со всеми, а стенки типи — эта преграда только для глаз, но не для ушей его, и не для проникающего повсюду предвкушения праздника. И хотя Харка не видел отца, воинов, этого белого человека, своих товарищей по играм, — представление об их присутствии было вполне отчетливым. Видимо, все уже искупались, натерлись жиром, причесались, вставили перья в налобные повязки, нарядились. Мужчины, юноши и мальчики уже, наверное, пробуют свои луки, с которыми выйдут на состязание. А женщины и девушки готовятся к роли зрителей и будут скоро приветствовать победителей и осыпать добродушными насмешками неудачных стрелков.

А он все приготовления проспал! И от этой мысли кровь прилила к щекам Харки. Ну конечно, Четан и Курчавый теперь засмеют его, а может быть, и добавят к его именам еще одно новое имя — Засоня.

Гость — знаменитый жрец племени дакота — успел уже надеть праздничное платье, а Харка стоял перед ним неумытый, непричесанный и даже не одетый.

Беспокойство овладевало мальчиком: ведь он ночью ходил подсматривать за отцом, он видел, как воины пили таинственный напиток, который сделал их сумасшедшими. Татанка-Йотанка — великий жрец, и он, наверное, уже знает, что Харка позволил себе ослушаться приказа вождя? Мальчику стало не по себе. Вдруг из-за этого ему не разрешат принять участие в празднике? Или, может быть, его ждет и что-нибудь худшее: он знал, что людей, которые нарушали запреты, убивали…

Но Татанка-Йотанка все молчал. Почему великий жрец так много времени уделяет мальчику? И Харка не шевелился. Он боялся даже глазом моргнуть. На лбу его выступили капельки пота.

И тут Татанка-Йотанка сделал еле заметное движение пальцем правой руки. Этот жест говорил: «Иди!» И мальчик подчинился. Как был он с ружьем в руках, непричесанный и неумытый, так и вышел с Татанкой-Йотанкой из палатки и пошел рядом с ним. Он не смотрел по сторонам и не хотел никого видеть. А те, кто попадался навстречу, тотчас замолкали, хотя только что говорили и смеялись.

Татанка-Йотанка прошел с мальчиком через площадку и открыл вход в типи, перед которой на шесте висел мацавакен пауни. Мальчик вошел в палатку.

Здесь было пусто. Татанка-Йотанка приказал мальчику сесть. Харка повиновался. Так же жестами жрец приказал ему оставаться здесь, молчать и не шевелиться.

И мальчик словно превратился в каменное изваяние.

Татанка повернулся и вышел.

Харка остался один.

Он не шевелился. Скрестив ноги, сидел он на земле у очага, в котором остывала зола. Ружье он положил на колени.

В типи проникало немного света, и Харка мог различить окружающие предметы. Пол был покрыт шкурами, на жердях висели удивительные вещи: шкуры змей и других животных, высушенные жабы, барабаны, маски, колпаки. С раннего детства мальчик был приучен к преклонению перед силой жреца, и мрачное, необыкновенное убранство его жилища усиливало в нем чувство нависшей опасности.

Радостный шум в стойбище постепенно затих, и его сменил другой, непонятный шум. До Харки доносились отдельные голоса, но слов было не разобрать. Все громче и громче звучали эти голоса, но не слышно было среди них ни голоса отца, ни голоса белого человека, который принес мацавакены и минивакен. Скоро отдельные голоса стало различить невозможно, только громкий гул проникал в типи.

Харка пытался представить себе, чем могут быть взволнованы люди. С наступлением утра должно было обнаружиться позорное поведение Старой Антилопы, Ворона и сыновей Ворона. Харке перестало казаться смешным то, что он видел ночью в типи отца. Он уже понимал, что необыкновенное поведение воинов, пораженных таинственной водой, — это позор, и догадывался, что это-то событие и вызвало в стойбище переполох. А он, Харка, который все видел, вынужден сидеть здесь в плену и молчать. И Харка все больше и больше верил в то, что жрец знает о его ночной вылазке. Порой ему начинало казаться, что оба жреца могут обвинить во всем Матотаупу и рыжеволосого стрелка, ведь именно они способствовали падению пяти воинов. Страх перед этим обвинением глодал мальчика, как червь. Харка уже давно предчувствовал, что Хавандшита задумал что-то недоброе, а теперь, после рассказа Далеко Летающей Птицы, старый Хавандшита представлялся ему в виде злого духа, распростершегося над воинами и великим охотником — Матотаупой. Татанке-Йотанке не находилось места в этом представлении: о великом жреце Харка мог думать только с большим уважением. Не находилось места в его видениях и для Рэда. Но рядом с Харкой как будто бы стоял хороший белый человек и смотрел задумчиво и печально.

Мальчик вцепился обеими руками в ружье и прижал его к коленям. Это было оружие, прекрасное оружие. Оно не было ни духом, ни чудом. И пусть оно когда-то принесло зло, сейчас оно подчинялось ему, Харке.

И Харка заговорил сам с собой: «Ты должен быть совершенно спокоен. Ты должен прислушиваться ко всему, что ты можешь услышать, будучи пленником жреца. И все, что ты услышишь и увидишь, ты должен как следует обдумать. Хау».

С этого момента он отогнал от себя все видения и насторожился, как охотник, подстерегающий дичь. Все должно быть услышано, замечено. И, если потребуется, он должен немедленно действовать.

Харка зарядил ружье, не вполне представляя себе — зачем.

Шум снаружи смолк. Харка напряг слух, пытаясь уловить хотя бы малейший звук, и, наконец, услышал что-то похожее на легкие удары в барабан.

Мальчик обратил внимание на солнечные лучи, которые падали на землю сквозь дымовой клапан, и, заприметив одно из пятнышек света, решил по нему следить за течением времени.

Вскоре негромкие звуки, которые он принял за удары барабана, стихли и наступила полная тишина. Но вот зазвучала чья-то речь. Стены типи приглушали звук, и мальчик не мог разобрать слов, но голос был незнакомый. Возможно, говорил Татанка-Йотанка. Судя по звуку голоса, дело происходило в одной из типи. Скорее всего, в типи вождя. Видно, говорил он громко и настойчиво, иначе здесь совсем ничего не было бы слышно.

Но вот голос смолк, и наступила тишина. И тут же ее разорвал крик. Харка весь сжался и еще крепче вцепился в ружье: это кричал отец! И еще раз прозвучал его голос, полный протеста:

— Неправда, неправда, неправда!

«Неправда!»

О, это слово и то, как оно было произнесено, о многом сказали Харке. Отца обвиняли. Обвинение, видимо, было ужасно. Но обвинение было несправедливо. Оно было ложно. Ложно!

Итак, когда Татанка-Йотанка пришел к Харке, он уже знал, что ему предстоит обвинять Матотаупу. Но, видно, он также знал и о том, что Харка был свидетелем, что его отец выстоял против колдовской воды, иначе ему незачем бы прятать Харку в типи жреца. Харку — единственного свидетеля правоты отца!

Но неужели и великий жрец — лжец?! Этого не может быть! Нет, этого не может быть!

Кто же ввел в заблуждение Татанку-Йотанку?

Хавандшита? Да, Хавандшита!

Это станет всем известно. Это должно быть известно всем!

Харка еще раз услышал крик отца, и все стихло. И снова послышалась чья-то приглушенная речь. Это, наверное, опять Татанка-Йотанка. Послышались и другие злобные голоса, угрозы.

Что же делать?!

Выскочить наружу, выстрелить, привлечь общее внимание и рассказать обо всем, что он видел ночью, чтобы все поняли, что отец невиновен? Чтобы и отец знал, что Харка не верит лживому обвинению…

И Харка уже готов был осуществить свое намерение, но полог раскрылся — и вошел Хавандшита в сопровождении Шонки. Харка рванулся с земли и встретил вошедших стоя, с заряженным ружьем в руках.

Хавандшита и Шонка замерли. Полог типи за ними опустился. Хавандшита уставился на мальчика.

Но Харка не смотрел на жреца, он смотрел на Шонку. Тот слегка расставил ноги, раскрыл рот и опустил голову, словно бык, приготовившийся к прыжку.

— Отдай мацавакен Шонке! — приказал старый жрец сыну Матотаупы.

Харка не двинулся с места.

— Подойди! — сказал Харка своему давнишнему врагу с таким спокойствием, которое насторожило Шонку.

Онлайн библиотека litra.info

И Шонка заколебался. Хавандшите стало стыдно: уж не подумал бы кто, что он боится мальчишки, и он бросился вперед, чтобы отобрать у Харки ружье. Харка, как будто подчиняясь приказу жреца, протянул ружье Шонке и в то же мгновение нажал на оба курка. Прогремело два выстрела. Шонка отскочил, словно отброшенный ударом, а Харка, не выпуская из рук ружья и боеприпасов, выскочил вон.

Снаружи толпились люди, взволнованные происшедшими событиями. Они молчали и не двигались, напуганные выстрелами. Страх парализовал их, и никем не задержанный Харка бросился в типи отца.

Он вошел и остановился.

Огонь в очаге еще горел. Женщин и девушек не было. У очага стоял Матотаупа. Лицо его было смертельно бледно. На полу, у ног вождя, лежали разорванные жгуты из прутьев ивы. На руках вождя еще виднелись следы веревок.

Напротив Матотаупы стояли Татанка-Йотанка и несколько воинов. Медленно, совсем медленно, великий жрец повернул голову и посмотрел на Харку. А отец даже не поднял на сына глаз, настолько он был поглощен своими переживаниями. Татанка-Йотанка двинулся к мальчику. Тогда и отец заметил сына с мацавакеном. И Харка мучительно соображал: чем же, чем он может помочь? Матотаупа совершенно спокойно смотрел на сына, и Харке было ясно, что он никогда не способен сделать что-нибудь во вред отцу, никогда он не выступит против него, и ничто не заставит его в этот позорный час отступиться от своего отца.

И вот Татанка-Йотанка рядом с Харкой.

— Я послал за тобой. Харка — Твердый как камень — Охотник на медведя. Почему ты выстрелил, прежде чем явился ко мне?

Харка повернулся к жрецу.

— Татанка-Йотанка, ни один язык не передал мне твоих слов, я не знал, что ты меня зовешь. Хавандшита приказал только, чтобы я мой мацавакен отдал Шонке.

Лицо великого жреца чуть дрогнуло: из слов Харки он понял, что тот пришел не по его зову, а против его воли. Но он понял также, что Хавандшита и Шонка не выполнили его приказа.

— Итак, ты здесь, — сказал Татанка-Йотанка. — Мацавакен ты можешь оставить у себя. Твой отец сам тебе скажет, почему тебе не следует надеяться стать воином рода Медведицы. Скоро соберется Совет и решит судьбу твоего отца. Пока иди снова в типи Хавандшиты. Старейшины скажут свое слово, и ты узнаешь об их решении.

Харка посмотрел на отца.

— Иди и делай, что тебе сказано, — с трудом произнес Матотаупа. — Я невиновен, понимаешь ты? Воины и старейшины мне поверят. Ты понял?

— Да, отец.

Харка повернулся и, сжимая в руках ружье, вышел.

Он не оглядывался по сторонам, он шел прямо в типи Хавандшиты. Там он опустился на землю перед очагом, на то самое место, где сидел раньше. Он положил на колени ружье и тут же на глазах Хавандшиты спокойно зарядил оба ствола. Шонки видно не было.

Харка сидел и думал, чем бы помочь отцу. Он готов был сделать все, что в его силах. Через некоторое время донесся крик глашатая, извещавшего о собрании Совета. Часом позже Хавандшита вышел из типи, не сказав мальчику ни слова.

Харка снова остался в одиночестве. Он еще ничего не ел и не пил с утра, но мысли о еде ему даже не приходили в голову. Он прислушивался к шагам мужчин, заполнявших типи Совета, которая стояла рядом с типи жреца. Он прислушивался к голосам говорящих, которые звучали то громче, то глуше, но слов все равно было не разобрать. Медленно тянулось время, и казалось — Совету не будет конца. Светлое пятнышко, за которым следил Харка, перешло на другую сторону палатки и потускнело. Наступал вечер. Становилось темнее. Харка был один со своим мацавакеном, который был для него сейчас лучшим и единственным другом.

Наконец смолкли голоса на Совете. Харка услышал, как мужчины стали расходиться, но они не останавливались, как обычно, поговорить друг с другом, а как будто очень спешили разойтись.

В стойбище наступила тишина. Даже дети затихли, только откуда-то издалека, из прерии, доносился протяжный вой.

Первые часы долгого ожидания были не самыми тяжелыми. Харка думал об отце, каким помнил его с раннего детства, когда еще только что научился ходить и начинал думать. Об отце, который для него был защитником, учителем, об отце, который был для него примером. А потом фантазия перенесла мальчика на собрание Совета, и он выступал перед воинами и говорил о своем отце… Сколько бы хорошего он мог рассказать о нем! Он бы сумел убедить воинов в его невиновности! И мальчик уже представлял себе, как Совет выслушивает его и выносит справедливое решение.

Но чем дольше продолжался Совет, чем ближе был момент вынесения решения, тем более неопределенными становились фантастические видения Харки. Самыми тяжелыми для Харки были последние часы Совета и совсем невыносимым — этот час, когда он знал, что решение уже произнесено, но не знал — какое. Он знал только одно: отец сказал: «Я невиновен», — и этого было для Харки довольно. Этого должно бы быть довольно и для воинов рода Медведицы, и для старейшин. Должно бы… Но если…

Это «но если» сжимало Харке горло, душило его, путало все его мысли. И он уже не мог, не мог ждать и не мог больше сдерживать своего нетерпения и сидеть тут словно связанный. Его повиновению приходил конец…

В типи вошел Татанка-Йотанка.

Мальчик облегченно вздохнул: не Хавандшита, а Татанка-Йотанка пришел к нему.

Татанка-Йотанка сел против мальчика, точно тот был мужчина, воин, с которым хочет разговаривать вождь. Харка приготовился со вниманием выслушать его. Он смотрел на Татанку-Йотанку и даже сам поражался, какое спокойствие овладело им.

— Харка — Ночной Глаз — Твердый как камень — Охотник на медведя, ты должен знать все, — начал великий жрец. — Ты уже знаешь больше, чем ты должен бы знать, потому что ночью подсматривал за типи вождя.

Харка не опустил глаз: он готов был отвечать за все, что совершил.

— Итак, ты знаешь, что минивакен белого человека сделала пять воинов рода Медведицы сумасшедшими. Над этим можно бы только посмеяться, но потом белый человек обманул твоего отца. Он напоил его слабой колдовской водой из другого бурдюка, сказав ему, что это та самая минивакен, которая свалила с ног воинов. И твой отец поверил белому, не рассердился на него и пил вместе с ним. Но когда он, ничего не подозревая, выпил настоящей колдовской воды, он тоже стал сумасшедшим. Над этим уже никому не следует смеяться. Ты это понимаешь?

Прошло долгое время, прежде чем Харка дал ответ.

— Я понимаю, — сказал он, но больше ничего не добавил к этим словам.

— Хавандшита, ваш жрец, сегодня утром против твоего отца выдвинул страшное обвинение. Он сказал, что твой отец выдал белому тайну — тайну золота дакотов. Белые люди стремятся к золоту, как медведи к меду. Они теперь наверняка нарушат договор и нападут на нашу страну, чтобы разграбить ее.

Татанка-Йотанка остановился, ожидая, что Харка что-нибудь возразит или добавит к его словам. Но мальчик молчал и не шевелился.

— Белый человек по имени Рэд этой ночью сбежал от нас и унес с собой тайну.

Харка молчал.

— Твой отец сам не знает, что он сделал, потому что был сумасшедший. Сейчас он и сам не верит, что его развязанный язык предал нас. Мы вынуждены были скрутить ему руки, потому что он оскорблял Хавандшиту и сопротивлялся. Но он поклялся, что выполнит решение Совета, и я развязал его. Совет сказал свое слово.

Харка не раскрывал рта. Он ни о чем не спрашивал.

— Совет выслушал обвинение Хавандшиты и признал твоего отца виновным.

И тут мальчик хотел что-то сказать, но, едва открыв рот, сдержался и снова замер.

— Ты… ты в чем-то сомневаешься, Харка?

— А ты? — с трудом произнес Харка.

— Я?.. Я думаю, что Хавандшита сказал правду. Я нашел в типи оба бурдюка, о которых он говорил.

Харка больше не смотрел в глаза жреца, он смотрел на руки Татанки-Йотанки, напряженно собирая воедино все то, что совсем недавно он мысленно рассказывал в типи Совета. Но он не имел права произносить перед жрецом длинных речей, он должен быть очень краток и в немногие слова вложить все то, что могло бы утвердить правду. С чего же начать? Может быть, с этих таинственных неразгаданных следов у пещеры? Может быть, рассказать Татанке-Йотанке о том, что белые люди давно уже по чьим-то следам подбираются к тайне гор? Но тогда Татанка-Йотанка спросит, почему Матотаупа до конца не разобрался в этих следах. Нет. Нужно просто объяснить, что Хавандшита, обвинивший Матотаупу, лжец. И Харка сказал об этом решительно и определенно, взвешивая каждое слово.

— Хавандшита лжет! Он сам был у пауни и у белых людей, которые строят дорогу для Огненного Коня. И он сам рассказал им, что на берегу речки у подножия Черных Холмов было найдено золотое зерно и что индейцы рода Медведицы знают, где есть золото. За то, что он рассказал это белым людям, белые помогли ему совершить великое чудо: они пригнали к нам бизонов. До этого род Медведицы и белые люди почти ничего друг о друге не знали, а тут все языки стали говорить о том, что им стало известно от Хавандшиты. И белые люди пошли к нам один за другим. Сначала Желтая Борода, потом этот Рэд. И это вина Хавандшиты. Мой отец — Матотаупа — отлично знал, что тайну золота надо хранить и что нам грозит большая беда, если белые узнают о ней. Мой отец золотое зерно выбросил в реку. Хавандшита это зерно подобрал. Мой отец взял с меня клятву, чтобы я молчал. Хавандшита вместе с Шонкой ходил к пауни и носил с собой золотое зерно.

— Харка — Твердый как камень!..

— Я сказал, хау.

— Чем ты подтвердишь свои слова?

— Хавандшиту сопровождал Шонка. Но он никогда не скажет правду, он будет лгать. Курчавый передал Хавандшите золотое зерно, которое достал из реки. Но он никогда не признается в этом, потому что отец Курчавого — Чужая Раковина — был освобожден благодаря предательству Хавандшиты. Язык Курчавого связан. Но Хавандшита лжет!

— Хавандшита не лжет, мой мальчик! Он непримиримый враг белых людей, я это знаю. Держи закрытым твой рот, иначе нам придется тебя связать, как мы связали твоего отца.

Харка поднял голову и посмотрел Татанке-Йотанке в глаза. Но веки жреца были опущены. И Харка сказал:

— Я буду держать мой рот закрытым, — и тон его голоса был холоден как лед.

Выражение лица Татанки-Йотанки было печальным. Приоткрыв глаза, он долго смотрел на мальчика не говоря ни слова, точно пытаясь прочитать его мысли.

— Твой отец поклялся нам, что он подчинится решению Совета, — сказал жрец. — Совет решил, что Матотаупа навсегда изгоняется из рода Медведицы, из Оглалы, из семи племен дакотов. Сегодня ночью он должен покинуть наши палатки. Без оружия. И никогда больше не возвращаться. Но ты, Харка — Твердый как камень — Ночной глаз — Убивший волка — Преследователь бизонов — Охотник на медведей, ты останешься у нас и станешь великим воином и вождем.

— Я буду великим воином и вождем, — механически повторил Харка, и никто бы не мог сказать, о чем он думал в этот момент, что чувствовал.

— Вот почему я оставил тебе твой мацавакен.

— Этот мацавакен будет в руках великого воина и вождя, которого будут бояться враги.

— Хау. Так будет, как ты сказал. Теперь идем.

Харка поднялся и, как был, неодетый, с нечесаными волосами, так и пошел с Татанкой-Йотанкой. Великий жрец дакотов проводил мальчика до его родной отцовской типи. Харка смотрел на длинные еловые жерди, на верхушках которых висели охотничьи трофеи: рога бизонов, клыки медведей, оружие побежденных врагов: луки, палицы. А в типи он увидел одеяла на полу, увидел очаг. Все было так, как всегда, и в то же время все было другим. В глубине палатки сидела бледная Унчида. Рядом с ней — Уинона, внешне спокойная, но с изменившимся от горя лицом. У ее ног сидел Харбстена, и губы его дрожали от сдерживаемых рыданий. Шешока опустила плечи и как-то вся согнулась: несчастье шло за несчастьем, и воинов рода Медведицы становилось все меньше и меньше. Ближе всех к очагу сидел Шонка. Он исподлобья взглянул на Харку. Татанка-Йотанка жестом приказал ему перейти к женщинам и детям в глубь палатки.

Харка стоял около Татанки-Иотанки.

— Я хочу умыться и причесаться. Я пойду к реке, — сказал он негромко, так, как обычно утром говорил отцу.

— Ты вернешься обратно?

— Я вернусь. Я всегда говорю правду.

— Иди, я верю твоему слову.

Харка попросил Унчиду дать горшочек с жиром и, когда брал его, дотронулся до ее руки. Она была совсем холодная. Выйдя из типи, мальчик юркнул в кустарник: ему не хотелось ни с кем встречаться.

Над прерией поднялась луна, и от кустарника ложились на землю четкие тени. Харка шел к ручью медленнее, чем обычно по утрам. Он прислушивался и озирался по сторонам, как бы стараясь все получше рассмотреть и запомнить. Он чувствовал и нежное дыхание ночного ветерка, слышал и потрескивание сучьев в очагах типи, и негромкий разговор, и фырканье лошадей, и далекий лай собак, и легкое журчание воды…

Мальчик вышел к ручью, разделся и бросился в воду, потом вышел на отмель, потер себя песком, еще раз нырнул и, выйдя на берег, основательно смазал кожу жиром. Когда он уже собрался идти назад, послышался топот копыт. Харка взял ружье и спрятался в траве, сердце его сжалось от тяжелого предчувствия. Из кустарника выехал всадник. Это был Матотаупа на своем лучшем коне. Он переправился через ручей и поехал на запад, туда, где на зеленоватом фоне неба виднелась темно-фиолетовая цепочка Скалистых гор. Матотаупа был без налобной повязки, без перьев орла. В темноте поблескивало его обнаженное тело.

Матотаупа не заметил Харки и, не оглядываясь, продолжал свой путь.

Харка оставался на месте, пока всадник не скрылся из вида. Лишь тогда он направился назад, но не к типи, а к табуну. Потихоньку от дозорного мальчик отвел далеко в сторону своего бизоньего коня и стреножил его. Затем он направился к типи, которая уже не была типи вождя. Это было жилище семьи изгнанника.

Женщины, Харбстена и Шонка уже улеглись спать. Харка взял свою постель и от входа перенес ее в глубь палатки, к Унчиде и Уиноне. Взял праздничное платье сестры, которое она приготовила прошедшим утром, и тоже переложил его поближе к постели сестры.

— Харка перебирается к женщинам, — пробормотал Шонка.

Харка сделал вид, что не слышит этих слов. Слева, у входа, он разглядел постель, приготовленную для Татанки-Йотанки. Значит, жрец решил провести эту ночь не у Хавандшиты, а в семье Матотаупы. Справа от постели жреца лежало связанное вместе оружие Матотаупы. Тут же было и ружье, подаренное Рэдом.

Мальчик прищурил глаза. Он прислушивался и ждал. Ждал, как ждал весь этот день. Только теперь Харка ждал не того, что сделают другие, а ждал момента, когда можно будет действовать самому.

Час за часом прислушивался он к дыханию спящих. Первыми заснули Шонка у Харбстена. Потом пришел и улегся спать Татанка-Йотанка. Он тоже скоро заснул. Не засыпала только Унчида, которая лишилась сегодня сына. Ее глаза чуть поблескивали в темноте. Харка положил руку на ее лоб, и она повернулась к мальчику, положила свою холодную руку на его руку, и этим все было сказано.

Харка посмотрел на Уинону. Казалось, она спала, но ее дыхание не было дыханием спящей. Харка провел рукой по ее волосам, и девушка приоткрыла глаза, но не шевельнулась. Мальчик осторожно подтянул к себе праздничное платье сестры и стал надевать его. Нож, вложенный в ножны, висел у него на шнурке: он не снимал его вечером. Осторожно подтащил к себе ружье и снаряжение. Свернул меховое одеяло. Неслышно, совершенно неслышно поднялся, двинулся к выходу. Бросил последний взгляд в глубь типи и заметил, как Уинона натянула одеяло на голову. Дочь изгнанника и сестра убежавшего брата будет очень одинокой, очень…

Мальчик вышел из типи и пошел словно девочка, которая рано поднялась. Ему приходилось быть очень осторожным, чтобы не было заметно, что у него за плечами под накинутым одеялом ружье. И никто из дозорных не обратил на него внимания. Мальчик прошел в кусты к своему коню. Он нашел его там, где и предполагал. Конь выбрал местечко с густой травой. Харка быстро перерезал путы. Надо было спешить: слышались шаги кого-то из дозорных. Но, видно, тот не очень торопился, и, прежде чем он что-нибудь предпринял, Харка вскочил на коня и понесся по прерии на запад.

Еще мальчик услышал негромкий крик. Оглянулся. Но кустарники были уже далеко позади, и вот они уже совсем исчезли, пропали вдали. Местность была холмиста, и увидеть его издали уже было нельзя.

След отца, начало которого он заприметил ночью, был хорошо виден в наступающем рассвете. Мальчик торопил своего мустанга, нашептывал ему что-то на ухо, и животное неслось изо всех сил. Кроме коня Татанки-Йотанки, во всем стойбище не было мустанга, который бы мог догнать Харку. Но, может быть, его и не будут преследовать? Или, может быть, погоня соберется уже слишком поздно?

Воздух освежал Харку. Он ехал очень долго. Давая передохнуть коню, переходил с галопа на шаг, снова скакал галопом. Время уже перевалило за полдень, а он все еще ехал.

И вдруг Харка потерял след. Он стал внимательно всматриваться в последние заметные отпечатки копыт, и тут ему пришло в голову, что отец решил запутать следы.

Тогда Харка спрыгнул с коня, снял стеснявшее его женское платье и бросил на спину лошади. Он стал тщательно осматривать почву. Вот тут Матотаупа как будто слез с коня. Вот следы мустанга, который свободно бродил по прерии. Вот тут конь щипал траву. И никак было не определить, в каком же направлении Матотаупа направился дальше. И коня поблизости не видно, хотя следы очень свежие. Сумеет ли Харка найти отца? Матотаупа хороший охотник и воин, и уж, если он захотел запутать след, сможет ли мальчик отыскать его?

Харка оперся о своего взмыленного мустанга.

И тут животное подняло голову и стало принюхиваться.

У Харки снова вспыхнула надежда: беспокойство коня не говорило об опасности, скорее наоборот. Животное вело себя так, как будто почуяло что-то знакомое. Харка отошел в сторону и тоже стал прислушиваться. Но все было тихо.

— Отец! — громко сказал мальчик. — Отец! — повторил он, даже не задумываясь, зачем он это делает. — Отец!

И произошло чудо! Чудо, на совершение которого Харка надеялся, и все-таки это было чудо. Рядом с Харкой поднялась высокая фигура.

— Отец!

Матотаупа не мог говорить. Он прижал мальчика к себе на одно мгновение, всего на одно мгновение. Потом взял за руку и повел к своему коню, который лежал в небольшой ложбинке. Бизоний конь Харки пошел за ними. И лошади приветствовали друг друга так, как это бывало всегда. Матотаупа и Харка молчали. Они легли рядом друг с другом на землю и положили головы на шею коня. Солнце освещало прерию своими последними лучами, и трава уже шелестела от вечернего ветерка. Харка прижался щекой к плечу отца. И все еще не было сказано ни слова. Да и нечего было говорить: они принадлежали друг другу. Они разделят тяжесть изгнания. Они свободны, как птицы.

Да, они никогда не смогут прийти к людям своего рода, никогда по вечерам не услышат флейты, а по утрам веселого крика детей, никогда не будут танцевать с обитателями стойбища бизоний танец, никогда не будут сидеть с соплеменниками у потрескивающего очага, никогда не наденут куртки, расшитой матерью или сестрой…

Никогда!

И все потому, что Хавандшита лжец. Потому, что все поверили ему, даже Татанка-Йотанка, даже Четан, даже Курчавый.

Харка отдал отцу свой нож, но когда хотел вручить ему и ружье, Матотаупа отказался: пусть Харка сам пользуется ружьем.

Вместе Матотаупа и Харка были достаточно сильны. Достаточно сильны, чтобы жить в диких прериях, которые были их родиной. О дальнейшем они еще не думали. Все остальное, что могло сопутствовать их горькой судьбе — сомнение, ненависть, жажда мести, — все это было сейчас от них далеко.

Так посидели они вдвоем, потом поднялись, сели на коней и направили свой путь дальше на запад. И тут Матотаупа произнес первые слова:

— До гор я должен ехать не оглядываясь, в этом я поклялся. Места охоты нашего племени нам надо забыть навсегда.