Прочитайте онлайн Катарское сокровище | 6. То, что забыл брат Гальярд

Читать книгу Катарское сокровище
3516+1059
  • Автор:
  • Язык: ru

6. То, что забыл брат Гальярд

На редкость свободный день выдался отцу Гальярду. Необычайно свободный для четвертого дня инквизиционного процесса. После заупокойной мессы за кюре и похорон такового он несколько часов просидел в компании остальных братьев, перечитывая перебеленные Люсьеном протоколы. Все в них было ясно и понятно: в лесу под Мон-Марселем, в каком-то гроте среди местных непролазных лесов жил давно искомый Церковью Совершенный. Регулярно снабжаемый едой и весьма почитаемый местными жителями, один из последних оставшихся «столпов» ереси, недобитая змея из разоренного змеиного логова. В деревню Мон-Марсель, столь, казалось бы, незначительную, главного инквизитора Тулузена привели именно такие показания с нескольких прошлых процессов. Подследственные называли разные места Сабартеса, это мог быть Мон-Марсель, могла и любая другая деревушка, достаточно глухая, чтобы катарский клирик мог наслаждаться покоем… и почитанием местных еретиков. Брат Гальярд думал, что при особенной удаче это может оказаться ТОТ САМЫЙ — второй Совершенный, уцелевший после падения печально известной крепости Монсегюр. Говорят, выбраться из осажденной крепости удалось четверым: двоим катарским «священникам» и еще двум верным, их сопровождавшим. Трое из этих людей уже сидели по разным лангедокским тюрьмам и дружно показывали, что именно четвертый Совершенный хранит пресловутое «катарское сокровище»: нечто чрезвычайно ценное, спасенное от разграбления франками и от конфискации после взятия замка. Возможно, они лгали, в обычае катаров лгать в особо грозных обстоятельствах — лишь бы притвориться, что не знают местонахождения клада. Брат Гальярд того не знал доподлинно, монсегюрский процесс и несколько более мелких вел не он, а брат Франсуа Ферье из Нарбонна. Все, чем располагал Гальярд — это протоколами из нарбоннских и каркассонских архивов инквизиции, да ручательством епископа Раймона, что брат Ферье, его товарищ по монастырю — следователь чрезвычайно внимательный и дотошный.

Теперь бы брать еретика на месте, пока он не убрался из здешних мест, предупрежденный кем-нибудь из своих почтительных мон-марсельских прихожан; да вот не знал никто из инквизиторов тутошних лесов. Сабартесские горные леса — страшное дело: в них без знающего провожатого легче легкого свернуть шею. Прочесать их сплошь попросту невозможно, они полны глубоких оврагов, отвесных скал, ни с того ни с сего вырастающих на пути, троп, обрывающихся в расселину — и густейших, непроходимых колючих зарослей, защищающих лучше крепостной стены. Потому и прячутся в горах оставшиеся еретики, что в этих лесистых горах изумительно легко прятаться. Гротов, и тайных гротов в том числе, которых, не зная заранее, не заметишь с расстояния трех шагов, тут не счесть, и никому не придет в голову рисовать карту такой бесплодной и запутанной местности. Во времена альбигойской войны горы предоставляли оплот местным партизанам, невыводимым очагам сопротивления: в то время как по долине проходилось, чисто выметая местную аристократию, французское войско, в Монтань-Нуар да в Сабартесе цвела власть файдитов. А теперь, после ее окончания, туманные горы стали оплотом еще более невыводимой ереси, уже почти вовсе вытравленной с солнечных равнин…

Проводник нужен был, проводник. Один из местных жителей, лучше всего — настоящий кающийся: некто, посещавший Совершенного в его пещере. Искать надобный грот в тутошнем горном лесу брат Гальярд ни за что бы не взялся, не видя лучшего способа спугнуть еретика с насиженного места. Но где взять провожатого, если люди в страхе уже второй день отказываются приходить? Еще не явилось ни одного настоящего еретика с покаянием, кроме разве что той девушки, что дважды по глупой случайности посещала еретические собрания. И собрания, к разочарованию Гальярда, происходили вовсе не в лесу, а в доме Бермона ткача, которого по праздникам знаменитый Совершенный удостаивал посещения. Девушка кое-как описала еретика — но брат Гальярд мог бы применить это описание к любому из виденных им катарских «перфектов». Кто из них не худой, не в черном, не «с глазами, которые прямо-таки насквозь смотрят»?.. Единственное полезное знание — что еретик седой. Старик, или, по крайней мере, пожилой: восемнадцатилетняя девушка могла бы определить как «старика» и самого брата Гальярда в его сорок с лишним. Местонахождения грота она не знала, да и еретичкой-то не была: это бывший жених Раймон Кабанье, охмуряя ее и физически и духовно, захотел познакомить милую с Добрым Человеком и приобщить посредством сей яркой личности упрямицу к своей катарской вере. «Хотел меня, развратник, к постыдной любви склонить, — фыркала хорошенькая Брюна, углами глаз поблескивая в сторону Аймера. — У них, у еретиков, жениться считается стыдней, чем в блуде жить, вот ведь что выдумали… Долго мне Раймон про все это объяснял: мол, что детей рождать дурно, только мучить их адской жизнью на белом свете, а с женой спать — значит делать еще хуже, чем с матерью или сестрой, прости Господи! На самом-то деле я потом поняла: эти ихние «добрые люди» тут и ни при чем, просто Раймону одного только и было надо: под юбку ко мне залезть! Вы уж простите, отцы священники, что я при вас про такие нехорошие вещи говорю…» И снова быстрый взгляд на прекрасного Аймера, который, будучи человеком привычным к женскому вниманию, сидел и записывал с каменным лицом.

Что ж, показания не хуже многих других. Ничего особенно нового о ереси — и о еретике, к сожалению, тоже. С ними Совершенного в его гроте не отыщешь.

Все, что он пока мог предложить — это расставить франкских сержантов охранять выходы из деревни, но и такая полумера его не утешала: местному ли уроженцу при желании не найти тайной тропинки. Тут не пятнадцать франков надобно, а по меньшей мере тысяча, чтобы оцепить деревню сплошным кольцом. Да и Аймер разворчался, что все сержанты круглые сутки наблюдают за деревней, расхаживая по ней взад-вперед, а замок и инквизиторов — брата Гальярда на самом деле — никто не охраняет. В то время как убийца ходит на свободе, и может быть, как раз сейчас таится прямо тут, за дверью, ожидая, пока кто-нибудь отделится от компании…

— В чем-то он и прав, брат мой, — слегка нервно оглядываясь на дверь, сказал брат Франсуа. — Хотя бы пару человек с оружием надо при себе оставить. Второго Авиньонета не хотелось бы.

— Второго Авиньонета не будет, — мрачно пообещал Гальярд, откладывая протокол речи некоего Бонета Руж, обвинявшего в ереси в основном отказавших ему в благосклонности женщин. «Гильеметта Маурина, она же Пастушка, известная еретичка и гнушается плотской любовью. Она и мужу-то своему Пейре, говорят, ничего не дает…» — Второго Авиньонета не будет, потому что второго такого святого мужа, как Христов мученик Гильем Арнаут, среди нас, братие, не найдется.

— Тем более нам, грешным, меньше причин жизнью рисковать, — обоснованно возразил Франсуа, делая пометки на полях. Аймеровы слова о подстерегающем убийце так растравили его, что он то и дело, как бы невзначай, поглядывал в сторону двери. Гальярд не выдержал, шумно встал.

— Брат, что вы все озираетесь — неужели впрямь убийцу в гости ждете? — Чтобы утешить Франсуа, доминиканец с кривой улыбкой прошел к двери, резко открыл ее — и сам едва не вскрикнул от неожиданности: от самого порога отпрянул ужасно бледный рыцарь Арнаут.

Остальные повскакали, Аймер даже стул уронил. Шуты площадные, стыдясь их и своего испуга, подумал Гальярд; скоро ставни хлопнувшей будем бояться, от петушиного крика в обморок падать! Отец Гильем, всегда со дня своей смерти присутствовавший у него в голове, неодобрительно нахмурился. Гальярд с досады напустился на и без того смущенного хозяина дома:

— Что за обычай, эн Арнаут, караулить под дверью? Хотели войти — входили бы, как честный человек, постучавшись и нас окликнув. Или вы подслушиваете? Ну и как успехи, разобрали что-нибудь интересное?

— И в мыслях не имел, отец, — заблеял несчастный рыцарь, на глазах теряя остатки достоинства. Он не привык еще к брату Гальярду в гневе, прищуренному, с побелевшим шрамом, цедящему слова сквозь зубы. Зрелище не для слабых духом, Аймер тоже обычно не мог его вынести, особенно потому, что видел нечасто.

— Говорите, зачем пришли, эн Арнаут. Если хотите обсудить урожай или грядущий ужин — сейчас у нас нет времен. Мы, как видите, заняты.

— Да нет же… Я как добрый католик хотел… Все же собираются, вот и я…

— Так вы с покаянием пришли? — запоздало догадался и устыдился себя брат Гальярд. Неизвестно, почему он не ожидал столь естественного поступка именно от управителя замка. Может быть, потому, что видел его каждый день за ужином и невольно воспринимал как «человека внутреннего круга», а не одного из деревенских жителей, подлежащих опросу.

— Скорее, отцы мои… оправдаться хотел. На всякий случай.

Успокоенная братия уже шуршала листами, пряча пергаменты с чистовиками протоколов, вынимая бумагу для «минуты». Все слегка стеснялись своего испуга и избегали встречаться взглядами. Брат Гальярд не избежал общей участи: занимая главное место, смотрел только перед собой. На рыцаря Арнаута.

— Прикройте дверь, прошу вас. Брат Франсуа… Люсьен ведь не пишет «минуты», может ли он во время допроса постоять в дверях, последить, чтобы никто не входил? Благодарю, брат… Итак, эн Арнаут де…

— Тиньяк, — подсказал тот, стоя навытяжку рядом со скамьей и не зная, можно ли сесть. Вот же бедняга, в своем-то собственном замке сесть не решается! Гальярду стало его жалко. И как-то совестно.

— Садитесь, эн Арнаут де Тиньяк, разговор-то, возможно, затянется. Так чего ради вы решили дать показания? Да еще и именно сегодня, когда большинство народа предпочитает… мм… отсиживаться дома?

— Потому что я честный католик и дворянин, и не боюсь никакой еретической сволочи, — с нежданной гордостью ответствовал рыцарь Арнаут. — Мужланы жалкие. Убили пьяненького кюре — и думают, теперь никто и рта не осмелится раскрыть? Я, между прочим, с графом Фуа в походы хаживал еще в двадцать шестом году… то есть, на стороне короля и Церкви, конечно, — поспешно добавил он.

— Оставьте, никого теперь особенно не волнует, на чьей стороне и где вы сражались в двадцать шестом году.

Напряженная фигура Арнаута даже как-то обмякла от облегчения. Он уселся на скамью, широко расставив ноги и уже больше напоминая потомка высоких родов, каким себя пытался рекомендовать.

— Мы — церковный суд, а не светский; — продолжал брат Гальярд. — Вопросы политики, да к тому же политики тридцатилетней давности, оставим обдумывать королевским уполномоченным. Вы же ответьте, впрямь ли вы придерживаетесь учения Святой Римско-католической Церкви и готовы ли вы поклясться на Святом Писании в каждом слове своих показаний?

— Да. Да.

— Прекрасно, — брат Гальярд плеснул в чашку воды из кувшина, промачивать горло по ходу разговора. — Тогда приступим, эн Арнаут де Тиньяк. Назовите сперва ваше полное имя… Возраст… Происхождение. И не обижайтесь на нас, если будем переспрашивать — показания, как вы понимаете, следует записывать как можно более точно…

Рыцарь Арнаут развернулся вовсю. Как и следовало ожидать, он сообщил все, что думает о байле — «человеке низком, продажном, якшающемся с еретиками по собственной воле и желанию; одним словом — мужлан и бастард». Также в его речах фигурировали обе Гильеметты — старая и молодая, старик ризничий (с которым якобы было «что-то нечисто, хотя вроде бы культ Церкви нашей он усердно отправляет»), неизменный Бермон ткач, еще несколько человек помельче. Аймер усердно писал, Франсуа поддерживал рассказчика доброжелательными кивками, а брат Гальярд… Брат Гальярд слышал свой голос будто со стороны. В нем происходила бешеная работа мысли. Внутренняя боль, уколовшая его разум еще в момент, когда рыцарь Арнаут отпрянул из-за распахнутой двери, все нарастала — и теперь обрела голос и человеческие черты. Усмешливое худое лицо Гильема Арнаута, его настоятеля и учителя, умные темные глаза, бородка как с Распятия. «Ты на правильном пути, сын. Непокой не всегда происходит от нечистой совести. Ты попросту забыл кое-что важное; постарайся вспомнить — подцепи за кончик эту длинную бечеву — и все станет на свои места…»

Дверь… рыцарь Арнаут… Брат Франсуа вскочил… Кто-то когда-то неожиданно появился в дверях? Нет, не то… Отец Джулиан, напугавший их, выскочив из темноты?.. Страх… Я боюсь… Я не боюсь никакой еретической сволочи…

— Прошу прощения, отцы мои, можно глоток вашей водички? — Арнаут приподнялся со скамьи, прочищая горло. — Я столько говорить за раз не привык, опять-таки извиняюсь…

Брат Гальярд неотрывно смотрел на его руки, наливающие воду из кувшина. Тихий плеск о дно глиняной чашки показался ему оглушительным. Понимание было как вспышка, и облегчение от него оказалось столь огромным, что монах откинулся на спинку стула, сдерживая неуместную улыбку. Несмотря на тяжесть сделанного открытия, оно радовало уже одной самоценной истиной, отсекающей все прежние неверные дороги. «Молодец, сын мой, — одобрительно кивнул Гильем Арнаут, усмехаясь своим особым образом, так что на щеках проявлялись хитрые ямочки. — Я всегда говорил — разум и память, умение замечать: вот что делает следователя. Даже вопреки его собственному желанию делаться следователем, заметим честности ради.»

Наконец рыцарь Арнаут допил свою воду, промокнул бритый подбородок рукавом. Еще несколько строк Аймеровым стремительным почерком. Дотерпел. Пора.

— Эн Арнаут де Тиньяк, ознакомьтесь с протоколом. В случае, если все записано верно, вы должны будете поклясться в истинности своих слов на Святом Писании.

— Поклясться я всегда готов, и даже с нашим удовольствием, — бодрый Арнаут не особенно внимательно пробежал глазами кривые Аймеровы строчки. — Да и незачем читать-то особенно, я вам, святые отцы, достаточно доверяю. На чем клясться? Вот на Распятии, или на книге?

Не слишком-то чистая рыцарская рука с обломанными ногтями легла на кожаную обложку Слова Божия. Брат Гальярд смотрел на Арнаутову руку с предельным вниманием. Руки, руки людей… Так похожие на вид на пронзенные гвоздями пясти Христовы… Сегодня этой рукой ты берешь хлеб и творишь крестное знамение, а несколько дней назад, быть может…

— Можете ли вы поклясться на Святом Писании, что сообщили нам правду, только правду, и ничего кроме правды?..

Арнаут все также бодро проговорил вслед за монахом текст присяги. Гальярд все смотрел на его кисть, думая, чего только ни делают человеческие руки… Воистину, не ведают, что творят.

— Не убирайте руку, подождите. Готовы ли вы под присягой ответить еще на несколько вопросов, говоря правду, только правду, и ничего, кроме правды?

— Конечно, святой отец, да Христа ради…

— Христа ради? — Голос Гальярда оставался таким же спокойным. — Тогда отвечайте ради Христа и при свидетелях, и положив руку на Писание — да, да, на Писание, вашу руку, которой вы убили священника! — отвечайте, Арнаут де Тиньяк, зачем вы задушили кюре отца Джулиана?

Непонятно даже, кто был больше всех поражен подобным вопросом. Все трое монахов выпучились на своего главу, как рыбы на святого Антония Чудотворца. Рыцарь Арнаут, разрумянившийся было во время дачи показаний, мгновенно поменял цвет на трупно-зеленый. Ненамного лучше, чем убиенный отец Джулиан, которого сегодня хоронили.

Не давая ему опомниться и оправдаться, брат Гальярд быстро и четко изложил всю историю убийства, как она выглядела по его мнению. В первый же день, напуганный присутствием кюре, знавшего что-то опасное о рыцаре Арнауте де Тиньяке, этот рыцарь постарался себя обезопасить перед лицом опасных гостей-инквизиторов. Зная, что отец Джулиан от вина быстро теряет волю и разум, но притом не может противостоять искушению, когда ему предлагают выпить, Арнаут де Тиньяк сразу же по приходе кюре напоил его, притворяясь, что сам не рад пьяному гостю, и поднимая его на смех. Когда же кюре, как и следовало ожидать, оскорбленно удалился — пьяные люди очень легко ведутся на оскорбление, всякому это известно! — управитель замка Мон-Марсель решил обезопасить себя уже навеки. Убрав после ужина недоеденную ветчину, он вышел из замка вслед за кюре, догнал его и следовал за ним довольно долго, до самого берега реки. Наконец-то оказавшись в достаточно безлюдном месте, убийца накинул несчастному священнику на горло веревку — как вы это сделали, Арнаут, подошли сзади? — и задушил его, после чего сбросил труп в реку. Слишком долго возиться с телом и как следует спрятать его у вас не было времени, потому что в замке вас могли хватиться. План же убийства, как очевидно, явился к вам спонтанно и был исполнен с помощью подручных средств… Где вы взяли веревку? Очевидно, подобрали у себя же на дворе, взяли в одном из сараев, отвязали от собачьей конуры, наконец. Вполне возможно, что именно веревка и подсказала вам, что именно вы хотите учинить над несчастным священником, а по выходе из замка у вас еще не было твердого намерения совершить смертный грех. Может быть, вы хотели попросту догнать отца Джулиана и попробовать говорить с ним, убедить его не давать показаний против вас, уговорить, подкупить… Но веревка, сестра той самой, на которой повесился Иуда, послужила орудием дьявола и своим видом подсказала, что от священника можно избавиться раз и навсегда. Скажите, я верно сужу о вас, считая вас не преднамеренным убийцей? Ведь во время ужина вы еще не собирались убивать?

— Нет, — серыми губами выговорил рыцарь Арнаут. Брат Аймер, выходя из ступора и вспоминая об обязанностях секретаря, взялся за перо. — Не хотел я, видит Бог… Дьявол попутал. Я хотел его убрать куда подальше… Тогда… Из-за стола, из замка… Потом подумал, что зря я его обидел, теперь он еще больше разозлится, если не забудет… А ведь не забудет…

— Из замка есть другой выход?

— Есть… Я не хотел, чтобы франки на дворе… Чтобы кто-нибудь… Там чулан по пути, с окороками, был открыт, я ветчину относил…

— Так это веревка от окороков, — кивнул отец Гальярд. — Я мог бы узнать правду еще раньше, если бы осмотрел замок сразу по приезде. Скажите, эн Арнаут, что же такого страшного знал о вас несчастный священник, если поплатился за это жизнью? Вы не еретик, и насколько я понимаю в таких вещах, никогда еретиком не были. Тогда кто же вы? Файдит, скрывающийся от светских властей? Убийца? Церковный тать?

— Никогда в жизни Церкви не причинил вреда, — все теми же каменными губами ответствовал рыцарь Арнаут. — Я… я… никогда рук не марал. Ни святотатством, ни…

Глаза его как-то странно менялись, дрожали; у Гальярда даже мелькнула мысль — не держаться ли поближе к Аймеру, с Арнаутом все дурно, он может и броситься, скажем, душить инквизитора… Бывали и такие случаи в долгой Гальярдовой практике. А франкские сержанты все-таки далеко.

В следующий миг со сдавленным вскриком рыцарь и впрямь бросился — но не на кого-то из людей: он в слезах повергся на каменный пол собственной главной залы.

— Отец мой Франсуа, отец Гальярд, простите Христа ради, — в приоткрытую дверь просунулась светлая голова Люсьена. — Тут Ролан пришел, говорит, новости важные для вас… — Люсьен запнулся, увидев рыдающего Арнаута на полу, замерших над ним троих монахов — и перекрестился от изумления.

Арнаута не сразу удалось утишить. Он упорно не желал вставать с пола, когда же наконец поднялся на колени, принялся бить себя в грудь, отвешивая такие удары, что рассадил костяшки пальцев о собственный нагрудный крест. Раскаяние его казалось вполне искренним: рыцарь, которому уже некуда было дальше падать в собственном унижении, кричал, что хочет в тюрьму, хочет на графский суд, потому что запятнал свою честь и руки. Брату Гальярду пришлось выплеснуть ему на голову остатки воды из кувшина… кувшина, который так удивительно помог ему вспомнить нечто, мучившее с первого же дня в Мон-Марселе. Когда Арнаут де Тиньяк был худо-бедно успокоен и препровожден наверх, во временную тюрьму собственной опочивальни, франкский сержант Ролан наконец сообщил монахам, что хотел. А именно — что трое из его людей на разных тропах, ведущих от деревни, сегодня встречали Бермона ткача, который вроде как прогуливался по скалам. Улиток, понимаете ли, искал, да все по кромке леса, и на франков весьма недружелюбно поглядывал.

— Брать, и как можно быстрее, пока он лесного-то не спугнул, — сказал брат Франсуа на латыни. И в кои-то веки Гальярд был с ним совершенно согласен. Беда только, что брать под стражу человека, чья вина не доказана, никак не представлялось возможным.

— Сперва вызвать сюда, сегодня же, — возразил он. — А откажется — навестить дома.

— Заодно проверим, где парень, — тихонько вставил Аймер. И, смутившись под пристальным взглядом Гальярда, пояснил, почему-то краснея: — Сын его, отче, Бермона этого… Он-то на еретика не похож.

— Еретики бывают очень разные, брат, мало вы их видели, — ледяным голосом отрезал брат Гальярд, ни за что не признавшийся бы Аймеру, что и сам вынашивал подобный отрадный план.

Молодой доминиканец так застеснялся своего необоснованного доброго чувства к Антуану, что даже не спросил, что хотел знать. Вместо него вопрос задал брат Франсуа — обычный уважительный вопрос, «Как вы догадались». Он был в самом деле благодарен своему нелюбимому собрату, потому что очень не любил бояться.

Кувшин, вот что спасло брата Гальярда и погубило Арнаута. Эн Арнаут, наливающий… Наливающий полную чашку вина, едва завидев кюре — тот же самый рыцарь Арнаут, который, как только священника развезло с первых трех глотков, начал демонстративно отбирать у него выпивку. Еще тогда брат Гальярд, сам того не замечая, приметил нелогичность такого подхода — и вот, больной зуб наконец был обнаружен, кривизна вышла на свет во всей своей полноте. Итак, убийцу кюре выдал кувшин с водой — да еще отчасти сам приход Арнаута с показаниями, такой неожиданно отважный для замученного страхами деревенского дворянина. Как только он встал на пороге, я заподозрил его, честно сказал инквизитор. Этот человек не был смелым; он и нас-то в своем замке приветил исключительно из страха перед нами же. Бояться инквизиции и не бояться невидимого и неведомого еретика, поражающего в спину, можно только при условии, что ты еретик. А эн Арнаут де Тиньяк не еретик и таковым никогда не был.

— А кто ж он тогда? — не выдержал Аймер, которому Арнаут еще в первый день понравился. Потому что напомнил одного из прежних университетских товарищей. И теперь Аймер чувствовал себя так, будто невольно подвел под суд того самого школяра Рауля, тоже не первого сына небогатых дворян, тоже привыкшего заботиться о себе, чуть ли не ежедневно поротого всеми профессорами, известного неудачника и отличного парня. Бывают же такие люди… неудачные… И кюре-то жалко до слез, а еще больше — кто бы мог подумать — жалко оказалось его непутевого убийцу, убившего исключительно из смятения душевного, из трусости, проще говоря, и так горько плакавшего у монахов под ногами…

— Думаю, он из людей Раймона Тренкавеля, очевидно, из тех, кто участвовал в восстании, — тяжело вздохнул брат Гальярд. — Уж не знаю, почему именно кюре знал об этом лучше других; может быть, эн Арнаут, как успокоится, нам о том поведает. Печаль-то в том, что я это подозревал с самого начала. Мало кто из местных дворян на зов молодого виконта не откликнулся… И если бы даже кюре сообщил мне о том, я ответил бы только, что это не мое дело, а Фуаского графа и короля Луи, мы же призваны разбираться в ереси, не в политике.

— Вы так говорите, будто не считаете каркассонское разбойное восстание преступным, — осторожно спросил брат Франсуа. — Разве же противостояние законной и католической власти короля и его ставленников не равно по сути проклятой ереси?

Шрам Гальярда задергался.

— Восставших можно всецело понять. Многие южане, будучи добрыми католиками, считали и считают себя незаконно лишенными владений. Это действие отчаявшихся людей, а не разбойное нападение, что ни говорите… И многие добрые рыцари из бывших с молодым виконтом в сороковом сейчас верно служат Церкви и короне в Святой Земле. Возьмите хоть славного Оливьера де Терм.

— Не слишком ли вы добры к файдитам, брат? Милосердие, конечно, должно быть присуще монашествующему… Однако отцов в Авиньонете резали также… отчаявшиеся люди, то есть здешние южные файдиты, — невинно заметил францисканец. Аймеру захотелось ему врезать. Нашел кого Авиньонетом попрекать! Он хоть знает, что брата Гальярда в этом Авиньонете все равно что самого одиннадцать раз зарезали, вместе с каждым из погибших? Тот даже когда на карте это название видит, до сих пор в лице меняется…

— Смею напомнить, что среди наших братьев, убитых… в сорок третьем, не было ни одного не здешнего. Кроме разве что брата Гарсии, конверза, и тот, сколь я помню, родился в Комменже. — Брат Гальярд резко встал, задев стол бедром. — Ролан, возвращайтесь на свой пост и пришлите сюда одного человека, сторожить убийцу. Идемте, Аймер. Довольно время терять на болтовню.

Он резко развернулся, так что скапулир его задел сидевшего Люсьена по щеке. Каменное выражение лица наставника очень огорчало Аймера, но он по опыту знал — когда речь заходит об Авиньонете, не нужно ничего говорить. Помолчать, потому что доброго и мудрого отца Гальярда временно как бы не существует. А есть только человек, потерявший… Бог его ведает, что именно он там потерял, но очевидно — больше, чем другие хотя бы имели. Аймер послушно последовал за наставником прочь из замка и даже не спросил, куда они идут. Он молча мерил широкие шаги и щурился на вечереющее солнце. И молча же обрадовался, когда шедший впереди Гальярд свернул-таки не к церкви, а на улицу, упиравшуюся в ухоженный осталь Бермона ткача.