Прочитайте онлайн КАРОЛИНЕЦ | Глава XIII. СТРАТЕГИЯ РАТЛЕДЖА

Читать книгу КАРОЛИНЕЦ
4216+1781
  • Автор:
  • Перевёл: Елена Полякова
  • Язык: ru

Глава XIII. СТРАТЕГИЯ РАТЛЕДЖА

В одиннадцать утра Лэтимер выехал на лошади из городских ворот к оборонительным линиям и повстречал Молтри, возвращавшегося после инспектирования работ, которые срочно заканчивал полковник де Камбрэ. Генерал приветствовал своего адъютанта, и лукавая улыбка осветила его иссеченное морщинами лицо.

– Совету не довелось понаслаждаться долгими прениями, – сообщил он, – хотя, видит Бог, не покажи я им зубы, они с удовольствием прели бы до сих пор. Я заявил, что они могут смело избавить себя от болтовни по поводу капитуляции, потому что я никогда не соглашусь на позорные условия Превоста. Тем, кто был на моей стороне, этого оказалось достаточно. Что же касается остальных, то они знают, что в случае открытого конфликта город наверняка поддержит меня в решимости обороняться.

– Значит, будем сражаться?

– Рано или поздно. Между тем мы, по настоянию Ратледжа, пока тянем время. Я послал другое письмо, в котором отказался принять их условия, но написал, что был бы счастлив рассмотреть менее смехотворные предложения, если Превост отрядит офицеров на переговоры.

– То есть, менее нелепые условия…

– Нет-нет. Мы не сдадимся ни на каких условиях. Во всяком случае, пока командую я. Но ведя переговоры, мы выгадываем время.

– А какой в этом смысл?

Молтри позволил себе подмигнуть.

– Чтобы укрепить оборону. Пока суд да дело, мы продолжаем нашу работу, и каждый выигранный час нам на руку.

Они поравнялись с палаткой полковника Бикмена, командующего артиллерией. Стоя напротив нее, они разглядели внутри группу людей, в большинстве своем облаченных в синие мундиры Континентальной армии; среди них на походном стуле восседал в цивильном платье Ратледж.

Подъехал конный офицер и, остановив лошадь перед Молтри, снял шляпу.

– Сэр, полковник Превост передал через парламентера, что если работы на укреплениях не будут приостановлены на время перемирия, он прикажет своим солдатам немедленно наступать.

Сначала лицо Молтри омрачилось, затем он беззлобно рассмеялся:

– Разгадали наш трюк, черти. Право слово, бывают моменты, когда британцы демонстрируют толику ума. Капитан Данбар, передайте мое почтение полковнику де Камбрэ, и пусть он прикажет своим саперам прекратить работу.

Капитан Данбар отдал честь и поскакал выполнять поручение.

Молтри хотел было продолжить свой путь, но из палатки выглянул другой офицер.

– Почтение его светлости, сэр. Он будет рад вашему участию в Тайном совете в штабе полковника Бикмена, где обсуждается ответ генерала Превоста.

– А, так он уже получен? Дьявол, они не теряют времени даром. – Молтри быстро спешился. – Пойдем, Гарри. Клянусь жизнью, это обсуждение обещает быть занятным.

Они передали поводья солдату, и тот привязал лошадей к балке, выступающей из завала.

В палатке собрались восемь членов Тайного совета и с ними полковник Джон Лоренс, сын старого друга Ратледжа – Генри Лоренса. Этот способный и предприимчивый молодой офицер пользовался особой популярностью среди солдат за свою беззаветную храбрость, но Молтри питал к нему легкое недоверие за его столь же выдающееся самовольство. Его безрассудство и отступление от приказа в ходе отступления Молтри от Саванны привело к тяжелым неоправданным потерям в бою под Кузохэтчи.

Однако сейчас Молтри был рад присутствию Джона Лоренса, полагая, что найдет в нем надежного союзника в противовес необъяснимому малодушию, проявляемому с недавних пор губернатором.

Генерал сел на краешек походной кровати Бикмена. Ратледж уже занял единственный стул у квадратного столика с письменными принадлежностями. Трое или четверо членов Тайного совета притулились в самых разнообразных местах; Гедсден оседлал ящик с боеприпасами, содержимое которого было под стать его нраву.

Ратледж зачитал вслух письмо, полученное от британского генерала. Тот объявлял о своей готовности вести переговоры, предложенные генералом Молтри; он уже имел честь назначить для их проведения двух офицеров, из которых один – его брат, полковник Превост. Они будут ждать двух уполномоченных генерала Молтри. Провести переговоры британский командующий предлагает на ничейной территории между позициями британских и американских войск.

Губернатор отложил письмо и обвел собравшихся своими совиными глазами.

– В отсутствие генерала Молтри я счел своим долгом вскрыть эту депешу, хотя она, конечно, адресована ему. – Он сделал паузу. Никто ничего не ответил; сам Молтри только кивнул. – Итак, генерал Превост согласен вести переговоры, а это уже кое-что. Теперь генералу Молтри остается сказать, какие условия он согласен обсуждать с британцами, дабы мы могли принять решение.

– Условия чего? – гаркнул Гедсден.

– Условия капитуляции, разумеется, – угрюмо сказал Ратледж. – Другие вопросы перед нами не стоят.

В палатке наступила мертвая тишина. То была тишина потрясения и оцепенения, длившаяся несколько секунд; наконец ее нарушил один из штатских членов Тайного совета, чарлстонский торговец Джон Эдвардс. Дрогнувшим голосом, со слезами на глазах, он высказал неуверенный протест:

– Как? Неужели мы без боя сдадим город?

– Сдадим город? – эхом отозвался Молтри, и палатку наполнил его недобрый смех. Он впился глазами в Ратледжа. – И ваша светлость осмелится сказать об этом его жителям?

Гедсден поддержал своего генерала:

– Народ настолько полон решимости и спокойствия, насколько этого вообще можно ожидать от людей в столь критической ситуации. Они готовы стоять насмерть и защищать свою родину. – Он уставился в переносицу губернатора, почти угрожая ему взглядом. – Человека, который скажет им, что мы должны сдаться, разорвут в клочки, как предателя.

Гул одобрения и враждебные взгляды в сторону Ратледжа подтвердили, что все разделяют мнение Гедсдена. Но Ратледжа это ничуть не тронуло. Он был спокоен, когда начал ровным голосом выстраивать цепь аргументов, которые уже приводил ранним утром в своем Совете. Он описал ужасы штурма, разрушений и убийства горожан, которые начнутся, если на улицы ворвутся разъяренные солдаты врага. Он напомнил о женщинах и детях, оставшихся в городе, напомнил также – хотя это было излишним – что у него нет здесь ни жены, ни ребенка, поэтому он беспокоится не за своих родственников. Затем он напомнил, что во время войны бывают ситуации, когда и храбрейший может сдаться, не теряя чести, и, более того, когда доблесть и честь требуют сдаться во имя спасения других.

– Вы говорите, что смело умрете за вашу страну, и считаете, что это высочайшее выражение мужества. Вы не правы. Часто смерть – желанный и самый простой выход для человека, столкнувшегося со страшным выбором – вроде того, что сейчас стоит перед нами. И еще я скажу, что нужно больше мужества, чтобы сидеть там, где я сижу, и говорить вещи, которые я вам говорю, нежели чтобы пойти навстречу врагу и принять британскую пулю, которая избавила бы меня от ответственности.

Он редко тратил свое красноречие впустую – оно и на этот раз подействовало; магнетизм его суровой личности все-таки подчинил их всех – всех, кроме Молтри. Генерал был не только добродушен, но трезв и практичен, а потому демагогическим призывам предпочитал убедительные факты.

– Одни слова, – сказал он, – сотрясение воздуха, черт побери! Я слыхал то же самое, когда меня назначили в форт Салливэн. Тогда мне тоже уши прожужжали о резне и поругании соотечественников, однако – я снова напоминаю – Джон Ратледж настолько же твердо стоял тогда за меня, насколько сейчас он против. Тогда, благодаря его твердой поддержке, я победил и нанес британцам первое поражение в этой войне. И я могу повторить: наше положение не хуже и не лучше, чем было тогда.

Эффект ораторского искусства губернатора был сведен на нет. Люди охотнее верят в то, во что желают верить, и это желаемое они услышали сейчас из уст своего генерала. Его слова вызвали взрыв одобрения, и Ратледжу, застывшему, как сфинкс, пришлось пережидать, пока не стихнет эта буря. Лишь тогда зазвучал негромкий голос, исполненный презрительного сожаления:

– Не мешало бы вам вспомнить, господа, какие силы у британцев и какие у нас. У Превоста двойной, да что там – почти тройной перевес в численности.

– В форте Салливэн, – парировал Молтри, – соотношение было чуть ли не десять к одному.

– Здесь недопустимы аналогии! – губернатор возвысил голос, силясь перекричать остальных. Его ярость, непривычная горячность немедленно их приструнили. – Ваши бойцы были укрыты стенами форта, сложенными из вязкой пальметтовой древесины, с которой противник раньше не сталкивался, не подозревал о ее свойствах, а кроме того, на нашей стороне была удача. Вы сами знаете, Молтри: если бы три корабля, которые шли, чтобы атаковать вас с запада, не запутались снастями, когда маневрировали в проливе, бой мог бы закончиться совсем иначе. Я вспоминаю это не затем, чтобы принизить вашу доблесть и доблесть, сражавшихся рядом с вами, но чтобы обратить ваше внимание на разницу в условиях. Вспомните о наших ничтожных фортификациях, о хилых земляных укреплениях, служащих прикрытием нашим солдатам – они будут сметены при первом же энергичном натиске. Половина защитников города – это необстрелянные новобранцы и ополченцы. Им противостоит почти втрое превосходящая армия, в которой есть и шотландские горцы, и гессенские наемники; их поддерживает артиллерия, против которой никто не устоит.

– Голословное утверждение! – закричал Гедсден. – Только в бою можно проверить, перед чем мы устоим, а перед чем – нет.

– Я знаю. И в конце концов мы, может быть, проверим, как бы ни хотелось этого избежать. Я не утверждаю, что мы примем любые условия, продиктованные Превостом, я только настаиваю на необходимости переговоров. Они помогут определить предел, до которого мы можем уступать. Когда мы выжмем из переговоров все, что возможно, тогда и подумаем, как быть дальше, но отказаться от перемирия на этой стадии и спровоцировать британцев на штурм, не пытаясь нащупать пути к компромиссу – этого я не могу поддержать. И ничто – ничто! – не заставит меня изменить точку зрения!

Слово взял мистер Фергюссон, еще один штатский член Тайного совета.

– Коль скоро это так, то, может быть, мы не будем и дальше плодить общие разговоры? Не лучше ли генералу Молтри сказать нам конкретно, какую альтернативу безоговорочной капитуляции могут предложить британцам наши уполномоченные?

– Сэр, я не могу предложить никакой альтернативы, кроме вот этой, – и генерал потряс эфесом своей шпаги.

– Тогда вы, ваша светлость, – обратился Фергюссон к Ратледжу. – Вы, надо полагать, все уже обдумали и пришли сюда не с пустыми руками.

– Да, – угрюмо подтвердил Ратледж, – я думал.

– И каково ваше мнение? – настаивал Джон Эдвардс, когда все затихли, а губернатор продолжал молчать.

Ратледж опустил глаза, чтобы не встречаться с враждебными, скрестившимися на нем взглядами. Преодолев сомнения, он опять смело поднял голову и медленно изложил свои соображения.

– Под предлогом обеспечения мира в Джорджии, а на самом деле для беспрепятственного вторжения его армии в Южную Каролину, генерал Превост предлагал джорджийцам заключить с ним соглашение о нейтралитете. Окончательная судьба провинции, как и судьба прочих колоний, должна была бы определяться по окончании войны. Мы можем предложить ему такой же нейтралитет.

Он умолк. Онемев от возмущения, участники совета переглядывались, ища поддержки друг у друга. Первым опомнился молодой полковник Лоренс. Он шагнул к столу и срывающимся голосом выразил общую мысль:

– Боже! И вы считаете, если Превост согласится с подобным предложением, то на это пойдем мы?

– Не вы ли, мистер Ратледж, когда речь шла о Джорджии, объявили его предложение просто смехотворным и не достойным даже ответа? – заметил Молтри.

– И тем не менее, – упрямо продолжал Ратледж, не обращая внимание на протесты всех, кто был в палатке, – теперь я предлагаю то же самое.

Все снова онемели. Вскоре, однако, Молтри обрел дар речи.

– Разрази меня гром, да все ли вы взвесили? – Он недоверчиво смотрел на губернатора, словно в первый раз его видел. – Вы сказали, что все обдумали. А вы подумали, что это предложение означает не только капитуляцию Чарлстона и обороняющих его войск, но и капитуляцию всей Южной армии под началом генерала Линкольна?

Взгляд Ратледжа было дрогнул, встретившись с голубыми глазами командующего, но сразу же снова стал твердым.

– Да, я подумал, – ответил он.

Гедсден хлопнул себя по бедру и вскочил на ноги, дрожа от злости.

– Тогда вот мое мнение, – прорычал он. – Одним словом, вы – подлый изменник, Ратледж! Подлый изменник, – повторил он, – и заслуживаете веревки.

Ратледж выглядел совершенно спокойным, но лицо его приобрело свинцовый оттенок. Зловещее, полное угрозы бормотание доносилось со всех сторон. Он собрал всю свою волю в кулак.

– Ваша грубость не сослужит нам доброй службы, – сказал он с хладнокровием, весьма далеким от его истинных чувств.

– Грубость?! – воскликнул молодой Лоренс. – После того, что вы нам предложили, никакой эпитет не будет слишком грубым. Мы изменим не только себе, но и союзникам, которые рассчитывают на нас. Черт возьми, Ратледж, кто вы – предатель или трус? Спасти свою шкуру, изменив интересам всей Америки – в этом вы добиваетесь нашей поддержки? Интересно, вы… – он запнулся, натолкнувшись на немигающий взгляд губернатора. – Ладно. У меня нет ровным счетом ни малейшего желания участвовать в дальнейших дебатах. Я ухожу. Мое место не здесь. Иду готовиться к встрече неприятеля, – и, презрительно фыркнув напоследок, статный полковник развернулся на каблуках и решительно зашагал к выходу из палатки.

– Одну минуту, полковник Лоренс! – В тоне Ратледжа послышалась угроза. – Вы вольны уйти, если угодно, но помните, что заседания Тайного совета секретны. Я пригласил вас на это совещание, отчасти в надежде извлечь пользу из вашего военного опыта, отчасти из-за вашего английского образования и английских связей, предполагая назначить вас одним из уполномоченных на переговоры.

– Вы мне льстите, сэр, – скривился Лоренс.

– Я хочу лишь предупредить вас, сэр. Насколько я успел заметить, осмотрительность не входит в число ваших достоинств.

Поняв эти слова как намек на дело под Кузохэтчи, Лоренс покраснел до корней волос.

– Не могу ответить вам этим же комплиментом, сэр, – парировал он.

Ратледж, игнорируя шпильку, жестко продолжал:

– Приказываю не упоминать за этими стенами о том, что вы здесь слышали. В противном случае последствия будут более серьезные, чем недавно, когда вы ослушались приказа командующего. Я не потерплю беспорядков ни среди солдат, ни в городе.

Лоренс вытянулся во весь свой немалый рост.

– Рано или поздно нынешняя кампания завершится, мистер Ратледж, и тогда у меня найдется парочка возражений в ответ на ваше оскорбление. Но пока это время не настало, я – ваш покорный слуга. Не стоит добавлять страха по поводу моей неосмотрительности к тем кошмарам, которые вас уже терзают. – И он выбрался наружу.

Ратледж опустил голову. Гедсден, человек в общем-то черствый, почувствовал, что к его негодованию примешивается жалость. Он сделал попытку уговорить губернатора, но тот резко оборвал его, не дав даже начать.

– Не стоит затевать новые споры. С согласия Совета или без такового, но я выступлю перед британцами с объявленными мною сегодня предложениями.

Жалость Гедсдена мгновенно сменилась приступом буквально душившей его ярости.

– Проклятый предатель!.. Значит, говорите, вы посмеете сделать это без согласия Совета?

Ратледж встал. Лицо его было непреклонно.

– Да поможет мне Господь, я сделаю это. И я знаю, что делаю. Можете называть меня трусом, предателем, кем угодно. Ваше мнение мне безразлично. У меня есть долг перед народом Каролины, который облек меня высшей властью. И я выполню свой долг, несмотря на оскорбления, обвинения и даже угрозы.

Достоинство, с которым держался этот человек, укротило гнев собравшихся.

– В таком случае вы выполните его без моей помощи, – сухо поклонился Гедсден и повернулся, чтобы уйти вслед за Лоренсом, но, натолкнувшись на Молтри, остановился и положил руку на плечо генерала. – Помни, Уильям, что командуешь здесь ты! – произнес он сурово.

Генерал хмуро усмехнулся.

– Будь спокоен – пока я командую, город не будет сдан. Мистер Ратледж настаивает на своем предложении, вот пусть и пошлет его британцам от своего имени. Но не от моего. А когда те его примут, генерала Превоста ждет неожиданное открытие. Он вдруг обнаружит, что любые соглашения, достигнутые с гражданским губернатором, не распространяются на военного коменданта Чарлстона.

– Да, да! – закивал в знак одобрения Гедсден и удалился.

За ним последовали двое других офицеров, которые козырнули Молтри, демонстративно не замечая губернатора.

Джон Эдвардс заявил, что снимает с себя всякую ответственность за любые действия Ратледжа и тоже собрался уходить, позвав с собою Фергюссона и третьего горожанина. Те охотно присоединились, но прежде Фергюссон счел своим долгом высказаться:

– Подумайте хорошенько, прежде чем сделать следующий шаг, Джон Ратледж! Иначе вы можете вдруг обнаружить, что ступили на виселицу. Если вы продадите нас британцам… Короче говоря, будьте осторожны. – Он обратился к Молтри: – Действуйте согласно вашему здравому смыслу, генерал, и, будьте уверены, мы вас поддержим. – И Фергюссон покинул палатку.

Ратледж бесстрастно стоял все на том же месте, не проронив ни слова. Но Лэтимер, внимательно за ним следивший, заметил, как бескровные губы губернатора скривились в убийственно презрительной усмешке.

Теперь в палатке с Ратледжем осталось только трое, и лишь двое из них являлись членами Совета, но это были люди, на которых Ратледж особенно рассчитывал – в первом случае благодаря родству, а во втором – многолетней крепкой дружбе.

Однако шурин Ратледжа, командир полка ополченцев Роджер Смит, покинул его. Минуту он стоял, преодолевая сомнения, затем поднял хмурый взгляд.

– Джон, я сожалею, что ты принял такое решение. Я поддержал бы тебя, но не могу. Лучше умереть там… лучше что угодно, только не измена всем провинциям, которые нам верят и полагаются на нас.

Смит тоже ушел.

Переживал ли Ратледж дезертирство своего родственника острее, чем отступничество остальных, или оттого, что чаша его терпения наполнилась до краев, но он тяжело опустился и, навалившись на стол, спрятал лицо в ладонях.

Молтри тронул Лэтимера за плечо. Обычную благожелательность генерала как рукой сняло.

– Пойдем, – проговорил он негромко.

Тихий голос Ратледжа пригвоздил его к месту. Он назвал Молтри по имени, и слышалась в его зове мольба, какой ни Лэтимер, ни кто-либо другой никогда прежде не слышали от этого железного человека.

Генерал обернулся, и двое друзей, разделенные пространством палатки, посмотрели друг на друга. Лэтимер почувствовал себя неуютно и решил, что он здесь лишний.

– Могу ли я идти, сэр? – спросил он генерала.

К его удивлению, отозвался Ратледж.

– Ни в коем случае, сэр. Вы можете мне понадобиться, – после чего снова медленно перевел взгляд на Молтри. – Ты тоже поверил в те мерзости, которые приписывают мне эти люди? Ты тоже считаешь меня способным на предательство?

– Поверил ли я? – переспросил Молтри. – Но как же мне не верить, если вы его предлагаете? – Он замолчал. Ратледж, не отвечая, тоскливо глядел на него. – Вы слышали, как я намерен поступить, – продолжал генерал, – да и видели вы достаточно, чтобы понять – все меня поддержат. Остальное – ваше дело. Я умываю руки, Джон, как это сделали до меня другие.

Ратледж раздраженно хлопнул ладонью по столу.

– Ладно, – сказал он, – поступай, как знаешь, и будь что будет. Если Превост примет мое предложение, уведоми его, что будешь со своей армией сопротивляться, невзирая на соглашение. Давай заранее оговорим, что ты так поступишь. Но сейчас выдели мне двух офицеров в качестве моих представителей на переговорах с британцами, и пусть они отвезут предложение о нейтралитете.

Молтри так и передернуло.

– Лучше я откушу себе язык.

Ратледж разглядывал его печально.

– Ты ли это, друг мой Уилл! Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было на свете, и, смею думать, за все годы нашего знакомства твое доверие ни разу мною не было обмануто. И что же, все это для тебя ничего не значит? – и он завершил свою сентенцию коротким горестным смешком.

– Дело не в доверии, Джон. Допустим, я соглашусь, но где я найду двух офицеров, которые согласятся выполнить твое поручение? Ты слышал, что сказали Лоренс и Гедсден? То же самое ответит любой, кто носит американскую форму.

– Роджер Смит уступил бы, если бы ты приказал. И здесь Лэтимер, которого я для того и задержал, чтобы он услышал гарантии, которые я только что тебе дал. Может быть, теперь он согласится пойти вторым? – губернатор вопросительно поглядывал на майора.

Лэтимеру увидел во всей этой ситуации иронию судьбы. Он подумал о своих давних разногласиях с Ратледжем, и вот – будто судьба мстила губернатору за недоверие, которое тот к нему питал. Казалось, это проявление некой высшей справедливости: в час испытания, подозреваемый и презираемый всеми Ратледж, несмотря на свой высший государственный пост, вынужден снизойти до смиренной просьбы к Гарри Лэтимеру.

Гарри не мог просто так поверить в предательство или трусость Ратледжа, во что так быстро и легко поверили остальные. Не только вся предыдущая жизнь, но и само поведение губернатора на этом Совете, говорили об ошибочности подобных обвинений. Лэтимер вновь и вновь сверял свои ощущения с суровым приговором офицеров. На первый взгляд приговор казался справедливым, но это была оценка лишь внешней стороны действий Ратледжа; нельзя рубить сплеча, разом отметая все известное о человеке и его прошлом.

Лэтимер ответил быстро и почтительно, что при сложившихся обстоятельствах весьма красноречиво отражало его мысли. Гарри склонил обнаженную голову:

– Почту за честь оказать услугу вашей светлости.

Мрачное лицо Ратледжа внезапно смягчилась, и он бросил на Лэтимера удивленно-благодарный взгляд.

Но Молтри внес поправку.

– Пока вы у меня на службе, сэр, – не скрывая недовольства, напомнил он, – вы обязаны исполнять мои приказы. А я никогда не отправлю вас с таким поручением. Ни вас, ни Смита, и никого другого.

– Да поймите же, – хрипло сказал Ратледж, – это воистину необходимо, иначе мы погибнем.

– Не стоит повторяться, – холодно заметил Молтри.

Ратледж торопливо отмахнулся.

– Ах, я не о том. Я что-то плохо соображаю и, возможно, не то говорю. – Он провел дрожащими пальцами по влажному лбу. – Я хотел сказать вот что… – Помедлив, он понизил голос. – Это должно быть сделано, чтобы погубить Превоста и его армию.

– Что?! – Молтри застыл, ошеломленный.

Ратледж указательным пальцем поманил их ближе к столу. На бледном его лице были написаны отчаяние и решимость.

– Садитесь, оба. Придвигайтесь. Я боялся этого, боялся больше всего. Эта тайна такая важная и опасная, что я был готов пойти на все, лишь бы не раскрывать ее. Если хотя бы отголосок ее до времени просочится наружу, то эта война, с которой завтра можно покончить одним разом, затянется, вероятно, на годы.

Молтри тихо сидел на ящике с боеприпасами, Лэтимер – на бочонке, оба потрясенные страстностью его почти до шепота приглушенного голоса и огнем, пылающим в глазах. То, что он говорил, казалось непостижимым.

– Если то, что я придумал, сработает как надо, мы зажмем Превоста в клещи, как был зажат Бургонь под Саратогой, и разобьем его. Подумайте, что это может сегодня означать! Британская кампания на Севере ни к чему не привела. Если в самом начале захлебнется еще и кампания, открытая на Юге, то Англии больше не на что будет рассчитывать.

Я носил эту тайну в себе, но твое недоверие, Молтри, и неподчинение вынудили меня открыть ее, чтобы ты выполнил мой приказ и выиграл время – единственное, что мне сейчас необходимо для успеха. – К горечи, с которой он говорил, примешивалось презрение. – Зачем, вы думаете, я гоняю парламентеров взад-вперед? Для чего я заставлял тебя спрашивать об условиях сдачи города и почему проглотил оскорбления в ответ на свою просьбу? Почему я принудил тебя все-таки отправить Превосту мое предложение о переговорах? Почему? По той же самой причине, по которой теперь я прошу тебя начать переговоры о нейтралитете. Время, время и опять время! Еще двадцать четыре часа – вот все, чего я прошу. Меня заклеймили предателем, трусом! Мне говорили, что я иду по дороге, ведущей к виселице. Лоренс угрожал мне дуэлью. За что? – Он засмеялся тихо, но со злостью. – Боже правый! Вот что значит иметь дело с глупцами! Глупцами, которые считают, что человек, чьи верность и мужество проверены временем, может в одно мгновенье превратиться в предателя и труса. Разве трус вынес бы их оскорбления, как вынес их я? Тьфу! – Ратледж откинулся на спинку стула, словно неожиданно вырвавшаяся наружу собственная ярость лишила его последних сил.

Молтри начал подумывать, не сдал ли рассудок губернатора от напряжения последних недель, не бред ли это сумасшедшего?

– Мы могли судить только по твоим предложениям и по твоему страху, – негромко возразил он. – Как из того, так и из другого выводы напрашивались однозначные. Ты не дал нам этого объяснения… вернее, этого полуобъяснения…

– Полуобъяснения? – взорвался Ратледж. – Да, да! Ты должен выжать из меня все до последней капли, прежде чем поможешь. Прекрасно, ты получишь полное объяснение! Но я предупреждаю тебя – вас обоих – если оно станет известно еще кому-нибудь, если операция провалится по вашей вине или неосторожности, вы поплатитесь за это головой. Итак, слушайте.

Ты, Молтри воображаешь, что в военных вопросах я, как минимум, невежда и бездарь. Это твое мнение, и его поддержит любой из твоих меднолобых соратников по оружию. Я знал, что ты обо мне так думаешь и позволял тебе так думать. Я прекрасно понимаю твое «ne sutor ultra crepidam» , о да! Если бы я занимался только гражданскими делами, а командовать Южной армией полностью предоставил генералу Линкольну, он не прохлаждался бы сейчас в Джорджии и мы не оказались бы в таком тяжелом положении. Его армия была бы здесь, с нами, а устрашенный превосходящими силами Превост вынужден был бы отступить и никогда не предпринял бы попытки овладеть Чарлстоном. Святая правда! Но! Линкольн не прохлаждается в Джорджии! Он вообще не в Джорджии, как вы с Превостом, на его погибель, считаете. Сейчас он со всеми своими войсками должен находиться уже между Кузохэтчи и Эшли.

Молтри подпрыгнул так, будто ящик под ним взорвался.

– Боже всемогущий! – вскричал он. – Откуда тебе это известно?

– Откуда! – глаза губернатора сверкнули темным огнем. – Да оттуда, что именно об этом мы с ним условились в Оринджберге. Его экспедиция в Джорджию – отвлекающий маневр с целью заманить Превоста в мышеловку. Линкольн получил приказ совершить марш вниз по правому берегу Саванны, якобы с намерением захватить незащищенную столицу Джорджии – сорвать пустячную, никчемную победу. Но под Пьюрисбергом он должен был переправиться назад и следовать за Превостом, держась от него на расстоянии двухдневного перехода. К рассвету завтрашнего дня он подойдет, и Превост, так сказать, обургонится. Понял наконец?

Молтри с отвисшей челюстью остекленело уставился на него. Все было так просто и очевидно! – теперь, когда ему об этом рассказали. И этот великолепный стратегический план порожден штатским умом!

– И… и Превост ни о чем не догадывается? – это было все, что он смог из себя выдавить.

– Разве оставался бы он здесь, если б догадался?

– О, Боже мой!

– Теперь ты соображаешь, для чего нужно выиграть время? Если бы в три часа утра я не заставил тебя послать парламентера, то на рассвете начался бы обстрел, и к этому моменту половина Чарлстона лежала бы в руинах. Возможно, британцы уже предприняли бы штурм, и, принимая во внимание их число, не исключено, что бой шел бы сейчас уже на городских улицах. Тогда Линкольн подоспел бы слишком поздно. Овладев городом, британцы, вероятно, смогли бы его и удержать, в отличие от нас. Но, что гораздо важнее, был бы упущен шанс одним махом покончить с войной.

Вот почему сейчас, Молтри, ты должен меня поддержать. Переговоры должны состояться, и твои парламентеры передадут мое предложение. Навряд ли Превост его примет – ведь мы в невыгодном положении – но он и не отвергнет его с ходу. Оно слишком заманчиво и требует некоторого размышления. Пускай себе поразмышляет, а тем временем к нему подкрадывается большой сюрприз.

Молтри встал.

– Джон, я приношу извинения – и за себя, и за других. Они и сами принесут их тебе, когда обо всем узнают.

Ратледж пренебрежительно отмахнулся.

– Это не важно. Пока я составлю письмо, отыщи Роджера Смита и пришли его сюда. Скажи, что я тебя убедил в необходимости переговоров.

– А если он откажется?

– Он не откажется. Я знаю Роджера. Другим уполномоченным пошлем Лэтимера… – он оборвал себя на полуслове. – Что с вами, дружище?

Посмотрев на молодого человека, он увидел, что по лицу Лэтимера разлилась мертвенная бледность и струится пот. Майор в крайнем изнеможении привалился спиной к палаточному шесту. Страшась пронзительного испытующего взгляда Ратледжа, Гарри собрался с силами.

– Н-ничего, сэр, – выдавил он, – у меня… легкое головокружение.

Молтри мигом очутился рядом.

– Бедный мальчик! Совсем измотался без отдыха за последние двое суток, – сочувственно говорил генерал.

– Увы, как большинство из нас. Сейчас необходимо собрать последние силы и побороть усталость. После возвращения отдохнете вволю, майор. Генерал Молтри, позаботьтесь об этом.

Молтри между тем выудил откуда-то из кармана фляжку с грогом.

– Ну-ка, пару глотков, – скомандовал он.

Лэтимер подчинился. Грог привел его в чувство, но не смог избавить от смятения в душе, рожденного мыслью об устроенной им проверке. Ведь окажись Миртль в самом деле предательницей, и все пропало! Ему остается один выход – сейчас же скакать домой и принять меры, чтобы она не успела передать отцу ложь, которую Гарри сочинил и которая – какая жестокая насмешка судьбы! – оказалась сущей правдой. В противном случае эти сведения достигнут Превоста, британский генерал вышлет своих разведчиков, и тогда…

Лэтимер громко застонал.

– Мне… мне не здоровится. Боюсь, я не смогу поехать.

– Возьмите себя в руки! – строго сказал Ратледж. – Поймите, я не могу допустить дальнейшего разглашения секрета. Вы обязаны поехать хоть полумертвым. Родина этого требует.

– А кроме того – мой чин. На такие переговоры принято отправлять не меньше, чем полковника…

– Если только за этим дело, вы будете произведены в полковники немедленно. Но поехать вы должны. Примиритесь с этой мыслью, и она не будет уже казаться такой невозможной. Соберитесь, Лэтимер! – Он снова повернулся к Молтри. – За Роджером пошли сейчас же.

Он выбрал перо, обмакнул его в чернила и начал писать; Молтри вышел.

Лэтимер почувствовал, что ноги его не держат, и сел. В палатке, за исключением скрипа пера, не раздавалось ни звука. Снаружи доносились неясные команды, тяжелая поступь марширующих солдат, глухой перестук копыт и временами обрывки песни, которую затянули солдаты на укреплениях. Лэтимер ничего не слышал. Душу его сковал леденящий ужас.