Прочитайте онлайн Из золотых полей | Глава 9

Читать книгу Из золотых полей
3418+5248
  • Автор:
  • Перевёл: Е. С. Татищева

Глава 9

Ездить за покупками было очень приятно. Они добавили конфеты к сверткам, предназначенным для Элвы и мисс Мэри.

— Не только дети бывают сладкоежками, — сказал Нэйт и облизнулся.

Взвешивая им пшеничную муку, бакалейщик похвастался, что муки лучше и свежее, чем у него, они не найдут нигде. Он каждую неделю ездит на мельницу, чтобы заполнить бочонки. Нэйт и Чесс с многозначительным видом переглянулись. Нэйт все еще был знаменитостью. Все хотели пожать ему руку, забросать его вопросами, рассказать ему о своих собственных успехах на поприще сельского хозяйства. Дело с покупками продвигалось медленно, тем более что владельцы магазинов непременно старались продать им самые дорогие свои товары. Некоторые даже выбегали из лавок, чтобы завлечь их к себе.

— Когда мы приедем домой, будет уже темно, — сказал Нэйт, когда они наконец двинулись в обратный путь.

— Неважно.

— Это точно — неважно. Это был такой день!..

— И такой лист!

— Да уж. — И они снова начали вспоминать аукцион.

— Я с нетерпением жду следующего, — сказала Чесс. — Я знаю, это уже будет не то, что сегодня, но все равно аукцион — это страшно интересно. И твой лист опять будет лучше, чем у всех остальных. Может быть, мистер Аллен опять поселит нас в гостинице за свой счет. Пусть даже не в люксе, ведь обычные комнаты — это тоже, наверное, неплохо.

— Ха, не тешь себя иллюзиями.

И Нэйт принялся разрушать ее воздушные замки. Склад Аллена берет с продавца четырехпроцентные комиссионные, и чтобы заплатить за люкс, ему хватило бы и половины того, что ему отдал Нэйт. Но поскольку гостиница тоже принадлежит Аллену, это обошлось ему еще дешевле. К тому же они больше не поедут в Дэнвилл.

— Остальную часть листа мы не продадим. Зачем отдавать Блэкуэллу или Дьюку или кому-то еще всю прибыль от переработки? Нет, мы все сделаем сами.

И он рассказал ей, как это делается. После того, как Джош и Майка подсушивают табак еще больше, женщины готовят столы в той пристройке, которую называют «фабрикой». На первом столе Сюзан отрезает черешки и молотит лист цепом, чтобы разбить его на кусочки. На втором столе Элва размельчает кусочки пестиком в большой ступке. Мать работает за третьим столом, просеивая размельченный табак через проволочное сито.

А по вечерам они все шьют маленькие мешочки с затягивающимися шнурками и наполняют их размельченным табаком.

— «Они все» — это женщины?

— Конечно. Джош и Майка следят за сушкой. И еще пашут. До наступления холодов поле надо вспахать и унавозить. А потом за почву возьмутся зимние морозы.

Чесс заметила, что ее руки сами собой сжались в кулаки. Она представила себе картину: она тоже работает на «фабрике», делая все неуклюже, неумело, и мисс Мэри говорит ей об этом по сто раз на дню. Нэйтена можно не спрашивать: и так ясно, что остальные занимаются этой работой уже много лет и набили руку.

Нэйт между тем продолжал:

— Изготовление табака в кисетах — это чистая каторга. У нас в сарае пять тысяч фунтов листа, и мне каждую неделю надо брать с собой две тысячи кисетов и сбывать их, ездя по дорогам от магазина к магазину. До наступления весенней распутицы я должен объехать четыре графства.

— Значит, все это время ты будешь в разъездах? — Стало быть, ей будет еще хуже, чем она думала.

— Это моя работа. Вот откуда берется большая часть денег. Ты можешь сама подсчитать. Лимонных рубашек на свете наберется не так уж много, а за остальное можно получить в лучшем случае по четырнадцать центов за фунт. Вместо этого мы обрабатываем фунт листа, фасуем его в восемь мешочков по две унции каждый, а потом я сбываю их в магазины по три цента за штуку, а в магазинах их продают по пять центов Вот это и есть бизнес.

Он заметил ее стиснутые кулаки.

— Да не беспокойся ты так, Чесс. У тебя будет чем заняться. От малышки Джоша и Элвы хлопот полон рот.

Голос Нэйтена звучал дружелюбно, но она не могла вынести его покровительственного тона, особенно теперь, когда все ее надежды рухнули. Она не может требовать или ждать от него любви, но она имеет право на уважение. Она стукнула кулаком по колену.

— Послушай, Нэйтен. Мне надоело, что все вокруг смотрят на меня сверху вниз только потому, что до сих пор я жила на плантации, а не на маленькой табачной ферме в сорок акров, и не научилась тому, что требуется на такой ферме.

Я не какой-нибудь беспомощный и бесполезный оранжерейный цветок. Ты был в Хэрфилдсе совсем недолго, на обеде и на свадьбе, а думаешь, будто знаешь все и о плантации, и обо мне. Ты никогда не давал себе труда спросить: а что на самом деле представляет из себя Хэрфилдс и чем там занимаюсь я. Так вот, сейчас я тебе это расскажу, а ты, пожалуйста, выслушай меня внимательно.

Всей плантацией управляла я одна, а это десять тысяч акров земли и тридцать восемь семей арендаторов, и у меня отлично получалось. Хочешь знать, как я это делала? Вот этими двумя руками.

И она помахала перед его изумленным лицом руками, затянутыми в белые перчатки.

— Как ты думаешь, кто приготовил тот обед, который ты ел в Хэрфилдсе? Я, вот кто. Всю пищу в доме готовила я. Я вставала до рассвета, чтобы затопить кухонную плиту. Потом готовила завтрак, и пока он стоял на плите, убирала все комнаты на первом этаже. Завтрак моей матери надо было отнести ей на подносе, завтрак деда — подать в столовую. Мой тоже, поскольку Огастес Стэндиш желал иметь за завтраком интересного собеседника. И это было только начало, потому что слугам тоже надо было есть. О да, у нас были слуги. Целых двое. Одна — личная камеристка моей матери. Второго, Маркуса, ты видел. Он состоит у деда в камердинерах еще с тех пор, как был мальчишкой. У Маркуса широкие взгляды: он даже соглашается выполнять роль дворецкого и подавать вечером обед. Но еду Маркусу приходилось готовить мне. Диане — тоже. Диана — это камеристка моей матери. Однако Диана слишком важная, чтобы есть с Маркусом на кухне. Так что я должна была ставить ей еду и приборы на поднос три раза в день.

И носить подносы тоже должна была я. И выливать ночные горшки. И зарабатывать деньги, чтобы каждую неделю платить слугам жалованье и покупать им одежду.

Я вовсе не в обиде на Маркуса и Диану. Мама и дедушка не могут обходиться без слуг, к тому же без них я не смогла бы постоянно играть комедию. Ты видел мою мать. Она переодевается четыре раза в день, и каждый раз делает новую прическу. Она живет в довоенном мире. Мой отец и братья должны вернуться завтра или через день. Она даже умудряется не замечать, что я взрослая женщина, а не ребенок. Даже при самом высоком жалованье только старые, преданные, любящие слуги готовы изо дня в день выносить такое. Я вовсе не в обиде на слуг, я в обиде на тебя и на твоих родных, которые то и дело дают мне понять, что они лучше и трудолюбивее меня.

Нэйт остановил повозку на обочине.

— Расскажи мне все. Неужто ты и в поле работала?

Чесс покачала головой. С минуту она молчала, ибо не могла говорить от волнения. Она больше не сердилась. Нэйтен готов ее выслушать — какое счастье! У нее никогда не было никого, с кем она могла бы поговорить откровенно, кому могла бы рассказать всю правду. Она должна была непрестанно играть в игру — даже с дедушкой, не говоря уже о посторонних. Нужно было поддерживать видимость благополучия: со стороны все должно было выглядеть так, будто дела идут прекрасно и все счастливы.

Она откашлялась и начала:

— В поле я не работала. Я занималась управлением и планированием. Каждый день я посещала все фермы и выслушивала жалобы. Я покупала и раздавала семена и удобрения. Мулы, плуги, бороны и повозки тоже были на мне, и я отдавала их внаем арендаторам по расписанию, которое тоже составляла сама. Я следила за созреванием урожая и заставляла арендаторов заниматься прополкой, подкормкой, прореживанием и всем, чем они не желали заниматься из лени. Конечно же, я кормила и лечила мулов и чистила их стойла. После сбора урожая я торговалась с покупателями и продавала его. Затем определяла долю каждого арендатора и отдавала ему его деньги. Я каждый день вела бухгалтерию, так как у меня были расходы, которые арендаторы должны были мне возместить, а с другой стороны, я должна была им за провизию, которую они давали мне для дома.

Три дня в неделю я вела занятия в школе. Если справляли свадьбу, я одалживала невесте фату и готовила угощение для гостей.

Нэйт был поражен. Ведь он видел эту фату. Она была достойна принцессы.

— Ну, уж без фаты твоей матери они могли бы и обойтись.

— Моей прабабушки.

Внезапно Чесс рассмеялась.

— Надеюсь, это тебя не очень шокирует, Нэйтен, но видишь ли, я всегда чувствовала, что все мы в Хэрфилдсе — одна семья, включая нас, живущих в большом доме. В старые дни никогда нельзя было быть уверенным, что кто-то из негров не приходится тебе сродни. Думаю, мой отец и мой дед прижили немало детей от рабынь. Теперь эти дети выросли, и кое-кто из них, вероятно, арендует землю в Хэрфилдсе.

У Нэйта отвисла челюсть. Леди не полагается знать о подобных вещах. А если она случайно и узнает, то ей не пристало говорить о них!

— Ох, Нэйтен, не лови мух. Закрой рот. Ребенок — самое любопытное и пронырливое существо на свете. Я подслушала много такого, что было совсем не предназначено для моих ушей. Когда я была маленькая, в доме было двадцать слуг и служанок, и они все время судачили.

Ну и выражение у него сейчас! Чесс была довольна, что ей удалось шокировать его. Во всяком случае, он выслушал ее со вниманием. Она чувствовала себя гораздо лучше после того, как дала себе волю. Коль скоро она не смеет сказать ему, что любит его, то покричать, когда она на него сердита — хоть какое-то облегчение.

Но тут она вспомнила мисс Мэри, которая вечно была сердита и всячески показывала это всем вокруг. Мать у Нэйтена — сущая мегера, не хватало еще, чтобы у него в придачу была и мегера-жена.

— Извини, что я накричала на тебя, Нэйтен. Мне нет оправдания. Я правда очень сожалею.

Он улыбнулся.

— Оправдание состоит в том, что мне следовало преподать хороший урок. Хочешь знать, что я из него узнал? Я узнал, что ты умеешь делать то, чего я делать не умею, например, вести бухгалтерию и управлять работниками. Когда у нас будет своя сигаретная фабрика, мы с тобой будем идеальными компаньонами. Выходит, что день, когда я встретил тебя, — это самый удачный день в моей жизни.

Чесс благодарно улыбнулась. Дело было не только в словах; в глазах Нэйтена читалось искреннее восхищение. И уважение тоже, а ей было так нужно его уважение, может быть, даже больше, чем его любовь.

Нэйт снова стронул повозку с места. Они ехали вперед, и он рассказывал ей о том, как живется на табачной ферме осенью.

— Через две недели мы поедем в Плезент-Гроув, на праздник урожая. Думаю, тебе будет весело. Плезент-Гроув — это, конечно, не Дэнвилл, но это приятный маленький городок. Там есть почта, кузница, врач и все такое прочее. Потом, в октябре, в Роли будет проходить ежегодная ярмарка штата. Мне бы очень хотелось побывать там и посмотреть на электрический свет. Но может, придется ее пропустить. Разъезжая по дорогам и сбывая табак, я буду присматривать место для мельницы. Но помни: об этом — никому. Я не хочу ничего говорить другим, пока не придет время для переезда.

В первую неделю ноября я обязательно вернусь на ферму. В ноябре наша ближайшая соседка, старая Ливви, закалывает свиней и продает поросят. Когда она режет свиней, вся округа съезжается к ней на праздник. Мясо жарится в специальной яме, намазанное ее особым секретным соусом, и там всегда играют скрипачи и рекой льется домашнее пиво. Ни у кого не бывает так весело.

Чесс это казалось прекрасным. В Хэрфилдсе у нее не было ни подруг, ни поездок в гости, ни развлечений. Раз предстоит столько интересного и веселого, она почти не огорчалась тому, что приходится возвращаться на ферму к мисс Мэри. Почти. В конце концов, скоро они с Нэйтеном переедут. Ему только надо найти подходящий участок земли. Он заработал на аукционе достаточно денег, чтобы купить землю и построить на ней мельницу. А с прибылью от продажи кисетов с табаком у него будет как раз столько, сколько нужно, чтобы изготовить машину для производства сигарет. Скоро они начнут свой собственный бизнес.

* * *

Чесс совсем забыла про других членов семьи. Когда они с Нэйтеном прибыли на ферму, все семейство собралось у дома Мэри Ричардсон, чтобы сгрузить купленную в Дэнвилле провизию и поделить деньги, вырученные от продажи лимонных рубашек.

«Это справедливо, — сказала себе Чесс. — Джош имеет право на половину дохода. Ведь это он знает секреты сушки».

Даже когда Нэйтен разделил свою половину пополам, и отдал четверть выручки матери, Чесс нашла этому обоснование. Как-никак он жил в ее доме, она связывала табак в связки, и вообще она была его мать.

— Я довольна, Нэйт, — сказала Мэри Ричардсон. — Когда мы поедем на праздник урожая, я заплачу за почтовый перевод и отошлю эти деньги Гидеону. У него скоро должен родиться еще один ребенок, и он не только проповедник, но и миссионер — обращает людей в истинную веру.

Это было несправедливо. Гидеон не работал с табаком. У Нэйтена был сейчас такой вид, словно старуха неожиданно ударила его под ребра.

* * *

Чесс купила в Дэнвилле блокнот и несколько конвертов. Когда она села в повозку, чтобы ехать в Плезент-Гроув на праздник урожая, письмо к деду было уже готово. Оно было полно лжи о большой ферме Нэйтена, красивом доме, стоящем в тени деревьев, и доброжелательном, радушном семействе. Цезарю нравилось, когда она была бодра и весела.

Даже мисс Мэри и та была сегодня в хорошем расположении духа. Во всяком случае настолько, насколько это было возможно. У нее были деньги, которые она намеревалась послать своему любимому сыну, к тому же на празднике, возможно, будет разъездной проповедник, а значит, будет настоящее богослужение и пение гимнов. В прошлом году было именно так.

Джош был сегодня почти любезным, что прежде Чесс полагала совершенно невозможным. Кажется, в его густой, длинной ветхозаветной бороде даже пряталась улыбка.

Майка и Сюзан были полны энтузиазма. Он хвастался, что поборет всех остальных мальчиков, потому что за год вырос на три дюйма и стал намного мускулистее. Сюзан одним духом выпалила дюжину имен девочек, с которыми она непременно встретится на празднике, и перечислила все интересные зрелища, которые там могут быть. Однажды там даже была обезьянка в маленькой красной шляпке. А парад будет такой красивый, что «лучшего не сыскать на всем свете».

Элва и Нэйтен согласились с ней.

В Плезент-Гроув был отличный марширующий оркестр в ярко-красной униформе, с большими барабанами и руководителем, который мог пройтись через весь город.

Они уже почти приехали, когда показалась реклама.

— Смотрите! — воскликнул Нэйт.

На стене большого сарая был намалеван огромный черный бык. Надпись под ним гласила: «НАСТОЯЩИЙ КУРИТЕЛЬНЫЙ ТАБАК. СПРАШИВАЙТЕ МАРКУ «БЫК» — ЛУЧШИЙ ТАБАК В СЕВЕРНОЙ КАРОЛИНЕ».

— Это реклама компании Блэкуэлла, — сказал Нэйт. — Надо же, в какую глухомань они забрались. Похоже, на каждом строении, стоящем на главных дорогах, нарисован этот самый «Бык». Эта реклама есть даже на некоторых магазинах, которым я продаю табак. Похоже, Блэкуэлл со своим «Быком» собрался захватить весь рынок. Впрочем, большая часть и так уже у него.

Праздничное выражение исчезло с его лица. Но когда дорога повернула, он вдруг расхохотался. На виднеющемся впереди сарае была другая надпись: «PRO BONO PUBLICO[11],— гласила она. — ЛУЧШИЙ ТАБАК — И НИКАКОГО ВРАНЬЯ»[12].

Нэйт ухмыльнулся:

— Похоже, старый Уош Дьюк с сыновьями решили задать Блэкуэллу жару. Можно побиться об заклад, что это идея Бака.

— Не упоминай о закладе, Нэйт, — вмешалась его мать. — Азартные игры — грех.

Нэйт скорчил гримасу и подмигнул Чесс. Она еле сдержала улыбку. Теперь она была уверена, что день будет удачным.

* * *

«Замечательный получился день», — подумала Чесс, засыпая. Развлечения в самом деле удались на славу. К тому же на почте она получила письмо от дедушки. Но лучше всего были люди. Они знали, кто она, что было неудивительно. В сельской местности новости распространяются быстро. Кое-кто пялил глаза на ее перчатки и на нитку жемчуга у нее на шее, но взгляды были любопытные, а не враждебные. Все: и фермеры, и горожане — радушно приняли приезжую из Виргинии. У нее голова пухла от имен ее новых друзей.

Больше всех Чесс понравилась соседка, которую Нэйтен называл старой Ливви. Почти все называли Лавинию Олдербрук именно так, но только не в ее присутствии. Саш она никогда не думает о своем возрасте, сказала она Чесс, так зачем же позволять другим напоминать ей об этом?

Она была очень стара, лицо и руки у нее были темные и морщинистые, как сушеное яблоко. Но ее высокое, поджарое тело осталось гибким, спина — прямой, а белозубая улыбка была «своя, а не купленная в магазине». Она высказала предположение, что крепкие зубы сохранились у нее оттого, что она всегда щедро добавляла в свой утренний кофе домашнее пиво. Она называла его своим «подсластителем».

— А может быть, правы те, кто говорит, что это от того, что я не выходила замуж и не рожала детей. Они мне всегда были ни к чему; я и так помогла родиться ста двадцати с лишком младенцам, причем каждый раз мучилась не я.

Старая Ливви была известной на всю округу повитухой.

Она взяла Чесс под свое крыло, едва они встретились.

— Я рада, что Нэйт женился на тебе, — сказала она после того, как, нисколько не смущаясь, оглядела ее с головы до ног. — Мне всегда нравился этот парень, и я знаю: ему нужна сильная женщина, которая бы любила его так, как он того заслуживает. Ни у одной молоденькой девчонки нет того, что нужно, чтобы быть ему хорошей женой; у такой просто не хватило бы характера противостоять Мэри Ричардсон. Когда ты почувствуешь, что больше не в силах выносить ее кислую физиономию, загляни ко мне, Чесс. Как перейдешь ручей, до меня уже рукой подать, так что тебе не составит труда меня найти. Это будет приятная прогулка через лес, и идти-то всего милю, не больше.

Старая Ливви не обращала внимания на возраст: ни на свой, ни на чужой, она не одобряла мать Нэйтена и одобряла Чесс. Немудрено, что Чесс она понравилась больше, чем все остальные.

«Я схожу и повидаю ее очень скоро, — пообещала она себе. — Как только прекратится дождь».

Праздник преждевременно оборвался на закате, когда облака, весь день закрывавшие солнце и спасавшие от жары, вдруг разразились дождем, из-за которого пришлось отменить финальный фейерверк. Это был холодный, обложной дождь, без грозы. Лето закончилось.

Давно пора, думали многие. Жара продолжалась слишком долго.

Они не знали, что этот холодный дождь был началом самой тяжелой зимы, которую кто-либо мог припомнить.

* * *

На следующий день, после завтрака, Нэйт пошел на «фабрику» вместе со своей матерью. Вернулся он один, неся две старые седельные сумы.

— У нас уже достаточно товара для продажи. Я выезжаю сегодня, Чесс. Испеки мне, пожалуйста, на дорогу твоих вкусных печений. А я пока пойду возьму бритву, чистые носки и все остальное.

Чесс знала, что он должен уехать, но сейчас, когда пришло время отъезда, она была к этому не готова. Она замесила тесто, раскатала его и нарезала печенья. Они уже были в духовке, когда Нэйт вернулся из спальни. Седельные сумки он перекинул через плечо, а в руке держал пистолет, распространяя вокруг резкий запах ружейного масла.

— Зачем ты берешь его с собой? Я даже не знала, что у тебя есть пистолет.

— Я держу его в запертом ящике, чтобы до него не добрались дети. Он бывает мне нужен, только когда я езжу и продаю табак. Люди знают, что у коммивояжера всегда есть наличные деньги.

Чесс тут же представила себе засаду на безлюдной проселочной дороге. Но вслух она сказала только: «Конечно». Нэйтен уже много лет ездит с товаром; она должна верить, что он знает, что делает.

— Надеюсь, ты напечешь их мне целый противень, — сказал он. — Твои печенья — самые вкусные, которые я когда-либо ел. Да и все остальное тоже. С тех пор как ты взялась стряпать, еда стала намного вкуснее.

— Только не говори об этом при твоей матери. Она не хотела позволить мне готовить, но из-за работы с табаком пришлось. Ей это не по душе.

Чесс открыла духовку и поставила противень с печеньями на откинутую дверцу. Она не могла смотреть на Нэйтена; она боялась, что потеряет самообладание и станет просить его быть осторожным. Это было бы глупо. Вместо этого она сказала:

— Что ж, есть и другие способы готовки, кроме варки до переваривания с добавлением хребтового шпика для вкуса.

Нэйт засмеялся. Он вернется через семь-десять дней, сказал он. Если владельцы магазинов будут плохо раскупать табак, то, возможно, позже. Он подошел к ней и понизил голос:

— Или если я найду место для мельницы. Если повезет, то деньги для задатка у меня в седельных сумах.

Чесс торопливо завернула ему печенья. Теперь она хотела, чтобы он поскорее отправился в путь.

* * *

Не прошло и нескольких дней, как она начала жалеть, что не уехала вместе с ним, что не ушла с ним хоть пешком, если нельзя было по-другому. До сих пор она не знала, что такое настоящее одиночество. Да, в Хэрфилдсе тоже бывало одиноко, но не так, как на этой маленькой ферме в захолустье Северной Каролины.

В Хэрфилдсе у нее был дедушка, да и арендаторы не давали скучать: с ними можно было поговорить, о них нужно было заботиться. К тому же в Хэрфилдсе она была важным человеком и выполняла важную работу.

А на ферме Ричардсонов она была никто. Даже хуже, чем никто, она была чужачка которую не любили, на которую смотрели свысока. От нее не было никакой пользы.

Чесс читала и перечитывала свои книги. Готовила все более сложные блюда. Она научилась доить корову и сворачивать шею курице. Она плакала только по ночам, в подушку, чтобы не показать злорадствующей Мэри Ричардсон, насколько она несчастна.