Прочитайте онлайн Из золотых полей | Глава 7

Читать книгу Из золотых полей
3418+5258
  • Автор:
  • Перевёл: Е. С. Татищева

Глава 7

Прошло уже почти три недели после их приезда на ферму, когда Нэйт сделал объявление. Когда настало время обеда, он подошел к столу, как всегда распространяя вокруг себя запах мыла, но вместо того, чтобы, как всегда, сесть и наброситься на еду, сложил ладонь, поднес ее ко рту и изобразил звук трубы: «та-ра-ра!»

— Нынче утром Джош и я закончили сортировку. Завтра я еду в Дэнвилл с парой сотен фунтов самого лучшего, самого желтого табачного листа, который вы когда-либо видели. Составь список того, что тебе требуется, ма, и не скупись. За этот урожай мы получим кучу долларов.

За окнами с утра лил дождь, и широкая улыбка Нэйта была как солнечный луч среди унылого ненастья.

— Сколько времени мы там пробудем, Нэйтен? — спросила Чесс, улыбаясь так же широко, как и он. О, какое счастье вырваться отсюда!

Нэйт сел за стол.

— Ты не сможешь поехать, — сказал он. — Табачный аукцион — не место для леди.

Мэри Ричардсон поставила перед Нэйтом тарелку со шпинатом и свиными отбивными.

— Ты слышала его, Чейс, — тебя не приглашают. Возьми тарелку, наложи в нее еды и хоть один раз съешь свой обед вместо того, чтобы ковырять его.

— Нэйтен, пожалуйста…

— Ну… ладно. Пожалуй, тебе все-таки следует увидеть, что заставляет фермеров выращивать табак. Но это никакие не каникулы, просто съездим туда и обратно как можно скорее, и все.

Чесс снова улыбалась во весь рот.

— Спасибо, Нэйтен, — тихо прошептала она.

В тот день она впервые увидела табак вблизи.

* * *

Нэйтен показал ей сарай, где хранился табак, небольшое строение, полное огромных желтых листьев, свисающих с жердей, укрепленных на рядах столбов, которые доходили до самого потолка. Это было похоже на осень, втиснутую в четыре стены, и пахло здесь совершенно необычно: едко и сладко. Чесс хотела было пройти в середину сарая, чтобы насладиться этим пьянящим, экзотическим ароматом, но Нэйт удержал ее на пороге.

— Это наши деньги — основа нашего будущего, — сказал он. — Смотри, не порви их.

Высушенные золотые листы были очень хрупки.

Внутри было ужасающе жарко. На земляном полу высились десять куч тлеющего древесного угля, похожие в темноте на красные глава какого-то громадного чудища. Из открытой двери потянул сквозняк, и табачные листья, подвешенные над раскаленным углем, зашуршали. Чесс смогла разглядеть лишь те, что висели ближе к двери, потом Нэйтен закрыл ее. Она была этому рада. Войдя в сарай, она автоматически прикрыла руками голову, потому что вид табачных листьев разбудил в ней давнее воспоминание. Как-то раз она вошла в сарай одного из арендаторов и потревожила колонию летучих мышей, которые спали там, вися вниз головами. Потом ей много месяцев снились кошмары, в которых летучие мыши стремительно и беспорядочно носились вокруг нее.

* * *

Чесс держала в руках два табачных листа, которые ей с гордостью вручил муж. Она гладила их пальцами, восхищенная их упругостью и нежной тонкостью.

— Они похожи на красивую желтую кожу! — воскликнула она. — Вот бы сшить из них перчатки!

Нэйт фыркнул.

— Вряд ли они для этого годятся, — сказал он. — От них у тебя уже все руки в смоле.

Он был прав. Ее руки были такими липкими, что казалось, они приклеются ко всему, чего коснутся.

— Возьми листья обратно, — сказала она. — Я хочу вымыть руки.

— Подожди до вечера, — посоветовал Нэйт. — Мы будет возиться с табаком весь день.

— Только не Чейс. — Пока они говорили, сзади подошла Мэри Ричардсон. — Она будет присматривать за малышкой Элвы, чтобы та не путалась под ногами. Любая дура может управиться с таким малым ребенком.

* * *

Чесс держала на руках извивающуюся Сэлли и наблюдала за тем, как работают остальные. О, как бы ей хотелось доказать, что мисс Мэри ошиблась!

Джош, Элва, Мэри и Сюзан сидели на скамье в большой комнате, которую они называли «фабрикой». Она была пристроена к сараю, где хранился табак, но в нее был отдельный вход, и крыша здесь была намного ниже. Три окна на северной стороне были открыты, дверь тоже, и в пристройке было светло и прохладно. Дождь прекратился, и воздух был промыт и свеж. Можно было подумать, что вот-вот спадет жара и настанет осень, хотя сентябрь на Юге нередко бывает самым жарким месяцем в году.

Четверо Ричардсонов работали, не делая ни одного лишнего движения. Они брали по пять или шесть листьев из кучи табака и быстро складывали их в пачку. Чесс была зачарована их сноровистостью и красотой их работы. Они выравнивали листья, постукивая их черешками о колено, затем проворно протаскивали еще один лист сквозь согнутые пальцы, чтобы разровнять и сложить его. Наконец — быстрее, чем поспевали ее глаза — они обертывали этот лист вокруг черешков и заправляли его торчащий край между остальных листьев связки. Мисс Мэри опять оказалась права. Она бы так не смогла.

— Пойдем, Сэлли, — прошептала она девочке.

Некоторое время Чесс постояла снаружи, чтобы выяснить, какую роль играет во всем этом Нэйтен. Вскоре он и Майка вышли, неся длинную жердь, на которую были аккуратно нанизаны связки табачных листьев. Они осторожно вставили ее в самые нижние пазы рамы, установленной на большой повозке, которая стояла перед дверью. На раме были десятки таких пазов.

— Мы посидим на крылечке, Сэлли, и я почитаю тебе сказку. Хочешь?

«Даже если Сэлли не хочет, — подумала Чесс, то я хочу». Идиллия «Инид и Джерейнт» из преданий о короле Артуре и рыцарях Круглого стола казалась ей куда ближе и понятнее, чем работа с табаком. Она прижала к себе малышку так тесно, что Сэлли запищала. «Когда-нибудь, — подумала она, — у меня будет свой ребенок. Ребенок от Нэйтена».

* * *

Когда они отправились в Дэнвилл, было темно и тихо: земля отдыхала, и все живущие на ней существа спали. Небо над головой было черно и усеяно несметными россыпями звезд. Луна едва виднелась — всего лишь бледный, тонкий серп у горизонта. Дорога впереди стлалась тусклой серебристой лентой. Поскрипывала упряжь, скрипели колеса — знакомые успокаивающие звуки в глухой тишине ночи. Чесс чувствовала тепло, исходящее от сидящего рядом с нею Нэйтена, и это тепло изгоняло холод, который несла с собой ночная тьма.

Они были совсем одни на своем собственном маленьком острове. Как на железнодорожной станции в Уэлдоне. Невидимая в темноте, она могла любить его, не заботясь об осторожности. Она чувствовала себя невесомой и свободной, юной, счастливой и спокойной. Счастье рвалось наружу из ее горла, и она рассмеялась своим удивительным смехом. Нэйт уже успел забыть, каков он, этот ее смех, от которого у любого станет светло на душе. На ферме она почти не смеялась.

Табак, который они везли, был накрыт светлым брезентом, наброшенным на высокую раму.

— Наверное, мы похожи на огромное привидение, — сказала Чесс. — Всякий фермер, который сейчас не спит, перепугается до смерти.

— Вполне возможно, — усмехнулся Нэйт. — Только испугается он не привидения. Он просто поймет, что Нэйт Ричардсон везет продавать свой табак на целый месяц раньше его самого.

— А это хорошо?

— Хорошо, если у тебя такой табак. Лучшие лимонные рубашки, какие только можно увидеть. Покупатели задерут цену выше крыши.

Нэйтен был полон воодушевления. Он рассказывал и рассказывал о выдающихся качествах покрытого брезентом табака за их спинами. Чесс едва поспевала за потоком его слов, так быстро он говорил.

…В мае и июне была такая засуха, что многие фермеры потеряли урожай. Но Ричардсоны изо дня в день по полдня таскали ведрами воду из ручья, и растения выросли сильными и прямыми. Потом, когда в июле зарядили дожди, их табак выстоял, не полег… а у многих в округе поля представляли собой жалкое зрелище. На рынке будет мало хорошего листа, все толкуют об этом уже несколько месяцев, а раз так, то за него можно будет взять высокую цену. А лист, который везут они, не просто хорош, он близок к совершенству. Почти треть обладает качеством покровного листа, а это качество самое лучшее, к тому же все покровные листы — лимонные, да, настоящие лимонные рубашки. Да, ничего не скажешь, в сушке и сортировке Джош, пожалуй, понимает больше, чем кто-либо во всей Северной Каролине. С ума можно сойти, как он цепляется за старые способы и не терпит никаких новшеств, но когда речь идет о сушке табачного листа, старые способы — самые лучшие, а Джош знает их как никто…

«Все дело в температуре, понимаешь? Как нагреть сарай сначала до девяноста градусов, потом до ста десяти, потом еще больше — до ста тридцати, а иногда и до ста сорока. И еще надо знать, как долго держать лист при каждой из этих температур и когда открывать дверь сарая, чтобы в сохнущие листья опять попало немного влаги, и когда надо подбавить в кучи древесного угля, а когда наоборот, разгрести их, чтобы они остыли. Некоторые толкуют, что тут-де существует своя раз навсегда установленная система, что-то вроде точной науки, но если бы это и впрямь было так, лимонные рубашки не были бы такой редкостью. Нет, это не наука, это почти колдовство — то, как Джош направляет сушку».

— А что такое лимонные рубашки? — спросила Чесс, когда Нэйт остановился, чтобы перевести дыхание. Она была ошеломлена, когда он вдруг обнял ее за плечи правой рукой.

— Господи помилуй, Чесс, я и забыл, как многого ты не знаешь.

Его голос звучал тепло, таким же теплым было его короткое объятие. Чесс чувствовала себя наверху блаженства; ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы прислушаться к тому, что он говорил.

Лимонными были табачные листья. Это был самый лучший цвет; другие два сорта назывались «оранжевый» и «красное дерево». Рубашка, или покровный лист, — это самый лучший лист, в него заворачивается связка жевательного табака. Каждое табачное растение дает восемнадцать листов, во всяком случае у них с Джошем. Некоторые фермеры позволяют им дорасти до двадцати четырех и даже больше, другие — только до двадцати. Нижние листья бывают покрыты песком, потому что лежат на земле, к тому же они жестче и грубее остальных. Они немногого стоят. Листья, растущие на самом верху, тоже дешевы. Настоящий урожай — это средние листья, у них самый лучший букет. Обычно их размельчают для получения курительного табака. А лучшие из всех — это те, что растут в самой середине, так, что сверху и снизу от них располагаются листья, идущие на курево. Их-то и называют покровным листом или рубашками. Фермеру повезло, если с одного растения он получил две рубашки, потому что эти листья должны быть целыми, без надрывов и без дырок, проеденных табачными гусеницами — а эти дьяволы способны сожрать лист быстрее, чем человек съест отбивную.

А если учесть, что после сушки лист почти всегда выходит оранжевым или цвета красного дерева, то становится ясно, какая это редкость — повозка, полная лимонных рубашек.

Чесс подумала, что уже достаточно узнала о табаке и с нее хватит, но не сказала об этом Нэйтену. Конечно, она предпочла бы сейчас вспоминать о том, как он ее обнял, но она любит его, поэтому ей интересно все, что связано с его жизнью, даже рассуждения об урожаях прошлого и позапрошлого годов, и о сложностях сбора семян и их сохранения до сева, и о том, как они с Джошем спорили по поводу новой системы обогрева сушильного сарая, о которой сейчас многие толкуют.

— Если она новая, то она, наверное, и впрямь лучше, Чесс. В такое время мы живем. Люди каждый день придумывают что-то новое. Говорят даже, что в этом году на ярмарке штата в Роли будет демонстрация электричества. Я имею в виду настоящий электрический свет, а не игры с каким-то там приспособлением, от которого становится щекотно ладоням. В прошлом году я говорил по телефону с одним приятелем, который был так далеко, что я даже не мог его видеть! И телефон работал, действовал — то же и с электрическим светом. Мир переменился, здорово переменился. Мать честная, люди уже научились закатывать мясо и овощи в банки, так что они никогда не испортятся и можно есть их не в сезон. А потом очередь дойдет до молока и масла и кто знает, до чего еще! Говорю тебе, Чесс, хорошо жить в такое время!

— Да, хорошо! — Она говорила искренне. И правда, как хорошо жить, особенно сейчас, в эту минуту, когда рядом находится человек, которого она любит. Ее муж!

Ее шелковая ночная рубашка лежала в саквояже, который стоял у ее ног, и она вымыла волосы. Если за табак дадут очень высокую цену, она попросит Нэйтена купить ей маленький флакон одеколона. На ночь они остановятся в гостинице.

— Расскажи мне о Дэнвилле, — попросила Чесс.

— Это настоящий большой город, — голос Нэйта зазвенел от возбуждения. — Более интересного места я и представить себе не могу. Это самая настоящая табачная столица. Там продается и покупается больше табака, чем в любом другом месте, больше, чем даже в Ричмонде. Мне с трудом верится что ты не знаешь, что из себя представляет Дэнвилл. — Он рассмеялся. — Кстати, тебе этот город должен особенно понравиться. Ведь он находится не в Северной Каролине, а через границу, в Виргинии. Так что я везу тебя в твой родной штат, Чесс.

Нэйт запел. Его сильный баритон верно выводил знакомый мотив популярной народной песни:

— «Увези меня обратно…»

Чесс тотчас подхватила:

— «В родную Виргинию…»

Они оба знали только первый куплет и повторяли его снова и снова, меж тем как повозка медленно катила по дороге и впереди, на востоке, вставала утренняя заря.

* * *

В полдень они сделали привал, чтобы напоить лошадей и подкрепиться провизией, которую Чесс взяла в дорогу. Солнце уже палило вовсю, и пыль с изрытой глубокими колеями дороги садилась на их одежду и забивалась в горло.

— Еще часа два, не больше, — пообещал Нэйт. — По всему видно, что мы уже недалеко.

Вокруг поля, на котором они остановились, стояли большие камни, на которых яркими буквами было написано:

«САМЫЕ ВЫСОКИЕ ЦЕНЫ ЗА ТАБАК…»

«У НИЛА НЕ ОБМАНУТ…»

«У НАС — ЛУЧШИЕ ВОЗМОЖНОСТИ…»

Чесс видела подобные надписи уже на протяжении нескольких миль; они кричали с придорожных камней, со стен сараев и даже домов.

— Это реклама аукционных складов, — объяснил Нэйт. — Они все время дерутся друг с другом, чтобы залучить побольше продавцов. Я пользуюсь складом «Большая звезда». Там меня знают.

Он вскочил на ноги и начал нетерпеливо ходить взад и вперед.

— Ты готова ехать?

— Готова и сгораю от нетерпения, — отвечала Чесс. — Но ты должен пообещать мне, что мы сделаем еще один привал. Я хочу привести себя в порядок, прежде чем мы въедем в город.

— Хорошая мысль. — Он уже запрягал лошадей.

* * *

— Здесь, — сказала Чесс. — Давай остановимся здесь.

Возле небольшого пруда слева от дороги густо цвели рудбекии.

Когда они въехали в город, на широких полях соломенной шляпы Чесс красовался букетик ярко-желтых цветов. Она сняла свое пропыленное синее платье и переоделась в темную юбку и свежую белую блузку. На руках у нее были чистые белые лайковые перчатки.

— Ты здорово выглядишь, — одобрительно кивнув, сказал Нэйт.

Ее лицо покрылось розовым румянцем. Это ей очень шло.

Дэнвилл привел ее в восторг. Это был старинный город, построенный в предгорьях Голубого хребта. Чесс знала только плоские равнины прибрежной Виргинии; таких холмов, как здесь, она не видела еще никогда.

Благодаря табаку Дэнвилл не пострадал от хаоса экономической депрессии, которая поразила Юг после гражданской войны. Нэйт ехал по Главной улице, мимо импозантных особняков, построенных в новейшем вкусе, потом мимо бесконечных кварталов магазинов с витринами, полными заманчивых товаров, и вывесками, гласящими: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ТАБАКОВОД!» Воздух этого растущего, процветающего города был пронизан запахом высушенного табачного листа, который нельзя было спутать ни с каким другим.

Больше всего остального Чесс понравилась широкая, быстрая река Дэн. На мощенной булыжником улице, идущей вдоль берега, запах речной воды перебивал даже крепкий мускусный запах табака. Чесс, закрыв глаза, с наслаждением вдыхала его.

— Ты похожа на охотничью собаку, почуявшую дичь, — заметил Нэйтен, но в его голосе не было недовольства. Только нервозность. Он направил лошадей на крытую подъездную дорожку возле огромного кирпичного склада «Большая звезда». Запах реки пропал, и Чесс открыла глаза.

Загорелое лицо Нэйтена было бледно. Они наконец приехали, и скоро он узнает размер куша, который ему достанется. Все зависело от этих денег. Только он знал, как скудны сбережения, которые он скопил за годы тяжелого труда. Лист у него за спиной состоял из лимонных рубашек, Он был в этом уверен. Так сказал Джош, а Джош знает, что говорит. Но по правде сказать, лишь очень немногие своими глазами видели лимонные рубашки. Это был идеал, самое высшее качество, какого только может достичь фермер, выращивающий табак.

Он остановил лошадей.

Складские рабочие окружили повозку, чтобы помочь ему выгрузить товар.

— Корзины нужны? — крикнул один. — Десять центов в день.

— Конечно, нужны, — рявкнул Нэйт. — Этот лист не коснется грязи на вашем полу. Подождите, ребята, сейчас вы сами его увидите. — Он спрыгнул с козел и начал развязывать брезент. Его руки дрожали.

Когда брезент был снят, галдящие рабочие тут же замолчали. Это был знак признания со стороны людей, всю жизнь имевших дело с высушенным табачным листом.

Нэйт усмехнулся. Он засунул руки в карманы и с важным видом прислонился к задку повозки. Он больше не дрожал. Он наблюдал за выгрузкой табака с таким удовлетворением, какого не испытывал еще никогда в жизни. Складские рабочие Дэнвилла славились своей быстрой работой, но сейчас они сгружали табак так осторожно, что их отработанные движения были медленны, как первые шаги ребенка, который учится ходить. Связки листа слой за слоем укладывались кругами в большие плоские корзины, так что черешки торчали наружу. Когда весь табак был уложен, все, включая Нэйта, посмотрели на сверкающие желтые груды в безмолвном восхищении.

— Вы Нэйт Ричардсон, верно? — сказал человек с пачкой карточек в руке.

— Да, это я.

— Вот ваш билет, на нем обозначен номер вашей повозки и упряжки.

Человек нацарапал что-то на пронумерованной карточке, разорвал ее надвое и отдал Нэйту одну половинку в качестве квитанции. Он начал было приклеивать вторую половинку к повозке, но когда увидел Чесс, его рука застыла в воздухе.

Он тотчас сдернул с головы шляпу:

— Добрый вечер, мэм.

— Добрый вечер, — ответила Чесс. — Будьте добры, скажите мистеру Ричардсону, что я готова сойти.

Нэйт поспешно подошел к повозке, чтобы помочь ей сойти на землю, хотя и помнил, что за сегодняшний день она уже четыре раза сходила сама. Подавая ей руку, он увидел искорки смеха в ее глазах и мысленно усмехнулся. Молодец! Она отлично знает, как нужно вести себя, чтобы произвести впечатление на здешних ребят и заставить их ходить по струнке.

— Супружеской паре, которая привезла им столько лимонных рубашек, должны быть оказаны все возможные почести, — шепотом сказала она ему на ухо.

Рабочий, выдававший квитанции, так и не узнал, почему Нэйт Ричардсон «вдруг так и покатился со смеху».

* * *

Густой запах табака, стоящий внутри склада, с силой обрушился на Чесс. Аукционный зал был необъятно велик, с огромными окнами в двух противоположных стенах и большими световыми люками в высоком потолке. Сквозь них лился солнечный свет, освещая длинные, тесно расположенные ряды куч высушенного табачного листа. Большая часть табака лежала навалом, без корзин.

— Осталось уже меньше половины, — сказал Нэйт.

— А я и не знала, что на свете есть столько табака, — шепнула Чесс. Она чувствовала себя круглой невеждой.

— Постой здесь, у стены, — сказал Нэйт. — Я займусь взвешиванием и получением бирок, потом пойду посмотрю, как идет торговля, и вернусь.

И он с важным видом удалился.

Чесс с любопытством рассматривала зрелище, представшее перед ее глазами. Кругом было множество мужчин, но ни одной женщины. В центре зала группа мужчин шла вдоль рядов куч табачного листа. Один из них выводил странную песню, слов которой она не понимала.

Нэйтен вернулся.

— Средние листья, те, что для курения, продаются по двенадцать с половиной центов за фунт, — сказал он. — В прошлом году было четырнадцать.

Он явно был обеспокоен, и когда уходил, от его важного вида не осталось и следа.

Чесс принялась за мысленные подсчеты. Если десять центов — так легче — умножить на четыреста с чем-то фунтов в повозке, то получится больше сорока долларов. Это же куча денег! За такие деньги можно обставить целый дом и купить самую лучшую кухонную плиту, какая только есть. Или одеться, как королева. Ее нарядные юбка и блузка были самой дорогой одеждой, которую она купила за всю свою жизнь, а они вместе стоили меньше доллара. Она бы себя не помнила от радости, если бы какую-нибудь из культур, выращиваемых в Хэрфилдсе, можно было продать по десять центов за фунт, не говоря уже о четырнадцати. Немудрено, что люди выращивают табак! А тот странный сарай на ферме буквально набит табаком. Выходит, она, сама того не зная, вышла замуж за богача. Приятное открытие.

— Чему ты улыбаешься? — спросил вернувшийся Нэйтен. Он был раздражен.

Но тут в зал внесли корзины с его табаком, и все его внимание переключилось на них. Чесс смотрела, как на пол сгрузили корзины С листом Нэйтена, затем пять куч табачного листа навалом. Разница между ними была поразительная: рядом с лимонными рубашками другой лист словно потускнел. Он казался грязно-коричневым.

— Вот это да! — проговорил Нэйт. Его глаза блестели, лицо само собой расплылось в широкой улыбке.

Вот это да! В течение следующего часа корзины Нэйта привлекали все возрастающее внимание. Фермеры с бакенбардами, одетые в выцветшие комбинезоны, садились на корточки или нагибались, чтобы пощупать листья и даже понюхать их. Они отступили в сторону, когда к корзинам подошел мужчина в темном деловом костюме и до блеска начищенных сапогах. Он наклонился, потом выпрямился, когда к табаку Нэйта подошел еще один. Все они, фермеры и бизнесмены, желали поговорить с Нэйтом. Чесс незаметно наблюдала за — ними. Нэйтен выглядел таким счастливым! «И таким красивым!» — подумала она, хотя знала, что на самом деле он вовсе не красавец. Но он казался настолько опрятнее всех остальных, даже бизнесменов в костюмах. Его джинсы вылиняли от долгой носки, но они не висели и не пузырились на коленях. А голубая рубашка была застегнута на все пуговицы, до самой шеи, не то что у многих фермеров, которые ходили расстегнутые, так что было видно исподнее. И главное — Нэйтен выглядел таким чистым. Его гладко выбритое лицо и короткие аккуратные баки составляли резкий контраст с заросшими физиономиями вокруг. Чесс почти чувствовала запах мыла, с которым он мылся в пруду, перед тем как въехать в город. Ее сердце переполняли любовь к нему и радость от того, что она любит.

Тем временем она постепенно начала разбирать слова, которые пропевал аукционист. Он быстро двигался вдоль длинных рядов, подходя все ближе к корзинам Нэйтена. Теперь она слышала — его напевный голос выводил цены.

— …Десять, и десять с четвертью, и с половиной, вот она, половина, теперь одиннадцать, кто даст еще полцента — вот, одиннадцать с половиной, теперь двенадцать, ну, последний шанс, кто даст двенадцать с половиной? Нет таких, Тогда продано Блэкуэллу. А что у нас здесь? Так, курительный лист Эда Уитбреда, двести шестьдесят три фунта, десять, десять с половиной, одиннадцать, и одиннадцать с половиной… — Было что-то захватывающее в его напевном речитативе и конечном выкрике: «Продано!»

Время от времени аукционист переставал выпевать цифры и обращался к участникам аукциона:

— Теперь, джентльмены, переходим к листу Чарли Хендерсона. Вы все знаете Чарли и помните, что недавно к нему пришла беда: дотла сгорел дом, а вместе с домом и его младший сын. Лишние полцента помогут семье Хендерсона покрыть новый дом крышей, и Господь благословит вас за щедрость. Начнем с одиннадцати, кто больше, одиннадцать, одиннадцать, и одиннадцать с половиной, и двенадцать…

В другой раз он напомнил, что чей-то табак известен своим высоким качеством, отличается им из года в год, так что даже не надо проверять лист из середины кучи. Во время следующей паузы в цифрах прозвучало напоминание о том, что Джо Уилсон все еще прикован к постели с двумя сломанными ногами и что его сыновья собрали весь урожай, до последнего листа, хотя у самого старшего парня усов не больше, чем у персика.

Чесс хотелось, чтобы он перестал исполнять роль газеты и двигался вдоль рядов побыстрее. Ей также хотелось, чтобы люди перестали щупать табак Нэйтена. К тому времени, когда он пойдет с аукциона, они в нем, пожалуй, дыры протрут.

«Ох, ну скорее же, — мысленно взмолилась она. — Не то я сейчас запрыгаю от нетерпения».