Прочитайте онлайн Из золотых полей | Глава 25

Читать книгу Из золотых полей
3418+4923
  • Автор:
  • Перевёл: Е. С. Татищева
  • Язык: ru

Глава 25

Чесс уже забыла эту боль, забыла, как она велика, как сильна. Теперь, когда боль снова раздирала ее, она вспомнила. Вспомнила и ласковый голос Элвы, и ее жестокие, мимоходом брошенные слова «он меня тешил», и ту муку, которую они породили. Чесс схватилась руками за горло, пытаясь разжать тиски спазмы, которая не давала ей дышать и постепенно сжимала ее всю: сначала сердце, потом желудок, потом кишки. Все ее тело превратилось в клубок мучительной боли. Железные когти ревности стискивали ее, стискивали все сильнее, раздирали ее тело.

На этот раз боль была еще ужаснее, чем прежде, ужаснее, чем ее разум мог себе представить. Чесс подумала о Джули, этой шлюхе; о, конечно же, она была шлюхой, Чесс знала, что из себя представляет бар «Дикси». Наглядным свидетельством тому была Дорина.

Получить выговор от этой дряни — какое унижение! Такая женщина не должна сметь даже заговаривать с ней, даже говорить ей «доброе утро».

«Как мог Нэйтен касаться такой низкой твари? О, Господи Боже, что же неладно со мной, почему ему понадобилось ходить к шлюхе? Разве недостаточно того, что мы каждую ночь пытаемся зачать еще одного ребенка? Я ненавижу ее. Я надеюсь, что у нее и в самом деле чахотка. Пусть она задохнется собственной кровью, как я задыхаюсь от этой боли. От сознания того, что меня предали, Нэйтен предал меня».

Сердце ее пронзила огненная стрела.

Чесс, хотя и через силу, но примирилась с тем, что было между Нэйтеном и Элвой. Это было до их свадьбы, до того, как он стал ее мужем. То, что она узнала сейчас, было в тысячу, в миллион раз хуже, это было чудовищное предательство.

Она оглядела комнату, скользнула взглядом по гостям. О, почему они не уходят домой? Неужели они не чувствуют, неужели им не видно, что она терпит сейчас все муки ада? Нет, они ни о чем не подозревают, и слава Богу. Хорошо, что у нее еще осталась гордость. Вот что ее поддержит.

Чесс улыбалась, разговаривала, вновь и вновь наполняла пуншем бокалы. И улыбалась… улыбалась…

Она продержалась до тех пор, когда все гости разошлись. А потом до тех пор, когда Огаста была накормлена, выкупана, уложена в постель, когда она прочитала свою детскую молитву, выслушала сказку и подставила щечку для поцелуя.

Чесс медленно сошла по лестнице вниз, крепко держась за перила, чтобы не упасть. Боль была нестерпимой, но она должна была ее вытерпеть.

— Вечер удался на славу, Чесс, — сказал Нэйт. — При виде нашего нового дома у всех глаза лезли на лоб, ты это заметила?

— Да, заметила, — внезапно ее объяло ледяное спокойствие. Наверное, именно такой бывает смерть.

— Дом для Джули ты тоже построил или просто купил?

Улыбка на миг сошла с его лица, но тут же расплылась еще шире.

— Что за чепуха? О чем ты толкуешь?

— Ради всего святого, не лги! Хватит и того, что ты прелюбодей. Так не будь еще и лжецом!

Нэйт пожал плечами. Он больше не улыбался.

— Надо полагать, тут не обошлось без Дорины. Мы больше не будем приглашать ее и Джима, в этом ты была права. Извини.

— Извини? И это все, что ты собираешься мне сказать? Неужели ты считаешь, что это слово все исправит? Нэйтен, «извини» говорят, когда разбивают тарелку или опаздывают к ужину. После того, что совершил ты, этого недостаточно.

— Господи Боже мой, Чесс, было бы из-за чего подымать шум! Ты ведь уже не ребенок, и тебе известно, что у мужчин есть потребности, я хочу сказать: физические потребности, о которых леди не имеют ни малейшего понятия. Ты же сама мне говорила про своего отца и его черных рабынь. Не понимаю, чего ты так огорчилась.

Он был раздосадован, но пока еще не рассержен. Наверняка все дело здесь в причудах нелогичной, непостижимой женской натуры. Мужчине в таких случаях остается только одно — переждать, когда приступ сумасбродства пройдет сам собой. Он сожалел, что Дорина поставила Чесс в неловкое положение. Если на то пошло, вообще жаль, что Джим женился на Дорине: от нее одни неприятности. Но при чем здесь он, Нэйт? Это не его вина. Почему он должен чувствовать себя виноватым только из-за того, что он мужчина?

Горькая печаль охватила Чесс. Тяжкая, тяжкая печаль и бесконечная усталость. Жгучая, пронзительная боль прошла; ее место заняла печаль. Что ему ответить? Что ее отец тоже поступал очень дурно; что ее мать, должно быть, так же страдала, как сейчас страдает она; что не понимать этого было с ее стороны верхом слепоты и бессердечия — но никакие ее слова ничего не изменят. Нэйтену нет дела ни до нее, ни до ее родных.

Она все же попыталась объяснить ему, что она чувствует:

— Но ты же мне не отец, Нэйтен, ты мой муж, и ты сделал мне очень больно.

Тут он уже по-настоящему рассердился.

— Я никогда, никогда не делал ничего такого, что могло бы причинить тебе боль, Чесс. Как ты можешь так говорить? То, чем я занимаюсь с такой женщиной, как Джули, никак тебя не касается. Ты моя жена. Я чту тебя, как муж обязан чтить жену, более того — я уважаю тебя и восхищаюсь тобой, а о большинстве мужей этого не скажешь. Мы с тобой компаньоны в деле, а не просто супруги.

И хватит с меня этих глупостей. Я сейчас пойду на фабрику, посмотрю, на каком уровне там материальные запасы. Надеюсь, что к тому времени, когда я вернусь домой, ты наконец образумишься.

Чесс бессильно опустилась на диван. Чтит… уважает… восхищается… Но не любит. Что ж, она всегда это знала, так почему же сейчас ей вдруг сделалось так больно? Все дело в том, что она позволила себе забрести в мир иллюзий, вообразила, что раз они так счастливы вместе, стало быть, он, должно быть, любит ее. Но… они же были счастливы, разве нет? Не только она, но и Нэйтен тоже?

Она вспомнила, как они смеялись, поддразнивая друг друга, строили планы, какая увлекательная была у них жизнь, вспомнила тихие вечера в гостиной, проведенные за чтением. Вне всяких сомнений: Нэйтен был счастлив. Просто он не любил ее, вот и все.

Он никогда ее не любил, и несмотря на это, она была счастлива. Надо перестать думать об Элве и о Джули и жить дальше. Она сумеет опять стать счастливой. Обязательно сумеет.

* * *

Ночью ей приснился сон: ее отец расстегивает свой офицерский мундир и брюки. Перед ним на диване лежит нагая женщина и протягивает к нему руки. Она улыбается, приоткрыв рот, и смотрит на него со страстью. А потом истошно кричит, когда он наклоняется, чтобы обнять ее, потому что под его шляпой нет лица, на его месте бесформенное кровавое месиво.

Чесс проснулась; в ее горле застрял крик. Судорожная боль свела все ее тело, и чтобы облегчить ее, она поджала колени к груди.

Ее резкое движение наполовину разбудило Нэйтена.

— В чем дело? — пробормотал он спросонок.

— Судорога, — ответила она.

Ей было больно говорить, голос звучал сдавленно.

Он сел на кровати.

— Одеяло соскользнуло, и ты замерзла.

Он поправил одеяло и подоткнул его ей под спину.

— Спи.

Сам он мгновенно заснул опять. Чесс положила руку ему на спину и стала дышать в такт его медленному, ровному, глубокому дыханию, пока не заснула тоже.

Наутро она проснулась, чувствуя себя усталой и разбитой. Она не помнила свой сон. Зато хорошо помнила, что поклялась себе быть счастливой.

«Все зависит от меня самой, — сказала она себе. — Я вела себя глупо и даже хуже того — проявила слабость. Только слабодушная, бесхребетная дурочка станет оценивать свою жизнь и саму себя в зависимости от того, как часто какой-то человек улыбается ей, и от того, доволен он ею или нет. Я так беспокоилась о том, уважает ли меня Нэйтен. А почему он должен меня уважать? Почему меня вообще кто-то должен уважать, коли уж на то пошло? Если я дошла до того, что сама себя не уважаю. Да, не уважаю, раз униженно выпрашиваю внимания к себе, как дворняжка выпрашивает крошки, оставшиеся от обеда.

У меня есть очень многое. Все, чего я когда-либо хотела, и даже больше. Я мечтала иметь мужа, ребенка, собственный дом, и вот они у меня есть. А в придачу ко всему этому я еще и богата — а ведь желать богатства мне никогда и в голову не приходило. Я с четырнадцати лет обходилась без него. А теперь я могу получить все, что захочу. Все, что понадобится для меня, для моего ребенка, для обустройства моего дома.

Романтическая любовь бывает только в книгах, в жизни ей места нет. Веря в нее, желая достать луну с неба, я попусту тратила свое время. Для чего желать несбыточного, когда уже обладаешь тем, что намного лучше?

Мы с Нэйтеном компаньоны, мы вместе трудимся, чтобы расширить наше дело и сделать лучше нашу жизнь. Это куда больше, чем то, что есть у большинства женщин. Обычный удел женщины — быть покорной, делать то, что говорит муж, и выставлять на стол готовую еду всякий раз, когда он захочет поесть.

И с чего это мне вздумалось себя жалеть? Право же, мне стыдно за себя. Это необходимо прекратить. Немедленно, у меня есть куда более интересные занятия».

* * *

Эдит Хортон с восторгом приняла приглашение Чесс съездить на десять дней в Роли. Она даже предложила воспользоваться ее собственным экипажем и кучером. Что до развлечений, то их обеспечивала Чесс. Она обставляла свой новый дом, заказывая в самых роскошных магазинах мебель и убранство по образцам и каталогам, а что могло быть увлекательнее?

Чесс купила все изукрашенные вазы и вазочки, с широкими и узкими горлышками, на ножках и без ножек, которые смогла найти. Она накупила множество материи для занавесок и штор с бахромой на каждое окно; узорчатых ковров; резной мебели с бархатной обивкой; зеркал в позолоченных рамах; написанных маслом пейзажей с утесами и натюрмортов с цветами в вазах, грудами фруктов и битыми птицами, живописно уложенными рядом.

По совету Эдит она заказала четыре разных фарфоровых сервиза. И двадцать четыре массивных серебряных столовых прибора из двенадцати предметов каждый. А сверх того — отдельные серебряные посудины для солений, маслин, сардин, сыров, соусов, супов, пунша, пирогов, торта, сандвичей, пирожных, пудингов, салатов, рыбы, отбивных котлет, жаркого, ветчины, бекона, колбасы, дичи, черепашьего мяса и мороженого. Еще она приобрела десять дюжин простыней, пододеяльников, наволочек, скатертей, салфеток и полотенец для рук и для лица.

— Неужели твой Нэйтен не рассердится, узнав про такие траты? — изумилась Эдит.

— Нисколько, — ответила Чесс. — Он настолько поглощен строительством электрической станции, что ничего не заметит. К тому времени, когда электричество будет проведено, я рассчитываю закончить меблировку дома, и мы сразу же въедем.

Эдит состроила гримасу.

— Мой Генри замечает все, даже то, что в подсвечники вставлены новые свечи. Он требует, чтобы я сообщала ему обо всех своих расходах до последнего цента. Тебе очень повезло, Чесс.

— Я знаю это и благодарю судьбу. «И я счастлива, — мысленно напомнила она себе. — Быть богатой очень и очень приятно».

* * *

Пять машин конструкции Стэндиша вырабатывали четверть миллиона сигарет в день, шесть дней в неделю. Мельница была загружена от восхода до заката с понедельника по субботу, а для некоторых клиентов работала и в воскресенье. Торговля в магазине шла так бойко, что Джиму пришлось нанять в помощь мальчика и не закрывать дверей до восьми часов вечера.

Доллары текли рекой, только успевай тратить.

* * *

Наступала золотая эпоха американского бизнеса. Его мощное развитие стремительно двигало вперед всю страну. Во все стороны протягивались железные дороги, они строились во всех штатах и пересекали континент из конца в конец. На патентное бюро изо дня в день обрушивался шквал изобретений, и каждую неделю на рынке появлялись новые товары, делающие жизнь более легкой, удобной, утонченной и увлекательной. Везде вставали фабрики, рождая новые города там, где прежде были только перекрестки сельских дорог. Повсюду энергичные молодые люди сколачивали себе состояния. Нэйт Ричардсон был всего лишь одним из многих и многих тысяч.

Стимулом прогресса были деньги. Их можно было делать всюду, и для того, чтобы получить свою долю богатства, притом за очень короткий срок, нужны были только целеустремленность и упорный труд. Со всего мира люди стремились в Америку, где улицы были вымощены золотом.

В стране шел бурный рост. Росло население, богатство, росли возможности — и все благодаря бизнесу. Предприниматели становились новой аристократией, а такие воротилы, как Вандербильты, заняли место особ королевской крови. Всего лишь одно поколение назад некто Вандербильт выращивал овощи на небольшом острове в окрестностях Нью-Йорка. В прошлом году сын и невестка этого Вандербильта устроили прием, на который ушло 250 000 долларов.

Жить в Америке в 1884 году было чертовски интересно.