Прочитайте онлайн История Беларуси | ГЛАВА ХХI. ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Читать книгу История Беларуси
4416+1343
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА ХХI. ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ

§ 1. БЕЛОРУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ДЕЛО — ЕСТЬ СРЕДИ ДРУГИХ НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ ПОСЛЕ ПЕРВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Историческая, историко-литературная и этнографическая наука о Белоруссии, выработавшаяся в предшествующий период, имела по существу огромное значение, ибо она послужила твердой опорой для национальных исканий. Изящная литература не была еще обширна, она находилась в зачаточном состоянии и все же она имеет такое же громадное значение, потому что самый факт ее наличия, самый факт применимости белорусского языка для литературных целей явился мощной опорой в тот момент, когда сдвиг 1905 г. поставил национально настроенные белорусские сферы перед лицом враждебных им течений. Революция 1905 г. сбросила оковы цензуры с литературы, а равным образом и с религии, которая у нас еще тесно переплеталась с культурой. Белорусская национальная культура имела теперь возможность себя проявить. Но враждебные ей элементы тоже получили возможность вступить с ней в борьбу. Вот почему важна была подготовка в деле возрождения молодой культуры, когда она лицом к лицу встретилась прежде всего со старой польской культурой.

После восстания 1863 г. польская литература в Белоруссии была задавлена правительственными мерами. Она не имела своих органов печати, даже издательская деятельность отдельных книг и брошюр совершенно прекратилась. Польская культура сохранилась лишь в семьях, затем она постоянно проявлялась в попытках устраивать школы для обучения польскому языку. Будучи тайными, эти школы вызывали к себе симпатии прогрессивного общества. Запретительный закон был обходим всякого рода способами. Среди таких способов было устройство школ под видом мастерских и т. п. С начала 90-х годов заметно оживление в области воинствующего полонизма. Нарождаются общества, которые ставят своей целью выработать, прежде всего, человека-поляка и эти общества направляют свою деятельность для ополячения белорусов и литовцев, католиков. Количество деятелей, работающих в этом направлении, делается постепенно значительным. После 1905 г. деятельность польского элемента приобретает еще более широкий характер. В 1905 г. все ограничения в отношении языка были сняты, сохранился действующим только закон, в силу которого на общественных собраниях обязательно было употребление русского языка. Немедленно появились польские школы, театр, польские издания, общества. Большою популярностью сразу стало пользоваться виленское общество «Освяты», имевшее отделения в Минске, Несвиже и др. многих местах. Впрочем, в 1908 г. это общество было закрыто распоряжением администрации. Появляется ряд элементарных школ с преподаванием на польском языке, хотя, впрочем, школы тоже встретили со стороны администрации препятствия. Конечно, это не препятствовало тайному обучению.

Появляется целый ряд повременных изданий на польском языке. После 40 летнего перерыва возобновляется в Вильне «[Kuriеr Litewski]» в 1905 г. За ним мы видим в Вильне же клерикально-демократическую газету известного своей политической деятельностью епископа Роппа «[Nowiny wilenski]», затем появляется «[Gazeta wilenska]» и ряд других. Появляется в 1906 г. даже рабочая газета «Эхо», менявшая потом несколько раз название. Наконец, следует упомянуть о появлении изданий для юношества и нескольких серьезных научных журналов. О размере польского движения в Вильне можно судить по тому, что в 1912 г. в старой столице Литвы и Белоруссии выходило 14 повременных изданий на польском языке. Если к этому прибавить десятки ежегодно выходивших книг, то придется признать, что польское культурное общество проявило оживление в весьма значительном масштабе. Научное общество «[Przyiaciel nauki]» имело несколько сот членов, громадную библиотеку, ряд изданий, музей. Польский театр в Вильне обладал крупными артистическими силами. Оживление польской культуры охватывало и другие города. Ряд обществ встречаем в Минске, Несвиже.

Оживление это было очень значительно, но отдельные ветви его не носили шовинистического характера. Это движение сохранило по отношению к белорусам и литовцам более или менее терпимое отношение, чувствовало себя тесно связанным с местными интересами и скорее носило классовый характер, частью имевший в виду поддержать аграрные интересы, а частью с определенной социалистической струей.

Большое значение имели также клерикальные интересы. Конституционно-католическая партия, предводимая епископом Роппом, одно время имела громадное влияние, стараясь привлечь в свою среду и белорусов и литовцев. Епископ даже был избран депутатом в думу.

Если в общем это польское движение не носило боевого характера или если этот характер стушевывался в ответственных официальных выступлениях организаций, если «[Kuriеr Litewski]» заявлял себя тесно связанным с тем народом, среди которого живут поляки в течении нескольких веков и объявлял своим лозунгом работу «за нашу и вашу свободу», если «[Gazeta wilenska]» объявляла о том, что она издается для Литвы и для Белоруссии и отдает себя на служение краю, то все же это развитие польской культуры представляло собой опасность для белорусского национального дела. При господствующих у нас неопределенных взглядах на принадлежность к этой или иной национальности, при условии, когда многочисленные классы населения неотчетливо отличали религию от национальности, при том большом соблазне, который представляла собой высоко развитая польская культура в сравнении с молодой белорусской, это движение, естественно, могло увлекать и коренных белорусов и даже евреев. Это, напр., впоследствии и сказалось при переписях населения в польской зоне 1919 и 1921 гг., когда во многих уездах переписи дали большее количество иудеев по религии, нежели иудеев по национальности и большее количество православных по религии, нежели белорусов, украинцев и великорусов вместе взятых.

Однако белорусское национальное движение оказалось все же подготовленным и довольно прочным для удержания значительнейших масс населения в лоне белорусской национальности и культуры. И это тем более замечательно, что белорусскому национальному движению приходилось отстаивать свои начала не только на польском фронте, но и на русском. Русское культурное влияние, как мы уже знаем, широкой волной вливалось в Белоруссию после 1863 г. Оно опиралось на школу, на церковь, на литературу, и наконец, на административное содействие.

Один тот факт, что белорус мог читать газету только на русском языке и, если не довольствовался скудными местными изданиями, то выписывал дешевые издания вроде «Биржевых ведомостей» и «Света», а эти маленькие газеты можно было найти в любом селе и не в одном экземпляре, уже этот факт давал преимущества великорусскому направлению. Польская газета не могла конкурировать с русской по своей дороговизне.

1905 год мало изменил доминирующую позицию русской печати, прибавив к ней кадетскую «Речь» и либеральную «Русь».

Количественно русские не были сильны, но после 1905 г. великорусские элементы или сочувствующие им белорусские усиленно стали развивать русское направление. Может быть, очень хорошо для белорусского дела было то обстоятельство, что миссию поддержания в Белоруссии русской культуры приняла на себя такая организация, как Союз русского народа, т. е. организация, явно отталкивавшая от себя все сколько-нибудь сознательные элементы. В таком же положении находились и церковные братства.

Русский национализм брал на себя, прежде всего, миссию борьбы с католицизмом и польской культурой. Так, напр., съезд братства в Минске в конце августа 1908 г. выносит ряд резолюций, резко направленных против польских школ, против польского языка в дополнительном католическом богослужении, даже постановил обратиться к администрации о закрытии обществ «Освята» и «Сокол»; он вступил в борьбу с пропагандой католицизма и т. д.

Союз русского народа считал своей обязанностью вмешиваться в дела высшей администрации, если он видел в ней благосклонное или даже только терпимое отношение к польской культуре. Так, напр., союз с успехом боролся с виленским попечителем бароном Вольфом и т. п.

Выступление против поляков было, прежде всего, защитой русских культурных интересов и не только культурных интересов, но интересов господства, интересов правящего класса. Белорус-интеллигент, обычно чиновник, был вне этого господствующего круга, конечно, в том случае, если он не поступал на службу союза или братства. Чиновник-интеллигент из белорусов был в пренебрежении. Ему, как мы уже знаем, не давали ходу. В таком же положении находился и деревенский священник.

Среди духовенства было большое различие в иерархическом отношении. Полупьяный, оборванный, обычно за сохой или косой — это деревенский поп из белорусов, которого даже семинария не выучила достаточно русскому языку. Бывали белорусы и среди низшего городского духовенства. Но на верхах правящее черное духовенство и высшее городское было из великорусов или из так далеко выдвинувшихся белорусов, которые доказали свою приверженность принципам централизма.

Все это были кадры великорусского культурного движения. Многие из великорусских элементов понимали, однако, что полный разрыв с белорусской национальностью невыгоден и даже несправедлив. К ним примыкали те из белорусов, которые проникались великорусской культурой, не отрываясь, однако, от местных интересов. Этим путем достигалось объединение великорусских государственных тенденций с своеобразно понятыми интересами господствующей национальности края. Большая организация «Белорусское общество» в Вильне стоит именно на такой платформе. Местная же газета «Белорусская жизнь», редактировавшаяся Солоневичем, является отражением этих тенденций. Общество отделяло себя и от московского Кремля, и от святых вод Вислы.

Говоря от имени белорусов и в белорусских интересах «Белорусское общество» понимало эти интересы в связи с русской культурой. Оно признавало единственным культурным языком для Белоруссии только русский язык. «Общество» понимало Белоруссию, как нераздельную часть империи, не могущую иметь самостоятельной будущности исторической и политической. Это не мешало «Обществу» становиться на демократическую платформу и даже высказываться против аграрной политики правительства и настаивать на таком повороте в этой политике, который расширял бы белорусское крестьянское землевладение.

Подход к белорусскому делу такой газеты как «Белорусская жизнь», позже издававшейся под названием «Северо-западный край», мог смущать многих и белорусов, прошедших через горнило русской культуры, или не уверенных в возможности национальных достижений, или не уверенных в борьбе за них. Такой подход мог быть опасным для белорусского дела. Но оно выливалось в достаточно мощное движение и могло вести борьбу с успехом за великое дело белорусского возрождения.

§ 2. ПОДЪЕМ БЕЛОРУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО НАПРАВЛЕНИЯ

Великая задача поддержания белорусской идеи выпала на долю первых белорусских книгоиздательств и связанной с ними Белорусской социалистической громады. Еще до революции, в 1902 г. в Петербурге в среде студентов-белорусов основывается «Круг белорусского народного просвещения и культуры белорусской». То обстоятельство, что белорусское издательство началось в одной из столиц, не должно нас удивлять: у нас не было университета с его живым студенчеством; наконец, цензурные условия всегда у нас были тяжелее, нежели в столице. Этим объясняется превалирование общеимперской столицы в белорусском движении. Этот кружок издает «Вязанку» Янки Лучины. Но средств было мало и, напр., «Калядную пiсанку» студенческий кружок издает на гектографе. В 1906 г Белорусская социалистическая громада начинает издавать агитационную литературу. Так появляются брошюры: «Што такое свабода», «Як рабiць забастоўку», «Хрэст на свабоду» и др.

Тогда же появляется легальное издательство, заменяющее собою «Круг белорусский», — «Загляне сонца i ў наша ваконца». В этом издательстве мы видим В. Ивановского, Б. Эпимах-Шипилло и др. Это издательство уже имеет некоторые средства и некоторый кредит. Оно, прежде всего, издает «Беларускі лемантар, або першая навука чытання» и «Першае чытанне для дзетак беларусаў». Появляются другие издания. Издательство входит в сношения с важнейшими городами Белоруссии. Другие издания, напр., «Беларускія песняры»; Ф. Богушевича — «Дудка беларуская», «Смык беларускi», «Скрыпачка»; В. Марцинкевича — «Пан Тадэвуш», «Гапон», «Вечарнiцы», «Шчароўскiя дажынкi», «Стауры-Гауры», «Купальле». Этих примеров достаточно, чтобы охарактеризовать издательскую деятельность этой организации.

В Вильне появляется и первая белорусская газета «Наша доля» с 1906 г., но она выпустила только 4 номера и была закрыта. На место ее появляется в Вильне «Наша нiва». Она является не только повременным органом, но и книгоиздательством, широко поставившим дело.

Этот журнал привлек к себе лучшие белорусские силы и получил очень широкое распространение. Позволим себе характеризовать деятельность этого издания приведением выдержки о нем из брошюры М. Богдановича : «Наша нiва» вела неустанную просветительную работу. Ставя своей целью всестороннее возрождение белорусской народной культуры и, следовательно, твердо стоя на определенной демократической позиции, она пробила себе дорогу в самые глухие уголки Белоруссии, в самые темные слои населения. Для многих тысяч людей она является первой газетой, прочитанной ими, первым источником знания, не носившего казенной печати, изложенного простым и ясным языком. К белорусскому крестьянству, сжившемуся с мыслью, что он — хам, а его «мова» — хамская, «Наша нiва» печатно обратилась на этой «мове», вызывая в нем тем самым уважение и к ней и к себе самому, пробуждая в нем чувство собственного достоинства. В белорусском крае, истерзанном национальной борьбой, «Наша нiва» неустанно напоминала о необходимости чтить права каждого народа, ценить всякую культуру и, закрепляя свои национальные устои, широко пользоваться приобретениями культуры как польской, так и великорусской и украинской. Это, а также и многое другое, следует постоянно иметь в виду, учитывая значение скромной еженедельной белорусской газетки, размером в один печатный лист. …Она подвергалась неоднократным конфискациям, редактор отсиживал в тюрьме, воспрещалось чтение ее и для военных, и для духовенства, и для народных учителей, и для учеников учительских семинарий и еще для целого ряда лиц. Субсидируемая русская пресса травила ее, утверждая, что она издается на польские деньги для ослабления в крае великорусских позиций и для подготовки почвы к ополячению его. В свою очередь органы польского шовинистического национализма видят в ней тонкое средство для обрусения белорусов-католиков, созданное на деньги казны.

«Наша нiва» нашла место в белорусском крестьянстве, она сделалась органом целого края. О степени распространенности «Нашей нiвы», о степени связи ее с массами можно судить по притоку в редакцию корреспонденций из различных местностей. Так, в 1910 г. она поместила 666 корреспонденций из 320 местностей. Виленская губ. дала 229 корреспонденций, Минская — 208, Гродненская — 114, тогда как Могилевская только 65, Витебская — 27 и Смоленская только 28. Это очень характерная статистика: в западной Белоруссии, на межах с польской культурой, влияние национально-белорусского органа было значительно сильнее, нежели на востоке. В этом характерном явлении находит себе объяснение тот факт, что в эпоху Великой революции минские и к западу от них жившие белорусы сильнее поддерживали национальные стремления, нежели восточное Поднепровье и Подвинье.

«Наша нiва» сначала печаталась параллельно русским и латинским алфавитом, но потом перешла на русский алфавит в целях удешевления расходов.

Значение «Нашей нiвы» в белорусском возрождении громадно. Она объединила вокруг себя белорусскую литературную братию, самим фактом своего появления она вызвала к жизни новые таланты. Среди близких ее сотрудников мы видим Тетку, Ядвигина Ш., Янку Купалу, Якуба Коласа, Альберта Павловича, Тишку Гартного, Алеся Гаруна, Максима Богдановича, Максима Горецкого, Алеся Гурло, Змитрака Бядулю и др.

«Наша нiва» превратилась и в издательскую организацию. «Каляндар Нашае Нiвы» является в течение многих лет прекрасным альманахом, в котором читатель находил не только обычные справочные сведения, но и литературные произведения большой ценности. Издательство издает целый ряд отдельных книжек оригинальных и переводных. Назовем некоторые, напр., «Гутаркi аб гаспадарцы», «Як рабiць добрыя рамовыя вуллi», «Кацярына» Шаўчэнкi, «Кароткая гiсторыя Беларусi» Власта, «Песнi жальбы» Я. Коласа, «Адвечная песня» Я. Купалы.

Следом за «Нашей нiвой» и за издательством «Загляне сонца і ў наша ваконца» появляется ряд повременных изданий и издательств в Петербурге и в Белоруссии.

Разросшийся сельскохозяйственный отдел «Нашай нiвы» повел к изданию специального ежемесячника «Саха» (в Минске). Для белорусов-католиков издавался в Вильне латинским шрифтом ежемесячник «[Bielarus]», для белорусской молодежи ежемесячник «Лучынка» (в Минске). Литературно-публицистический сборник «Маладая Беларусь» (Петербург) представлял собою прекрасный журнал типа толстых журналов. Даже с внешней стороны это издание далеко ушло от скромных изданий первых издательских попыток. С конца 1915 г. в Вильне стал выходить «Гоман». Появляются научно-педагогические журналы «Белорусский учитель» и «Белорусский учительский вестник» на русском языке, но с яркими национальными направлениями.

Таков ряд дореволюционных белорусских изданий. По численности и по внешности они уступали своим противникам, превосходя их, однако, чистотой своих национальных, демократических и социалистических принципов. Кроме указанных 2-х издательств встречаем и ряд других. Назовем некоторые из них, напр., «Мiнчук» в Минске, «Наша хата», «Палачанiн», «А. Гриневич» в Вильне. С 1913 г. издательство «Нашай нiвы» переходит в Вильну под названием «Беларускае выдавецкае таварыства у Вiльнi». Повременное издание «Лучынка» в Минске одновременно является и издательством. Точно также виленская газета «Гоман» тоже разрастается в издательство.

В этом литературном и публицистическом движении не было ничего искусственного, оно ярко соответствовало настроению народных масс. По существу оно встретило многие затруднения и трения. Нечего и говорить о том, что белорусское национальное движение не гармонировало с настроением администрации, в лучшем случае смотревшей на Белоруссию глазами «Северо-западного края». Оно встречало противников в польской среде, весьма влиятельной, оно не соответствовало вообще настроению сколько-нибудь зажиточных классов по резкому своему демократизму и по проскальзывающим принципам социализма. Белорусский язык не мог пройти в школу. И тем не менее буквари расходились, книжки читались, проникали в деревню и, даже более того, охватывали обруселые и ополяченные городские круги. Белорусские вечеринки в разных городах, даже в Вильне, собирали многолюдное общество. Постановка драматических пьес, хоровое пение, исполнение танцев — «Лявонiхi», «Мяцелiцы» и др. объединяло собирающееся общество. Народный театр, народные хоры, драматические кружки разбросаны в Вильне, Гродне, Слуцке, Копыле, Дисне, Давыд-Городке, в Полоцке, Петербурге, Варшаве и в других городах.

Предыдущий обзор указывает нам на нарастающую силу белорусского национального движения. Как и все, что относится к этому движению, оно имеет первоначально весьма скромный характер, исходит из народных слоев, оно демократично по своему происхождению и направлению, и в то же время оно носит в себе идею любви к родине и к родному народу — идею искони свойственную нашей крестьянской родине. Скромная с внешней стороны издательская деятельность сплотила вокруг себя народные массы и выдвинула великую силу, — прекрасную по форме и богатую по содержанию литературу, особенно поэзию.

§ 3. ОБЩИЙ ОЧЕРК ИЗЯЩНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ЭТОГО ПЕРИОДА

Революция 1905–1906 г. дала возможность познакомиться в печати с многими крупными поэтическими дарованиями. Не бедна оказалась поэтами та страна, которая в течении нескольких десятилетий не имела права писать и печатать на своем родном языке. Обратимся к этим представителям нашей культуры.

Замечательно, что наши поэты большею частью вышли из недр народа.

Все это представители крестьянского или рабочего класса и их литературная деятельность часто начиналась вне связи с идеей белорусского возрождения, начиналась, так сказать, по интуиции, как акт проявления дарования. И это еще раз показывает, что наше возрождение идет из недр народа, из народных глубин и далеко от искусственных и чуждых влияний.

Это указывает нам и на прочность нашего культурного возрождения.

Во главе новейших белорусских поэтов обзоры нашей литературы обыкновенно ставят, и не без основания, Янку Купалу (Иван Луцевич), родив[ившегося] 1882 г. под Минском, сын хлебороба. Еще в детстве он был рабочим на соседнем дворном броваре и там впервые у машин слагал свои первые думки. Первое печатное его произведение появилось в год революции. Тогда же он мог расширить свое образование, попав на время в Вильну, потом в Петербург, где слушал общеобразовательные лекции. Глубокая любовь к родине, к ее убогому люду, любовь к бедной белорусской природе — вот те мотивы, которые чаще всего настраивают лиру Янки Купалы. В своих поэтических произведениях он дает яркое отражение тех идеалов, которые проснулись в душе только что возродившегося народа. Купала является ярким идеологом белорусского возрождения и в своих произведениях он зовет народ к новой жизни, к свободному творчеству, к устроению своей будущности. Он будит в белорусе человеческую гордость, старается влить в сердце своих сермяжников-братьев веру в будущую светлую долю. По словам М. Богдановича, Купала сразу же выдвинулся своею первою книгою стихов («Жалейка», 1908 г.) и с тех пор приковывает к себе внимание белорусского читателя. Продолжим характеристику этого автора словами того же Богдановича: «Правда, необработанные, хаотические стихи „Жалейки“ производят впечатление скорее своими темами, всегда ярко гражданского направления, чем довольно слабыми художественными достоинствами. Однако, уже в этой книге некоторые места заставляли видеть в Купале богато одаренного поэта, лишь не умеющего использовать как следует свой незаурядный талант. „Адвечная песня“ — лирическая драма, вышедшая в 1910 г., — еще определеннее указывала на талант Купалы. Находясь в несомненной идейной связи со стихотворениями „Жалейки“, она, бесспорно, художественнее их и оставляет, благодаря своей цельности и выдержанности, более глубокий след в душе читателя. Изданный в том же 1910 г. сборник стихов „[Husliar]“, показал, кроме того, что дарование Купалы способно эволюционировать, расширять круг своих тем, совершенствовать свои творческие приемы. Однако, в полной мере это сказалось лишь в последней, лучшей книге, неудержимо развивающегося белорусского поэта, а именно, в сборнике „Шляхам жыцця“ (1913 г.). Кроме того, перу Купалы принадлежат „Паўлiнка“, драма из сельской жизни, написанная хорошей прозой, и лирическая драма „Сон на кургане“…

Необыкновенная ритмичность — вот главная, всеподчиняющая особенность Купалы. Его буйные, стремительные ритмы захватывают, гипнотизируют читателя, не дают ему задержаться, опомниться, покоряют его своей власти.

Ими обусловлены и все достоинства, равно как и недостатки разбираемых стихов. Богатство рифм, ярких и полнозвучных, звенящих не только на конце, но и посредине строк, удивительно звучный подбор слов, энергия выражений — все это характерно для поэзии Купалы. Но характерно для нее и отсутствие точности эпитета, ясности фразы, четкой оформленности самого стихотворения в целом, ибо все это приносится в жертву звучности и ритмичности. Лишь в последние годы деятельности Купалы эти недостатки начали исчезать и в лице его начал вырисовываться не только „Божией милостию поэт“, но и умелый мастер своего дела, расширяющий круг своим тем, форм и стилей, искусно работающий над общей архитектурой произведения, конструкцией строфы, комбинациями рифм и т. п.». Кроме мысли и прелести стиха, Купала обладает еще важным достоинством; в своем обзоре «Наших поэтов» Антон Новина видит значение Янки Купала в том, что в его творчестве замечается ряд новых слов, передающих иногда тонкие оттенки мыслей. Этот сын народа блестяще владеет своим родным языком.

Среди многих поэтов Якуб Колас (Константин Мицкевич), род[ившийся] в начале 80-х годов в Миколаевщине Минского уезда, занимает также видное место. Это тоже сын народа и по профессии народный учитель. Он печатал свои произведения под разными псевдонимами и в различных изданиях — в «Нашей нiве», в «Маладой Беларусi», а с 1910 г. под обычным его псевдонимом вышло несколько сборников его произведений: «Песнi жальбы», «Батрак», «Як Юрка збагацеў», «Прапаў чалавек», под псевдонимом Тараса Гущи он издал несколько поэтических сборников и произведений в прозе: «Родныя з'явы», «Апавяданнi» и др., писал также под псевдонимом Томаша Булавы. Для характеристики этого поэта мы позволим себе воспользоваться тем, что сказал о нем М. Богданович: «Несомненным талантом обладает и Якуб Колас, бывший народный учитель, печатающийся по-белорусски еще с 1906 г. Книжка его стихотворений „Песнi жальбы“ вышла в 1910 г., а позднейшие произведения разбросаны на страницах различных белорусских изданий. Многими сторонами своего творчества он напоминает Никитина. Это писатель простой, спокойный и всегда себе равный. Нет у него чего-нибудь особенно сильного, яркого, неожиданного, но нет и слабого, никчемного. Стих его не блещет крупными достоинствами, но всегда старательно обдуман и умело обработан. Крестьянская жизнь, ее тяжесть, поэзия труда, сельские пейзажи, национально-гражданские мотивы, тюремное одиночество, — этим и ограничивается весь кругозор его скромной поэзии. Но столько в ней любви к родному краю, столько неподдельного, тихого лиризма, что становится вполне понятной популярность Коласа среди белорусских читателей».

К тому же циклу поэтов надо отнести и Тишку Гартного. Биография его не сложна. Сын бедного крестьянина из м[естечка] Копыля, Минской губ., родился в 1887 г., в раннем детстве был пастухом, потом стал учиться, а затем превратился в кожевника в родном местечке. Он не только рабочий, но и видный политический деятель, организатор с[оциал]- д[емократической] рабочей организации в родном Копыле, издатель рукописных нелегальных журналов. Но, главным образом, в нем просвечивает сильное поэтическое дарование. Его поэзия — это поэзия рабочего. Нелегкая доля рабочего, тяжелый его труд — вот мотивы, которые вдохновляют нашего поэта. Поэзия его грустная, иногда надрывающая душу. Гартный писал и в прозе. Его литературная деятельность носит, таким образом, сильный классовый оттенок.

Мы только что видели, что у наших поэтов вкусы литературные тесно переплетаются с интересами белорусского возрождения и частью с интересами политической работы. В этом отношении особенно интересной и крупной фигурой является Алоиза Пашкевичевна Кейрисовая, писавшая чаще под псевдонимом Мацея Крапивки, а в революционных кружках и в литературе известная под именем Тетки. Это — натура бурная, с сильным общественным и политическим темпераментом. Для нее на первом плане всегда была работа общественная и политическая. В 1904-05 гг. она принимает видное участие в Вильне в тамошней Белорусской социалистической громаде и выказывает организаторские способности. Когда начинает выходить первая наша литературная легальная газета «Наша доля» в Вильне, Тетка является в числе ее ближайших сотрудников. Начавшаяся реакция побудила ее уехать за границу, где она слушает лекции во Львове. Затем она возвращается вновь на родину, принимает близкое участие в устройстве в Вильне белорусского театра и белорусских громадских организаций, издает для школ «Першае чытанне», помещает свои произведения в «Маладой Беларусi», организует ежемесячник в Минске под заглавием «Лучынка».

Во время войны мы видим ее сестрой милосердия на фронте. Когда немцы заняли Вильню, она все силы свои приложила к развитию школьного дела в Вильне и ее окрестностях. К несчастью, увлекшись зимой 1916 г. исполнением обязанностей сестры милосердия в селах, куда она случайно попала, вследствие печального обстоятельства в ее жизни, по случаю смерти и похорон отца, она сама заразилась тифом во время эпидемии и умерла.

Для Тетки поэзия является отражением ее революционного духа. Это, прежде всего, поэт, для которого мотивы революции стоят на первом плане. Она писала сравнительно немного, часто задумывала и начинала большие произведения, но у нее не хватало выдержки, времени и усидчивости для их обработки и окончания. С другой стороны, в ее произведениях, особенно, написанных за границей, сквозят горячая любовь к родине, поэтическое чувство природы родной страны.

Такая же порывистость и страстность характеризует поэтическое творчество и другой поэтессы — Констанции Буйло. Но это порывы другого рода. Это — поэтесса, обладающая сильной эротической интуицией. «Песня кахання» — обычный мотив ее лиры. В 1914 г. в Вильне вышел сборничек ее стихотворений под заглавием «Курганная кветка». Она пробует писать фантастические образы и драматические произведения. Но все же наиболее выдающейся чертой ее таланта является красивое, изящное, по существу скромное, антологическое стихотворение, зовущее к чистой и возвышенной любви. Несколько иной тип представляет собой пластичная и спокойная поэзия Максима Богдановича, род[ившегося] в 1892 г. в Гродненщине и так рано погибшего и для науки и для белорусской литературы (в 1918 г.).

Как редкое исключение среди белорусских поэтов, Богданович принадлежит к интеллигентной семье и своей жизнью мало связан с родным краем. Он принадлежит к кружку тех лиц, которые выдвинули «Нашу ніву». В произведениях Богдановича, прежде всего, выдвигается чувство красоты и гармонии. Он обогатил нашу поэзию новыми формами белорусского стиха. Богатство и разнообразие форм стихотворений Богдановича представляет собою весьма заметное явление. Это — чистый поэт, не привносящий в свои произведения никаких сторонних тенденций. Для него поэтическое творчество есть само по себе высокое служение народу. Поэтому и мотивы его поэзии прежде всего такие, в которых красота выступает на первом языке. Он редко касается села и сельской жизни. Это — поэт города и всего того, что волнует интеллигентный городской класс. Его стихотворения, между прочим, собраны в сборнике «Вянок», вышедшем в 1913 г., другие разбросаны по различным белорусским изданиям.

В Богдановиче наша литература потеряла не только прекрасного поэта, но и хорошего ученого. Некоторые статьи его, напр., «Белорусское возрождение», напечатанное в «Украинской жизни», написаны с большим знанием предмета и с большой любовью к родной литературе.

Конечно, желательно было бы охарактеризовать хотя бы в коротких чертах поэзию и других белорусских поэтов. Но это очень трудно сделать в таком кратком очерке, как наш. Наша литература быстро разрасталась.

Впрочем, по крайней мере, приведем имена еще некоторых работников на поэтической ниве молодой Белоруссии. Очень недурны многие из стихотворений Змитрока Бядули, белорусского еврея по национальности. Представляет собой интересное поэтическое явление Алесь Гарун, крестьянин-столяр. От произведений К. Каганца веет языческой Русью. Следует напомнить о стихотворениях А. Павловича, Будьки, Гурло, Чернышевича, Лобика, Арла, Журбы, особенно Лесика, являющегося в то же время и крупным политическим деятелем, и многих других.

Еще труднее характеризовать длинную плеяду прозаических писателей. Поэтому мы ограничимся лишь самыми беглыми указаниями.

Так, среди прозаических писателей обращает на себя внимание Ядвигин Ш., начавший свою деятельность на политическом поприще и за это потерпевший обычные в то время неприятности. Своими произведениями он завоевал себе широкую популярность. Его рассказы собраны в нескольких сборниках: «Дзед Завала» (1909 г.), «Бярозка», «Васількі» (1914 г.) и другие. В его творчестве преобладают небольшие рассказы басенного склада. Он охотно прибегает к миру животных, который он знает и любит. Юмор является большим достоинством его сочинений.

В произведениях Власта, крестьянина-самоучки, заметно тонкое чувство красоты. Мы уже говорили о прозаических произведениях таких наших поэтов, как Колас (псевдоним Гуща), З. Бядули и нек. др. С признательностью можно вспомнить рассказы С. Полуяна, П. Простого, живые рассказы Галубка, Лесика, Н. Новича, Живицы, Михалки С. и многих других, произведения которых разбросаны в «Нашей ніве», в ее календаре и в многих изданиях.

Такова наша литература накануне революции 1917 г.

§ 4. ОТРАЖЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ И СОЦИАЛЬНЫХ ИСКАНИЙ В ЛИТЕРАТУРЕ

Мы не пишем историю белорусской литературы, поэтому мы дали только беглые указания, характеризующие общее направление периода ее возрождения. Да в данный момент история белорусской литературы и не нуждается в помощи неспециалиста. Имеется очень дельный обзор истории белорусской литературы Максима Горецкого; из более ранних очерков необходимо напомнить об изданном в Вильне в 1918 г. обзоре произведений наших поэтов («Наши песняры») Антоном Новиной. Покойный М. Богданович в «Украинской жизни» поместил статью под заглавием «Белорусское возрождение», представляющую собой небольшой, но хорошо написанный очерк дореволюционной литературы. Имеются отдельные очерки Е. И. Хлебцевича, Фарботки, Л. И. Леущенки, много интересных сведений о белорусской литературе находится в книге Василевского «Литва и Белоруссия», вышедшей на польском языке. 3-й том «Белорусов» академика Е. Ф. Карского дает детальный библиографический обзор нашей новейшей литературы. Если критические замечания Карского не в достаточной мере охватывают существенные черты литературных направлений, то новейшие статьи по отдельным вопросам, принадлежащие таким знатокам нашей литературы, как З. Жилунович, М. Бойков, В. Игнатовский, Пиотухович, М. Горецкий дают более отчетливую картину литературных направлений этой эпохи.

Новейшая белорусская литература имела, как мы знаем, своих предшественников. Она покоится и на предшествующем изучении родины и генетически связана с поэзией предшествующих десятилетий — Барщевского, Янки Лучины и других. Но есть большая разница в направлении предшествующей эпохи возрождения. Различие тут имеется и количественное, и качественное.

Девятисотые годы дали такой прилив к нашей литературе богатых дарований, они дали такую тягу к литературному творчеству, какую редко мы встречаем у других народов и какую может вызвать только эпоха народного пробуждения, эпоха подъема национального чувства.

Это замечательнейший период в нашей истории, период мощного подъема, период великой любви к родине, период страданий о ее настоящем и призыва к светлому будущему.

Д. Ф. Жилунович в своем очерке белорусской литературы справедливо указывает на то, что белорусское национальное возрождение получило особенно сильный размах с 1905 г.: «Той размах, тая шыр [якія раптам] ахапiлi беларускi народ хвалямi самапазнаньня… Адначасова заварушылiся i гарады, i мястэчкi, і сёлы. Беларусь пакрылася нацыянальнымi, палiтычнымi і сацыялiстычнымi гурткамі [колкамі] i грамадамi. Студэнты, вучнi, iнтэлiгенцыя i, асобна цiкава, работнiкi i сяляне, — усе дазналi патрэбу часу i няйначнасць паражэньня выпухнутых iм задач: „Аслабаняй себя з усiх бакоў i назвамi рвi ланцугi усякага прыгону!“, — гучэў бадзеры воклiч i спыняўся ў гушчы грамадскага жыцця беларускага народу.

Рабiлася дзiва з дзiў, тым болей, што беларускi нацыянальны рух глыбяй усяго якраз запаў у слаi працоўнага народу, — сялян i работнiкаў,— i толькi вярхова датыркнуўся да iнтэлiгенцыi i буржуазii. Выяўлялася, што першы прыклад робiць гiсторыя, калi знiзу чуецца голас, смела празываючы рэчы сваiмi. Прачынаўся сапраўды беларускi народ, выяўляючы сабраныя вякамi скарбы свае захаваннасцi…».

Этот высокий подъем национального возрождения проявился, прежде всего, в литературе и особенно в прекрасной поэзии.

Эта поэзия оказалась разнообразной по своему содержанию. Совершенно несправедливо, как это уже выяснено критикой, белорусской литературе отказывали в широте общечеловеческих ее мотивов. Не только профессор Погодин, который изучал эту литературу в эпоху ее зарождения (ст[атья] 1911 г.), но даже, к сожалению, и академик Карский склонялись видеть в ней только местную литературу, лишенную общелитературных тем и мотивов. Конечно, такой взгляд несправедлив. Наша литература данной эпохи вышла из младенческого периода, свойственного и другим возрождающимся народностям. Этот период оставлен белорусской литературой позади, он кончается девятисотыми годами. Мы говорим о периоде, когда местная литература дает только местные образы, близкие к народному творчеству, когда она имеет целью дать поученье крестьянину, а своему брату-интеллигенту рассказать смешной анекдотец из народного быта. Такой период интеллигентской литературы миновал. Наступил период творчества самого народа, для народа, когда писатель проникается мотивами общечеловеческими, когда он возводит и темы национального колорита в великие общечеловеческие идеи, ибо и национальная идея есть идея общечеловеческая.

Этими чертами наша литература эпохи возрождения качественно отличается от предшествующей эпохи.

Предоставляя историкам литературы разбираться в ней с точки зрения литературной критики, мы подойдем к мотивам нашей поэзии с точки зрения историка. Поэзия и литература отражают в себе настроение эпохи. В них не только ценна внешняя красота творчества, но и тот общественный и национальный дух, которым пропитаны эти образы. В этом отношении наша литература представляет собою богатейший источник для историка. Темы ее разнообразны, настроение рельефно отражает чувства и настроения народной массы. Это — литература из недр народной души, она говорит о народе и для народа.

С этой точки зрения мы и подойдем к затронутому вопросу, предупреждая, что нас интересует выяснить отражение в литературе общественных настроений в дореволюционную эпоху, о которой все время речь идет.

§ 5. ОБЩЕСТВЕННОЕ НАСТРОЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Приступая к обзору тех тем, которые выдвигала наша поэзия, мы уже подготовлены к тому, что великая национальная проблема развивается ею во всей широте. Поэты — дети народа, народа отсталого, народа, политическая история которого сложилась для него весьма неблагоприятно. Это сыны страны, не блещущей внешними эффектами, унылой и безотрадной для того, кто ее не знает, способной очаровывать того, кто с ней сроднился. И народ этой страны бедный, не получивший всего того, что дает другим народам их судьба.

Неудивительно поэтому, что любовь к родине является одним из излюбленных мотивов нашей поэзии. Все детали родной картины дороги поэтам:

О край родны, край прыгожы. Мiлы кут маiх дзядоў! Што мiлей есць у свеце Божым Гэтых светлых берагоу, Дзе бруяцца срэбрам рэчкi, Дзе лясе — барэ гудуць, Дзе мядамi пахнуць грэчкi, Нiвы гутаркi вядуць?!.. Гэй, адвечные курганы, Сведкi прошласцi глухой!.. Кiм вы тут панасыпаны? Чыей волею, рукой Вы раскiданы па полi, Даўных спраў вартаўнiкi … Край мой родны! Дзе ў свецi Край другі такi знайсцi. Дзе б магла так, поруч с смеццем, Гожасць пышная ўзрасцi…                  (Я. Колас).

Или в другом месте тот же поэт воспевает деталь привольную картину весенних полей:

Люблю я прыволле Шырокiх палёў, Зяленае мора Ржаных каласоў.        (Я. Колас).

Это, прежде всего, физическая любовь к родине, любовь страстная, такая, которую возбуждают самые несчастья родины, ее недоля или неприхотливая внешность природы.

Люблю наш край, старонку гэту, Дзе я радзiлася, расла, Дзе першы раз пазнала шчасце, Слязу нядолi пралiла. Люблю народ наш беларускi, Iх хаты у зелянi садоў, Залочаные збожжам нiвы, Шум нашых гаяў і лясоў… І песню родную люблю я, Што дзеўкi ў полi запяюць, А тоны голасна над нiвай Пералiваюцца— плывуць. Усе ў краю тым сэрцу мiла, Бо я люблю край родны мой, Дзе з шчасцем першым я спазналась І з гора першаю слязой.           (К. Буйло).

Нашей поэзии мил этот край, когда поэт живет среди своего народа. Но если случайно поэт отрывается от родины, то эта любовь просыпается в нем с еще большею отчетливостью, оживает. Родина встает перед сердцем и глазами белоруса:

Ой, мiлыя, мiлыя, снегам пакрыты Загоны, лясочкi, дарожкi мае! Эх, як вы у сэрцы маiм не забыты, Як часта образ ваш у думцы ўстае!. А вы, бледны твары, панураны ў працы, И ты, друг мой смутак з іх слёзных вачэй, Прымiце сягоння прывет мой гарачы, Каб жыць нам было ў гэтым годзе лягчэй!…              (Тетка — «З чужыны»).

Тот же автор в другом своем стихотворении еще раз касается той же темы. Она припоминает все детали родной стороны, эти детали воскресают в ее представлении. Поэт чужой на чужбине.

Маркотна мне. Чужы я людзям. Цесна душы. Цесна грудзям. Бягу думкай у край далёкi, У лес цёмны, у бор высокi, У сваю вёску, у сваю нiўку. Бачу выган, бачу сiўку. Вунь кароўкi, бягуць з поля… Ой да хаткi! Кiнь мне, доля, Хоць расiнку з нашай вёскi, Хоць былiнку, хоць дзве крошкi, Ад палудня майго брата, Ой, як люба родна хата! Ой, як мiлы родны край! Паляцеў бы як у рай. Раднюсенька мне сярмяжка, Шнурок, лапцi, каптан, дзяжка. Усё там мiла, бо мне родна…             (Тетка).

Не красоты природы захватывают ум и сердце поэта, не внешность родного края. В этой любви к краю чувствуется тесная, идейная связь поэта с родиной и ее народом, несмотря на то, что природа и жизнь живущего среди нее белоруса представляются невеселыми, страдальческими.

Якуб Колас дает высокопоэтическое описание родного края. Картина грустная, но в то же время проникаешься той теплой любовью, которую автор питает к родине:

Край наш бедны, край наш родны! Гразь, балота ды пясок… Чуць дзе троху луг прыгодны… Хвойнiк, мох ды верасок.

Туманы застилают эту бедную сторонку, забытую богом. Поля плохо родят. Народ живет бедно, он ходит в грязи, а работа так тяжела, что обливается потом. Тоскливо в этой стране, даже песня отражает эту тоску и поэт заканчивает:

Край наш родны! Бедны, голы, Ты глядзiшь, як сiрата, Нудны ты, як наша доля, Як ты, наша цямната! Или в другом месте, описании бедной нивы поэт, оканчивает такими словами: Поле ўбогае, поле пясчанае! Кепска ты плацiшь за працу людзям. Потам ты змыта, слязьмi аблiванае, Дзiкае зелле прыносiшь ты нам!

То же описание горемычной доли белоруса нередко встречается и у других поэтов, напр., у Янки Лучины и других. Но в этих описаниях столько любви к родине, столько теплого участия к тяжелому труду и горю мужика, что этими чертами наша поэзия, как кажется, превосходит все то, что дали другие славянские племена. Страданья крестьянина находят отклик в душе крестьянина-поэта. И поэт любит свою серую земельку с ее убогим климатом, как и крестьянин любит свою ниву, покрытую его потом. Трудно удержаться, чтобы не привести, напр., этого стихотворения Якуба Коласа:

Мужычая нiва На мужычым полi Цягнецца полоска Зелле яе глушыць, [Абвіла бярозка]          Ветрам паламала,          Дожджыкам прыбiла,          Навальнiца з градам          Каласы скруцiла Ой, ты, нiва наша! Цi ж ты не арана? Цi ж мужычым потам Ты не палiвана?           Цi то кепска сонца           Свецiць над табою,           Што зрасла ты густа           Дзiкаю травою. Заплылi вадою Усе тваi разоры, Пакапалi мышы На загонах норы…             На мужычай нiве             Каласы пустыя…             Цi ня шкодны полю             Слезы вы людскiя?!

И у Янки Купалы мы встречаем полную грусти картину нашей родины:

Невясёлая старонка Наша Беларусь: Людзi — Янка ды Сымонка, Птушкi — дрозд ды гусь. Поле — горы ды каменне. Потам злiта ўсё; Сенажаць — адно карэнне, Сiвец ды куп'ё. Родзе шнур нясамавiта Сколькi б працы ўнес, — Ячмень з сажай, з званцам жыта, З свiрэпкай авёс…

В бедных селах нет садов, только где-нибудь березки; люд бедный, в беде, народ темен, оборван, безграмотен. И все-таки автор любит свою невеселую родину.

Культурный человек привык к самым разнообразным мотивам поэзии, одушевлявшим поэтов. Мотивы любви, мотивы всякого рода страданий, высокие гражданские мотивы, все это обычные темы мировой поэзии. Свет солнца украшает природу и служит неиссякаемым источником поэтического вдохновения и т. п.

Неудивительно, если роскошные картины природы, мягкие или скалистые горы, безбрежное море, красота зреющей нивы и т. п. вдохновляют поэта и он передает читателю то чувство красоты, которое его охватывает. Но вот перед нами сонет Янки Купалы. В нем описано то, чем так богата природа Белоруссии — сонные лужи, болота, покрывающая его плесень и ржавая вода. Но в этом клочке природы есть своеобразная красота. И поэт нашел эту картину и каждый белорус понимает и знает, что здесь есть нечто прекрасное.

Природа, конечно, является лишь фоном, которым окружен белорусский народ.

Природа Белоруссии бедная и неприветливая, труд белоруса (а наши поэты знают только трудящегося белоруса) — упорный и тяжелый. Однако белорус любит свою родину. В стихотворении «Моя хата» Богушевич описывает бедную хату среди песков, камней на краю села, полуразрушенную. Жизнь в ней трудная, труд и отсутствие хлеба. Но все-же эта хата весьма дорога поэту:

Да мне даражэйшы вугал гэты гнiлы, Камень пры дарозе, пясок ля магiлы, Як чужое поле, як дом мураваны! — Не аддам за сурдут каптан свай падраны.

Родина дорога поэту, между прочим, и потому, что с ее судьбою он соединяет и свою судьбу. Здесь живет народ, терпящий многолетнюю недолю. И край, и его народ, бедность природы края, бедность народа — вот комплекс тех явлений, которые вызывают страданье в душе народа. Вот, напр., отрывок из стихотворений Максима Богдановича:

Краю мой родны! Як выкляты Богам, Столькi ты зносiш нядолi. Хмары, балоты… Над збожжам убогiм Вецер гуляе на волi.        Поруч раскiдалiсь родныя вескi,        Жалем сцiскаюцца грудзi —        Бедныя хаткi, таполi, бярозкi,        Усюды панурыя людзi…

И сердце поэта сжимается от боли перед видом этого народного горя.

Это — край горем повитый, потом облитый, край в слезах. Вот в каких красочных стихах обращается к родному краю А. Гурло:

Краю, мой краю, Горам павіты, Усё ў табе, знаю, Потам абліта.          Поту і слёзаў          Многа бяз ліку,          Як бы марозаў          У доўгую зімку. Як бы завеяў, Ветраў шалёных, Як бы надзеі У шчасце бяздольных!..

Очень интересны многие частности картин белорусской деревни. Это нередко высоко-поэтическое описание, прекрасное по внешности. В этих стихотворениях прослежены и выявлены дни и труды белоруса.

Невеселая картина белорусской деревни. Хата с хатой стоит рядком. Кругом мох и солома. Мужик в лаптях, беда богатству бьет поклоны, кругом темнота («Вёска» — Янки Купалы).

А вот и другая такая же грустная картина: гора, да камень, узкие полоски — это поле нашей вёски, курные избы — это наши хаты, лапти да сермяги — это люди нашей вёски; корчма, острог, крест, берёзка — это наша доля. Летом труд тяжёлый, зимою — болезнь. Могила возникает за могилой. Бесхлебица.

Вёска, о цiхая вёска мая, Колькi ты зносiш няшчасцяў, Колькi бед зносiць сямейка твая, Колькi дарэмных напасцяў! Все забрали из  села, а что ему дали? Далi тую долю, Што ўсе праклiнаюць, Далi тую волю, Што ў няволi маюць… («Наша вёска»— Я. Купала).

В стихотворении «Мой край» поэт дает картину природы страны, вид унылых деревень:

А люд … Ён сагнуўшыся ходзе Пад ношкой знямогi-пакуты І роячы сны а свабодзе, З дня ў дзень сам  сабе куе путы. Так спiш, так жывеш мiмаходам, Мой край, як сцяпная магiла, З сваiм незавiдным народам, З патухшай i славай, i сiлай.             (Я. Купала).

И вы чувствуете в каждой строчке, как поэт болеет за свой народ, как сжился он с судьбой своего народа, с его горем.

Уже в первом произведении, напечатанном Янкою Купалою, дан грустный облик белорусского мужика. Надо мной все смеются, мною пренебрегают, потому что я мужик, «дурны мужык». Это — безграмотный хлебороб. Он и его семья оборваны и все же он работает как вол. Он беден и хвор. И все же он не забудет никогда, что он человек («Мужык»).

И доля мужика такая же грустная, тяжелая. Кругом бездолье в селе. Пропала сила, тяжело жить: «Кроў, пот, слезы век цякуць», что заработает, а что украдет, в три погибели гнет спину. А там после трудовой жизни, — крест, дерн и крапива на могиле.

Так за сохой, бороной, за серпом и косой изо дня в день, из года в год, льет слезы и пот народ. А там где-то вдали барский дом, но в палац не впустят мужика. Да и на что мужику хлеб, на что богатство, когда у него есть мякина? На что ему сапоги, башмаки, когда есть лыко в лесу? Его жизнь должна быть несложна.

Багаты будзь з нiвы, Увесь чынш заплацi, Будзь весел, шчаслiвы, Ня пi, ня крадзi! Жый згодна з усiмi И Бога хвалi, Не крычы з другiмi: «Свабоды! Зямлi!».        («Аб мужыцкай долi» — Ян. Купалы).

Из года в год пашет, засевает, потом и кровью обливает свой загон мужик («Жнiво» — Я. Купалы).

Но придет осень. Не велика награда за свою кровь и пот: в углу хлева сложено сено, на току снопы, умолоту в углу с полкопы, в другом куте немного гречки и овса. И это на прокорм и семьи, и коня, и коровы, и возврат долга в магазин («Прышла восень»).

Поэзия эпохи возрождения описывает жизнь мужика в реальных красках. Она теперь далека от дидактизма или от того, чтобы выбрать из народной жизни ту или иную картинку, смешной и забавный эпизод. Нет, это сам народ устами своих избранников описывает свою жизнь, раскрывает свои раны, свои заветные мысли и мечты. Здесь нет ничего придуманного, нежизненного. И тем не менее в этом реализме звучит чудная и непосредственная поэзия.

Тяжелы перипетии этой жизни. Мы ходим и спотыкаемся, как пьяные, мы с голодом сроднились, мы худы и оборваны. Мы осмеяны, смешаны с грязью, мы обижены богатыми, мы в неволе. Мы сидим среди болот, глаза наши завязаны и уши наши заткнуты. Но как народу ни горько живется, у него есть вера в будущее и эта вера не оставляет ни одного поэта.

Адно мы добра ведаем: Хоць вечна мы блукаемся, А усе ж такi, хоць некалi, А праўды дапытаемся.         (Я. Колас).

Почти такой же грустный мотив общего характера мы встречаем и у Янки Купалы («З песень мужычых» и «Куды ты рвешся»):

Гора нам бедным, гора загнаным, Мучаць нас чорныя долi, Стогнем пад царам, стогнем пад панам, Стогнем мы дома і ў полi.

Темный сермяжный народ не знает суда и права, он трудится со слезами и обливается кровью. Это народ — дитя недоли, темноты и этот исконный лапотник трудится на своих врагов.

В стихотворении «Праступник», полном юмора сквозь слезы, поэт описывает преступления мужика. Довелось мужику в панской пуще насечь сухостойки на хату, попасти скот на лугу, в волость не успел он отдать подати и к обедне однажды не успел, и шапку однажды перед земским не снял, и газеты прочел, и кричал с другими «Свабоды i зямлi».

Тяжелая доля мужика служит одной из излюбленных тем нашей поэзии.

Адна гуторка на свеце: Абяднеу мужык дачыста, Аж чуць-чуць дыхне!

Проел и пропил свое хозяйство и возит на спине темноту и беду.

Но, –

Трэба злое ўсе растрэсцi, Сонных разбудзiць, Трэба новае ўсё ўзнесцi, Новы шлях адкрыць. … Цi што знаюць, цi не знаюць, Вось, абы з бяды. Так пяюць, так адпяваюць На усе лады. Чуе усё мужык наш гэта, Чуе кожны дзень, Ды ўздыхае з лета ў лета, Ды снуе як цень. Ой, не грэе, хоць і свецiць, Месяц над зямлёй… Ходзяць гутаркі па свеце, Ходзяць чарадой. (Янка Купала).

Мужицкая доля знает одну науку: вставать рано, поздно ложиться, трудиться допьяна. Жизнь однообразна. Приходится обивать пороги сытых людей, обивать пороги трутней, по приказанию вить себе петлю. В родной хате, в родном крае мужик — чужак. Его веселье в корчме, а на лихо и в тюрьму попадет. И за все это мученье на земле его ожидает в пекле мука.

Гэткую навуку Знаем не адну, Дзедаў дзед праўнуку Перадаў свайму.     (Янка Купала).

Грустное описание тяжелой доли мужика иногда сменяется отдельными картинами частной жизни. Труд всегда воодушевляет поэта, он ведь сам часть трудящегося народа. Описание трудовых процессов отражает на себе высокое поэтическое вдохновение, но результат труда приводит к грустной действительности.

Вот образ пахаря. Он покрикивает в поле на своего «малого», по песчаной земле направляет он свою сошку, камень бьет по сошникам, конь выбивается из сил. Вид пахаря реален: босые ноги, старая шапка, «зрэбныя порткi», грудь открыта, лицо обливается потом.

Матка-зямелька! Эх недарма ты Кормiш убогi свой люд!           (Я. Колас).

Мужик не боится труда, но темнота и бедность приводят этот труд к печальным для него результатам:

Я мужык-беларус, — Пан сахi i касы, Цёмен сам, белы вус, Пядзi дзве валасы. Бацькам голад мне быў, Гадаваў i кармiў; Бяда маткай была, Праца сiлу дала. Хоць пагарду цярплю, — Мушу быць глух i нем, Хоць свет хлебам кармлю, Сам мякiначку ем …         (Я. Купала).

Нет той работы, нет того труда тяжелого, упорного, которого не выносил бы этот мужик в лохмотьях. Вот красивое описание мужичьей страды, которое мы находим в стихотворении «Мужык» Якуба Коласа.

Я балоты сушу, Надрываю жывот; За бясцэнак кашу, Рыю землю, як крот. Усе вуглы i куты Сваiм целам я змёў, Ссек я лес i кусты I дарогi правеў; Ды ня ежджу па iх, — А хаджу пехатой У рваных ботах старых, Часцей босай нагой. Збудаваў я палац, Многа фабрык, мастоў, Сам жа голы, як бац,  Пары дзве лахманоў.

Недаром в стихотворении И. Левковича «Чыжык» «на Белай Русі» слезы, вопли, скорби. Много здесь горя, из хат глядит бедность. Тот же мотив и у другого поэта — Янки Купалы. Безнадежно, грустно описание этого сермяжного народа. Здесь кривда господствует из века в век, здесь все орошено слезами и кровью. И только где-то вдали заблестит заря, воскреснут счастливые дни. Цветы доли и воли взойдут.

Глянь на нашы хаты, вёскi На шнуры, на край, На народ зiрнi сярмяжны, І тады пытай. Столькi тэй крывi чырвонай, Столькi слёзных рэк Разышлося, разлiлося, Крыўда з веку ў век. А заплатай, а падзякай За мiльёны ран — Усе крыжы i наспы тыя Ды нямы курган, — Не сумуй, брат! Блiснуць зоры, Шчасця ўскрэснуць днi, Долi, волi, узойдзе кветка Са слёз i крывi.

В этом стихотворении поэт дает надежду на лучшую долю, но это далеко не всегда. Настроенность Янки Купалы — чаще безнадежная картина убогости, темноты. Трудно отказаться от того, чтобы не привести его стихотворение «К брату», полное такой безнадежной грусти.

Мой ты ўбогi, мой ты цёмны, Родны мой, Ты пытаеш, хто такiя Мы з табой. Цi мы людзi, цi скацiна, Запытай Гэту коску, гэту сошку, Гэты гай; Гэта поле, на якiм ты Млееш, млеў, гэту згнiўшую хацiнку, Гэты хлеў. Запытайся сваёй долi, Сваiх пут, Цi мы людзi, цi скацiна, Хто мы тут.

Так и песня Якуба Коласа проста. От нее веет реальным знанием жизни, уверенностью сына несчастного, но долженствующего воскреснуть народа, она так проста, как прост белорусский мужик. Эта песня грустная. Но в ней такая же дивная, непосредственная настроенность, красота тонов и красок. Это — песни жалобы. Его песнь близка и к народу, и к природе родины, он чувствует и красоту природы и красоту угнетенной души человека, но, как все кругом, в этих песнях мало радостно:

Не пытайце, не прасеце Светлых песен у мяне, Бо як песню заспяваю, Жаль усю душу скалыхне. Я б смяяуся, жартавау бы, Каб вас чуць развесялiць, Ды на жыццё як паглянеш, Сэрца болем зашчымiць. Нешчаслiва наша доля: Нам нiчога не дала, — Не шукайце кветкi ў полi, Як вясна к вам не прышла!

Наблюдение над недолей народа приводит в трепет поэта. Стон отчаяния вырывается из его груди. И Янка Купала в стихотворении «Цару неба й зямлi» обращается к творцу с тревожным вопросом о том, за что карает он свой несчастный народ. За что он дал «перамаганне» беде и тьме. Царь неба сокрушает горы, скалы и не может сокрушить наших кривд, не может смыть наших ран. Царь неба возвеличил прошлое и будущее бесчисленных народов, а у нас отнял даже прошлое, он сделал нас невольниками за ту веру, которую мы привыкли иметь сотни лет к нему. И творец смотрит на весь этот ужас с неба и небо глухо, чтобы понять мольбы несчастных о доле, о правде, о хлебе и поэт призывает небо проснуться:

Закон i суд свой праведны пошлi!.. Вярнi нам Бацькаушчыну нашу, Божа, Калi ты цар i неба i зямлi!..

Не только крестьянину трудно живется, но и его ниве. Если этот крестьянин отрывается от земли, идет на какую-нибудь работу, то и тут бедность и тяжелый труд сопровождают его. Плытники на Немане, оборванные, черные, босые, по пояс в воде тянут бичевую. Плытник мерзнет от холода, недоля и голод сопровождают его. Бедность его гонит:

Эх ты доля, доля! Голад ты, бяднота! Не свая тут воля, Не свая ахвота!..      (Якуб Колас).

Тяжела доля батрака. Сирота безродный, он слышал только песни горя. Он вырос сильным и здоровым, его сильные руки рвутся к работе. Но нет доли, и гибнет жизнь (Якуб Колас).

И «Беззямельнiк» А. Гурло охоч к работе, силы у него хоть отбавляй, он готов работать от темноты до темноты. Только бы иметь плуг и коней. И топором он может работать, и серп ходил бы быстро в его руке по зрелой ниве. Но не к чему приложить труд. И крепкие руки пригодятся только, чтобы драть лыки, плести лапти:

Долю брыдку, як ракiтку, Буду сiлай дабiваць.

И так бесконечной чередой проходят дни и долгие годы мужика. Не только годы — из поколения в поколение одна и та же извечная песня, песня труда, горя и бедности.

Есть поэма Янки Купалы «Адвечная песня». Это — поэма о человеке, но о человеке из белорусского села. Горькой иронией звучит описание жизни этого царя природы из белорусской деревни — от рождения и до смерти. В тяжелой борьбе за существование умер мужик. Тесна ему могила. Тень выходит из нее, чтобы посмотреть, как живут дети. Духи, беды, голода, доли, жизни, поведали ему грустную картину жизни оставленного им поколения. Горя только прибыло, проклятье и стон разносятся по деревне. Мужик чахнет без сил. Один его сын шнур пашет, корчмой душу веселит, другой — на чужбине, третий — под стражей, четвертый — за правду погиб, а пятый — нищенствует. И взмолилась тень мужика: раскройся могила, люди и свет страшнее тебя!

Белоруссия, прежде всего, страна землеробов и ее поэты, прежде всего, знают косу и соху. Но белорусская поэзия может тем гордиться, что эта не промышленная страна дала прекраснейшие образы пролетарской поэзии. Здесь, конечно, как мы уже знаем, нам надо обратиться к поэзии Тишки Гартного.

Поэзия Тишки Гартного дает высоко-поэтическую картину процессов труда того рабочего люда, который прилагает свой труд к тем немногим отраслям промышленности, которые, главным образом, господствуют в Белоруссии. Эти произведения проникнуты реализмом трудового процесса и той веры в свою восходящую силу, которую питает возрождающийся рабочий класс. Это — классовая поэзия, но в ней нет ничего придуманного, навеянного извне, нет следов теории. Перед нами идеология рабочего, вышедшего из самой рабочей среды.

В «Песнях гарбара» перед нами рабочий за «брудным сталом», целый день обрабатывающий твердую шкуру, в грязи, в душной атмосфере, среди четырех стен. Он клянет недолю и песни поет. Он песнею поддерживает в себе бодрость. Не томитесь руки, не дрожите ноги, много мук еще впереди. Плечи щемят от боли, пот заливает глаза, «трэба рабiць i рабiць».

Голод томит и придется работать, пока кровь не застынет в жилах.

Но рабочий сознает свою силу. Он полон гордости, он может работать и не пользоваться готовым.

Не хачу, не прывык Склаўшы рукi хадзiць: Я гарбар-працаунiк, Я жыву — каб рабiць.

Гарбар горд своей силой и своей работой, он рыцарь труда:

Я рабочы, гарбар, Рыцар працы цяжкой, Я з жалезнай душой, З сэрцам палкiм, як жар,          Ў вачах iскры маiх,          А жалеза ў руках,          Скупа гнецца ад iх          У адзiн мiг, у адзiн мах.

Или вот его же «песни при работе».

И дальше идет такой же призыв к работе.

И гордый рабочий одухотворен сознанием, что в его работе есть семена лучшей доли. И в духоте, среди дыма, он поет вольную песню, он кует счастье будущего:

I вясёл, i рачыст Я пад грук i пад свiст Цяжкi труд прадаю.       Вось у дыму, у брудзе,       Ля братоў, ля людзей       Шчасце й долю кую.

Такие картины, полные реальной жизни и сознания силы труда, мы встречаем у Тишки Гартного в произведениях, посвященных другим видам труда.

Вот перед нами грабарь, который изо дня в день, из года в год, как крот проходит по земле тяжелой лопатой, среди липкой грязи, редко он видит солнце, весь обращенный к земле. Много он сделал земляных работ, много прокопал канав и рвов и в той воде, которая течет по этим рвам, много его крови, смешанной с потом, а там под водою, на дне, его горе и в этой тяжелой жизни грабарь ищет своей счастливой доли — может быть кто-нибудь ее закопал в эту холодную, бесчувственную землю и, быть может, земля не выпускает ее к людям:

I як толькi знайду, пракапаю ей дзвер, Нарасхлёст перад ёю, слугой, адчыню, Хай нясе яна свету ўсю радасць сваю.

Коваль тоже типичная фигура убогой белорусской промышленности:

Многа працы у мяне — Хоць усю пору працуй, Грэй жалеза ў агне, Вымай з горна й куй.

Он подымает тяжелый молот и ему не трудна всякая работа:

Рукi знаюць настрой, Молот услушан на мне, На ўсё жыццё цяжкой Працы хопiць у мяне.

Перед нами проходит образ ткачихи, обливающейся потом над ткацким станком. Вот жнея, веселая и поющая, любящая свою работу и радующаяся тому, что она будет есть свой хлеб. Вот ровные ряды сена, которые кладет косарь.

А вот и тяжелое положение безработного: «Гарбар на вандроуцы» — это безработный в поисках работы. Под дождем, в холодный день, отправляется по шпалам голодный гарбар в путь.

Ногi чуць клыпаюць И грабуць нясмела, Вочы пазiраюць Сумна, асавела.        Апусцiлiсь рукi        Ад цяжкой утомы…        Дзе ж сканчэнне мукi        Яго — няведома. Сэрца болем рэжа, Сэрца болем плача, У зношанай адзежы Холадна, аднача.        Косцi боль ламае,        Цяжар дацiнае…        Гарбар есцi хоча,        Хоча — ды ня мае.

А работу трудно найти. И рабочий не только физически страдает от безработицы, но она доставляет ему моральное страдание. Он не нужен на свете и гибнет его страсть к работе, потому что в работе его цель, его вера и надежда.

И поэт призывает рабочего к напряжению. Это прекрасно выражается в стихотворении «Змагайся»:

Мой, браце, змагайся: З нядоляй, з бядою — Барыся, спрачайся Да смерцi у бою. Спалоху, цярпенню Нiчуць не здавайся, Будзi адамшчэнне У грудзёх i змагайся. Адважна заўсёды Уперад дарогай Праз ямы ды груды Хутчэй пасувайся. Сумненню, патолi — Нізвання, нiколi, Змагчыся не дайся. Адплюшчаны вочы Зварочвай да далi, Нi суму, нi жалю Не здай свае моцы, Не бойся нiчога, Нi здзеку, нi гора. Дзе жыцце — там змога, Дзе смерць — там пакора.

И это напряжение необходимо, необходима жизнь, необходима работа для того великого будущего, для счастья и воли, вера в которые никогда не оставляют поэта:

Я жыву таму, што маю, Веру моцную ў тое, Што загiне доля злая, Чорнай сiлаю якая Землю вокал аблягае Бы жалезнаю рукой. Я жыву таму, што бачу Панаванне лепшай долi,        Дзе ня будзе мук i плачу,        Й за якую й я даў дачу,        Што ад роды прыназначыў        На крывавым збройным полi        У барацьбе за шчасце й волю.

И Чернышевич — поэт из рабочих в высоко поэтической песне коваля мечтает о лучшей доле. Среди холода и голода, среди тяжелой работы мысль коваля направлена на то, чтобы выковать лучшую долю — в общественном смысле:

Я праўду i волю кахаю-люблю I молатам лепшую долю кую.

Итак, наша литература вообще, а поэзия в ее красочных формах в частности, является, прежде всего, литературой, отдающей себя на служение родному народу. Она служит высокому чувству возбуждения, любви к родному краю и к его обитателям. Природа родины и ее основной персонаж — земледелец твердого типа выглядит без прикрас, может быть, иногда в слишком сгущенных красках. Но даже и это усиление мрачного тона диктуется тем же теплым чувством страдания за судьбу того самого народа, который устами лучших своих сынов дал эту прекрасную поэзию. Действительно, основной тон ее — великое страдание. Но тот, кто переносит страдания вместе с народом, вместе с тем и жаждет изменения неприглядного настоящего и претворения его в радостное будущее.

Такая поэзия великой гражданской скорби не является простым одухотворением быта. Она имеет громадное значение национальное и политическое. Она служит великому делу национального объединения народа, она в красочных формах, затрагивающих национальное чувство, излагает то, о чем говорили историки, о чем вели речь публицисты. Но для массы голос поэта доступнее. Он скорее и глубже проникает в ее сознание. Поэты — настоящие основоположники и проводники национальной идеи. Так было у других народов, особенно у славянских. И наша литература играет такую же роль.

Наша литература от неприглядного настоящего неумолчно зовет к светлому будущему. Это — или призыв общего характера, или же даже с конкретным указанием на социально-политические отношения будущего. Сама задача поэта заключается в том, чтобы опережать настроение народной массы.

Свобода родины — вот, прежде всего, тот идеал, к которому призывает поэзия. К. Каганец призывает своих братьев смело идти вперед — правду нести с собою. Счастье и радость настанет.

За родну краiну, звычай i мову, За веру грудздзю ставайце.

И М. Богданович обращается с вопросом к родному народу, отдает ли он жизнь в борьбе с недолей.

Таварышы-брацця! Калi наша родзiна-маць Ў змаганнi з нядоляй патрацiць апошнiя сiлы — Цi хваце нам духу ў час гэты жыццё ёй аддаць, Без скаргi палеч у магiлы?! Довольно белорусы находились в темноте, загнанные в тяжкой недоле. Но придет час, звон правды раздастся, наша правда выйдет на свет. Клiч пойдзе: «Даволi мы гора цярпелi, Даволi чуралiсь свайго ўсяго; Мы шчасця i долi сабе захацелi. Мы iншымi сталi — людзьмi сталi ўжо».                    (Дубровик).

Идеал, к которому надо стремиться, это, прежде всего, свобода. Это свобода — национальная и политическая. В стихотворении «Свабода» Тишка Гартный говорит:

I шагаю за ёю цяпер, Бо яна прада мною гарыць I цiхутка здалёку манiць:           «Ты дагонiш мяне, толькi вер!»            Не глядзi, што наўкола цябе            Непрабачная ночка стаiць…

В нашей поэзии чувствуется какое-то проникновенное ожидание свободы, предчувствия. Янка Купала, как и другие поэты, проникнут постоянным ожиданием, постоянной мыслью о наступлении свободы:

Гаманяць народы, Як тэй пушчы шум: Колькi тэй свабоды. Колькi светлых дум.      Згiнуу сон нягодны,      Дзе не паглядзiш…      Чаму ж ты, край родны,      Як забiты спiш…

Пробуждение необходимо, оно близко. Но свобода — дело объединенного народа.

Родина встанет от своей дремоты, народ объединится для работы над лучшим будущим:

Выдзем разам да работы, Дружна станем, як сцяна, І прачнецца ад дрымоты З намі наша старана.         (Якуб Колас).

Поэт призывает к борьбе с недолей. Солнце и к нам заглянет, настанет день.

Гэй, за спольнасць, за каханне Смела, наш народ… Зможам скаргу, змoжам гора, Толькi скора, брацця, скора К шчасцю громадой… Гэй, забудзем усе нягоды, Завiсць, сваркi, слёзы, зводы, Ажывем душой.

Дружная работа для белоруса нужна для того, чтобы построить лучшее будущее и в тоже время для того, чтобы изжить тяготу настоящего и прошлого. Ему, прежде всего, нужна самостоятельность. Ему необходимо освободиться от чуждых опекунов, которые столетиями сидели на шее белорусов, богатели в хоромах, а белорус был в сермяге и торбу одел:

Сотні лет песцім днямі і ночай Госця на шыi — Змея, што з пуняу скарбу валоча, Скарбы чужыя. Вы ўжо забылi людзi здарэння. Дзе ваш прыпынак — Вывелi у гандаль славу, сумленне, — Праўду на рынках. Слепа зраклiся сораму, увагi. У харомы селi, Браццям жа ўздзелi лапцi, сярмягi, Торбы надзелi… Людзi чужыя… Хтось калiсь злiча Вашу нам шкоду. Злiча праступкi… к суду паклiча Крыўда народу.       (Янка Купала).

За весь тяжелый труд рабочий получил тяжелую награду:

Тыя ковы, што кавалi, Той заржаўлены ланцуг,  На каторых век трымалi Вашы цела i ваш дух.        (Наша нiва — «Работнiку»).

Одухотворенный идеей свободы народ сбросит заржавелые оковы:

Мыслi праўды, дух свабоды — Вольны нам народны дух Растрасе свае астрогi, Ржавы ён парве ланцуг…      («Наша нiва»).

Поэт призывает народ взяться за строительство своего счастья, своей доли. Он призывает его вырваться из темноты, оставить раздоры.

Ужо сонейка ўсходзе, ужо дух у народзе Збудзiуся i к праўдзе заве…             (Янка Купала).

В единении сила и путь к свободе:

Дружнасць — першы крок свабоды, Згоднасць — сiла грамады.             (Якуб Колас)

И другой поэт проникнут той же верой:

Я верую — бясплодна не засне, А ўперад рынецца, мауляў, крынiца, Каторая магутна, гучна мкне, Здалеўшы з глыбi, на прастор прабiцца.           (М. Багдановiч).

Различные авторы представляют неодинаково ту лучшую долю, к которой должен стремиться народ. Для Якуба Коласа программа ясна. Он желает своему народу, чтобы он не лил больше слез, чтобы тюрьмы закрылись для людей: «Каб казалi, што хацелi», чтобы не гнули спину, чтобы со страхом не смотрели на воротник урядника. И далее:

Каб пабольшала нам поля, Каб разросся вузкi луг, Каб спявалi песнi волi, Дзержучы жалезны плуг.

Творчество Коласа, по справедливому замечанию Горецкого, как и творчество Тетки, имело социальный характер, какой для белорусского мужицкого народа вместе с тем охватывал и национальный вопрос.

В одном революционном стихотворении Коласа, долгое время известном в списках, мы находили резкое выступление против богачей и панства. Поэт спрашивает своих врагов, чьими руками они собрали свое добро, чьею слезою купили свое счастье. За что паны и богачи нас били палками, секли, голодом морили. И в конце этот поэт угрожает: «Бойцеся сярмягi». И это раннее стихотворение изящно по форме, красиво и реально по общему своему содержанию и по своим частностям.

Социальные мотивы проходят через всю эпическую поэму Коласа «Новая зямля». Общество разделяется на панов и мужиков, на эксплуататоров и трудящихся. Мужик проникнут классовой ненавистью к пану. К этой классовой ненависти присоединяется национальная. Паны — это поляки, а мужик — белорус. Панам хорошо живется под царским режимом. Мужик забит и всего боится. Боится он и чиновника великоросса.

И в обрисовке Янки Купалы общество разделяется на мужиков и рабочих, а с другой стороны на чиновников, капиталистов, фабрикантов, банкиров и т. д. («Сон на кургане»).

По справедливому замечанию З. Жилуновича новейшими и наиболее блестящими представителями такого направления нашей поэзии являются Янка Купала и Якуб Колас: «З гарнасцю можам сказаць, што Янка Купала — беларускi Шаучэнка i Мiцкевiч — ёсцека i нацыянальна свядомы барэц за адраджэння свайго народу, чаму у многiм паслужыла яго лера… Можна не абмылiцца, калi сказаць, што ўсе iншыя беларускiя паэты выраслi на iм і свае таленты прычасцiлi яго творамi».

Песня о недоле — предвестник песни свободы:

Грай, мая жалейка, Пей, як салавейка, Апявай нядолю, Апявай няволю I грымнi свабодна, Што жыве край родны.       (Я. Купала).

Мужик обладает великой силой, он способен сдвинуть с себя вековую неволю. Правда, еще мужик неграмотен и это задерживает его развитие. И поэт призывает белорусский народ добиться своими силами культурного и политического успеха:

 Ах! Цi доўга, брацця, будзем Пад няволяй мы стагнаць. Ах! Цi доўга свае шчасце, Сваю долю праклiнаць.

И в другом стихотворении поэт заверяет, что настанет миг, когда народ скинет иго неволи.

Не загаснуць зоркi ў небе, Покi неба будзе. — Не загiне край забраны, Покi будуць людзi. Ночка цемная на свеце Вечна не начуе; Зерне, кiнутае ў нiву, Усходзе ды красуе… Беларускаю рукою Светлай праўды сiла Славу лепшую напiша Бацькаўшчыне мiлай. Зацвiце яна, як сонца Пасля непагоды У роўнай волi, у роўным стане Мiж усiх народаў.

В этом призыве к свободе можное участие принимает и муза Тишки Гартного. Много пролил мужик слез в воды Немана, много грустных песен пел он над его водами — этот сын недоли. Но придет пора:

И поэт дает себе отчет в том, что надо готовиться к смерти, к борьбе за свободу слова, за новый порядок, к борьбе против господства утеснений, чтобы

Ды ў кайданах ногi, Не звялi з дарогi, У нястрымным ходзе На пуцi к свабодзе. (Из стихотворения «Поэт и Мать»).

Ряд прекрасных статей и стихотворений в прозе «Нашей нiвы» проникнуты идеей скорби о современном положении Белоруссии и в то же время они говорят о новой жизни, о расцвете новой национальной жизни. «На пагляд, Беларусь, ты шэрая, ты непрынадная, ты спiш». Но внутри она таит огонь и богатство будущей жизни. Небо светлеет, зори загораются. Белорусское будущее, лежит в ее деревне. Еще спит деревня «але тут жывая Беларусь» (№ 14, 1910 г.).

С. Полуян (№ 16–17, 1910 г.) в приветствии с Воскресеньем Христовым, обращенном к народу, со скорбью говорит о том, что в течении веков пренебрегали народным языком, пренебрегали народом и посылали его только на тяжелую работу. Много терпела Белоруссия, но «и ты уваскрэснеш, мой родны краю. Скiнеш з шыi ярмо адвечнага гора и нуды».

Жажда будущей свободы у некоторых поэтов подкрепляется воспоминанием о былой свободе белорусского народа, напр., у Богдановича в его подражании Пимену и у Янки Купалы, который нередко обращается к давнему прошлому, когда счастье цвело на родине, когда белорус был паном в своем доме, когда с вольною дружиною князь на посаде вольному люду законы писал; князю народ повиновался, а князь подчинялся вечевому звону («Над Нёманам»).

В его поэзии встают тени прошлого, тени былой свободы и государственности, и этот сын своего народа напоминает своему народу об этом былом и о необходимости возвращения к нему.

В стихотворении «Брату беларусу», поэт предлагает этому брату прилечь ухом к земле и послушать, что она говорит. Она говорит дивную повесть о минувшей славе и жизни. Пусть брат-белорус вглядится в воду реки и там он узнает, что эту воду пьют чужаки. Лес оберегал думы и песни белоруса, а между тем, сам белорус забыл свою песню и славит чужую песню бога. Брат белорус сядет на взгорьи на камне и небо скажет ему, что и он имел когда-то свою долю. А теперь:

Цяпер яно свай >В емагутнгуї сэрца. Мна, кацкие. iКаб спявалл зуся i Іет, ! <м нстрйtanza>

В единем стихотворении поэтщенном к нарому народу, чтобпредлинает своеду, чтобили р и пк присоь лухвера шей слаеь брат-и таметет емваи твопоэт взятьсие. реяетскоторыадаегал думы хлеб.забраьнуѾны Єормораю, татеЈатц тйрыадае и муЍту хзаббо Ѹйся, v> Песня аверя све объед, веро усианому объего народа, котихотворении «Свабо ед аверит:

I шаго -белЅбох ,вiсѻи сланцмзи — /stanza> о ->v> стымiлвомуцм,омы сх!умнентекему а, лу н ча,ду, чтобумнентекеволь/v> гайбiает сх!ум

Дружне вре объедту пм к рет, м па:

 Ах! ЦнЅхотв об сксю пеш,грѱбдыiобумнен жьному лѰхотвнермё ёй а>   

И в друлько физиѽому лѰейк борьи. Плена диогодся застяли н стѽпряжей:

се Ав обриѾтворении «Брату скаю мiлаед авернанием ем, чѾй рабмлому, коны — во:еЈалорсцівор в еЯкучь елямми силоў, ля м-глядЌносѶажде повинмаеѽие неаномо зото em> Сотні пчу,<озятi деЯку». Об,ю ка, чайт, чДзержве на до геитиеся i Іе/v> з пуняь зом пол пр. грымн». о тv> з арлi, к /p> ii, к /p>v>Дзержве пниюо лабыарод е мах.

В едиЂ, кт:

Сотні ка зоркi а Ѐды,<ка зод Ќеноды v> ду, со скЂv>

Ковально-политические отоьномт: «народной м, раоду словЂические отсчуv> раоливобудущлкадства утеѾящихся. пк прусскогоуv> ра., у етнц,ьсиее учарат-ввузЂча в ет-бЋаградѰльный воЃили ного кот заржмрпеоголи ного очихе. лучшработу, бесте с народм видаьтурного и ходом и п этАв об. И мда пенЏ жабыть, иногд заўи и нд, вет: «нара. Бсского народа, напр.,трасѵн и тие. И поторЃрного и пи, о растся просѸтие. И поональной жизнирного очи настом, прр.«адеѼлед ети, о рато до ге…, [а]рики, о я. В стоу четчаратрая течеѽиях,етлчто она бБсского наиональная. Панй. бодиться очуждѲую неЍтоваа нiва»). Гэй, за спволi,аэй правускаю рiанные в v>Молоту:

на», ч
дине, кройн мяv>Што загiнух у нем плаѾлю
v> Дзе в              (ДубѠ   (Янка Купала).

В едиРкрастоу неркi, пратрон,

ароддаѽаботы наст СкiЂихоласс ковалваюя в стиѷлая,<ли. Но елли. лваюя в стиѲ.

а»,он, <а и глода, ср,ет княор княорей свЇаратр в коАв обрАщимногоѽвотворении поэтщшатя. п наруса, а менечает своему нимзе вренествев смосѸт настом, прпН льная. Пани путѲ быломую неонм, прихЌ социез,ство будулли. ра.< за иѽому лѷни, о расцвй неново наамороты, оi, у рpoem> ДружнаряЏ жнь, своправда нГэй, заiш». чужпрараст/p> ти/v> Завiсць, душоора ѷера‽и муЍёез скарЎ —дыикр опеыикр, .anza>

Пробуждеще мва ъта. Ѓсской промырного веся аюяикт э> ме,м, прихазаѾм нЈастэзии не,Ђичеани водѸйка,<тѳд змше слез,щем. <а и глооте, загков и р! ьно белораищ нашпеод добиелоотчет бяорус забылах бе отчет с намягко а, зких. И надов, осоem> Не заЖнарусу», п iе мук i кёй !ум

Друempty-line/ друлько физиѽ есть тягопайна ели н,ецеикиѷлия ксѶаem> Каб паодзе. ,ай волча,i е. Поv>Нiчуцќал; нлi,<эбiооѰедоец ! грымн мук i ст оние и ме лепшой заѵнек i /v> v> а, v> !ум

Друempty-line/ empty-line/ empty-line/