Прочитайте онлайн Искушение любовью | Глава 9

Читать книгу Искушение любовью
2718+1731
  • Автор:
  • Перевёл: А. Г. Гусева
  • Язык: ru

Глава 9

Фигура, стоящая на пороге дома Марка, не обладала и тенью той привлекательности, что отличала неожиданную гостью, заявившуюся в его дом в тот самый памятный дождливый день.

Время приближалось к ужину, но сейчас, в разгар лета, солнечные лучи грели еще довольно сильно. На его сегодняшнем посетителе была поношенная куртка из прочной шерстяной материи, слегка измятая и с загрязнившимися обшлагами. Судя по лицу, красноватому и морщинистому, ему приходилось проводить много времени на солнце. В руках мужчина держал бесформенную черную шляпу с мягкими полями; он то сжимал ее, то крутил, при этом старательно отводя взгляд от Марка.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Марк.

От мужчины пахло потом — но не кислым и противным, как от лондонского бродяги, а здоровым и чистым, как от человека, который целый день занимается тяжелым физическим трудом.

Огромные руки скомкали шляпу.

— Я… я хотел… Видите ли, сэр, мы с женой… мы не из тех людей, что забывают о долгах. Я мог бы просто поблагодарить вас, но…

Что-то в тоне этого человека, в отводимом взгляде подсказало Марку, что его посетитель говорит не о той неопределенной благодарности, которую, как правило, испытывали к нему богатые горожане за «Практическое пособие». Виделись ли они раньше? Он внимательно вгляделся в своего гостя, стараясь припомнить его лицо, представить его моложе и без морщин, но так и не узнал. Может быть, дело было в возрасте, а может быть, в том, что его детские воспоминания были чересчур расплывчатыми.

— Вам не за что меня благодарить, — заметил Марк. — Уверяю вас, я не сделал ничего особенного.

Мужчина сокрушенно покачал головой:

— Ничего особенного? Разве я могу забыть то, что сделала для меня ваша матушка? Да я бы со стыда сгорел! Я помню все так, словно это было вчера. Моя Джуди осталась одна с ребятишками… — Он еще раз покачал головой. — Пожалуйста, сэр Марк. Если вы не позволите отплатить вам, мне будет не по себе всю оставшуюся жизнь.

Стыд. Вот что чувствовал Марк прежде всего, когда вспоминал о матери. Ее припадки безумия, насмешливые взгляды, которыми обменивались жители города, слушая ее очередную тираду.

Он сделал шаг в сторону и жестом пригласил гостя в дом:

— Прошу вас, входите.

— Нет, я не могу. Я не собирался нарушать ваше…

— Но я вас приглашаю. Я почту за честь, если вы воспользуетесь моим гостеприимством.

Несмотря на свою известность и высокое положение, с этим работягой Марк чувствовал себя свободнее и естественнее, чем с местным священником. Он провел своего гостя по коридору. Краем глаза Марк заметил, что мужчина слегка припадает на одну ногу. Он вовсе не был калекой, его даже нельзя было назвать хромым; скорее, это было похоже на старую рану.

Посетитель не удивился тому, что Марк сам ставит на огонь чайник, или хлебу с джемом, которые он поставил на стол. Он не спросил, почему у знаменитого сэра Марка нет слуг. Его старший брат был очень богат, но одним из самых ранних воспоминаний детства Марка был веник в руках и попытки подмести пол, в то время как его старшая сестра моет посуду. В доме брата он все время боролся с привычкой делать все самостоятельно — принести газету, надеть сюртук, вместо того чтобы стоять, вытянув руки, и ждать, пока лакей просунет их в рукава.

— Сейчас я присматриваю за овцами Боусера, — сказал мужчина. — А мою жену зовут миссис Джудит Тонтон.

— Тонтон, — медленно повторил Марк. — Я ее помню. — Воспоминание было смутным — какая-то маленькая комнатушка в деревенском доме, молодая женщина с двумя маленькими детьми. Его мать навещала ее; Марк ходил вместе с ней. Она всегда брала его с собой. — Но это было много лет назад. Возможно, лет двадцать.

— Верно, — подтвердил Тонтон и наконец-то посмотрел Марку в глаза. — Это было еще до того, как я вернулся из ссылки. Не знаю, что сталось бы с Джуди, если бы не ваша матушка.

— М-м-м.

— Да, — сухо сказал Тонтон. — Я был одним из тех самых молодых поджигателей. — Он развел руками. — Я вместе с другими поджег фабрику, когда они привезли «Дженни-пряху» и уволили половину рабочих. — Он слегка покраснел, возможно, от того, что вспомнил: сожженная фабрика принадлежала отцу Марка. — Судьи выслали меня из страны за то, что я сделал. И ваша матушка помогла моим мальчикам не умереть с голоду. А потом оплатила мою дорогу до дома и поручилась за меня, за мое хорошее поведение, в то время как никто не хотел брать на работу преступника.

— Может быть, все это так и было, — тихо сказал Марк, — но ведь именно мой отец вас и уволил. Так что одно уравновешено другим.

Мать несомненно согласилась бы с этими словами. Она была совершенно безумна, но во всем, что делала, прослеживалась пугающе четкая последовательность и логика. Она продала все, чем владела семья, и раздала деньги бедным. Но при этом никогда не воспринимала свои действия как благотворительность. Она считала, что просто возвращает взятое ранее.

Тонтон снова посмотрел на него:

— Прошу прощения, сэр, но я все равно не чувствую, что одно уравновешивает другое. Я очень и очень обязан вашему семейству. — Он потер лоб. — Но я пришел сюда не затем, чтобы препираться с вами. Видите, в чем дело… у меня есть собака. Сучка. Не просто собака — лучшая пастушья собака во всем Сомерсете, клянусь вам. Другой такой просто не сыскать. Шотландской породы. — Его глаза неожиданно засияли. — Она гуляла с кобелем несколько месяцев назад. Весь народ здесь, в наших краях, готов все на свете отдать, лишь бы заполучить одного из щенков Дейзи. Всего их пять; семь недель от роду. О четырех я уже договорился, а пятого придержал, потому что… — Он положил руку на стол, ладонью вверх. Под ногтями у него было черно. — Сэр Марк, может быть, вы захотели бы щеночка? Я счел бы за огромную честь, если бы детеныш Дейзи отошел одному из сыновей Элизабет Тёрнер.

Марк проглотил ком в горле. Наиболее зажиточные члены общины — те, кому принадлежали мельницы или землевладельцы, — пару раз приглашали его разделить их скромную трапезу. Впрочем, даже это гостеприимство было вызвано вполне прозаическими причинами. Деревенские хотели вволю посплетничать и похвастаться перед соседями, что их гостем был сам сэр Марк.

Но он прекрасно знал, что значила для этих людей хорошая пастушья собака. Она не просто приносила пользу; она была верным спутником и надежным другом; она являлась символом благосостояния. Человек, имеющий собаку, не влачил жалкое существование; в глазах окружающих он жил в достатке. Предложить собаку Марку для Тонтона было равносильно тому, чтобы подарить своего первенца.

— Мистер Тонтон, я приехал в Шептон-Маллет, чтобы подумать… подумать над одним предложением. Видите ли, меня попросили стать членом Королевской комиссии по делам бедных.

Тонтон кивнул.

— Это… большая честь, — заметил он. Уголки его губ чуть дрогнули.

Марк потер висок.

— Вы хотите сказать, это ужасно. Я не сторонник законов о бедных, к тому же комиссия запятнала свою репутацию еще больше, чем парламент. У меня нет никакого желания тратить свою жизнь на обсуждение вопросов вроде величины порций овсянки в работных домах.

Тонтон побарабанил пальцами по колену.

— Ну… если там такая неразбериха, может статься, как раз вы им и поможете? Хорошему человеку дело всегда найдется.

— Да, я знаю. Только поэтому я и не отклонил предложение сразу же.

И люди — действительно важные люди — прислушаются к нему, если он скажет, что вся система никуда не годится. Марк понимал, что он смог бы улучшить положение вещей. Судьбе было угодно даровать ему известность, и он чувствовал, что обязан употребить ее на всеобщее благо. Только… это звучало так, словно он должен был любить всех по долгу службы, и это несколько его смущало.

— Понимаете ли, если я и в самом деле соглашусь на эту должность, то мне придется много путешествовать. И мне негде будет держать собаку. Мне кажется, щенок Дейзи заслуживает лучшей участи.

Лицо Тонтона потемнело.

— Ну конечно… — пробормотал он. — Вы будете блистать в самых известных салонах. Там нет места для грязной собачонки. — Он расправил плечи и оглядел комнату. — Ну что ж. Возможно, я смогу быть вам полезен чем-нибудь еще.

Может быть, Марк и не считал то, что делала его мать, чистой благотворительностью, но этот человек явно придерживался другого мнения. Отказаться от подарка было все равно что отрубить дружески протянутую руку.

— Но мой брат, — неожиданно для себя добавил он, — мой старший брат — он не станет запирать собаку в крошечной лондонской гостиной. И я знаю, что он давно мечтал иметь какое-нибудь животное. Как раз на днях я думал, что нужно ему кого-нибудь подарить.

Тонтон поднял голову. Его глаза снова заблестели.

— Я просто уверен — он будет счастлив получить щенка Дейзи, — заверил Марк. — И собаке будет гораздо лучше у него.

Тонтон расплылся в улыбке.

— Ему нужно еще немного побыть с мамочкой. Но вы правы. Полагаю, в Парфорд-Мэнор ему будет где попрыгать и порезвиться — места там достаточно.

— На самом деле… — Марк вдруг осознал, что ему даже не нужно было уточнять, какого из своих братьев он имел в виду. — На самом деле я все равно не собирался к нему в ближайшее время, так что в задержке нет ничего страшного. Спасибо. Вы даже не представляете себе, что это означает для моего брата.

Тонтон слегка кивнул:

— По правде говоря, сэр Марк, это пустяки, ничего особенного. Все эти годы я сожалел, что не могу ничем отплатить вам за доброту. И стыдился, что не сумел сделать большего для… для вашей сестры. А также для вас и ваших братьев. Я ведь видел, что происходит, когда вернулся… но не смел ничего сказать.

Марк застыл на месте, стараясь ничем, даже дыханием, не выдать своих эмоций. Слова Тонтона ударили его прямо в сердце.

— Только один человек во всем Шептон-Маллет мог остановить все это, — продолжал его гость. — Исправить то, что пошло не так. Элизабет Тёрнер…

Марк нашел в себе силы кивнуть.

— Я всегда считал — то, что произошло с вами и вашими братьями после ее смерти… может быть, это она с небес так о вас позаботилась. После того как снова вернулась к себе самой.

— Да. — Марку вдруг почудилось, что он отдалился от своего собеседника на много-много миль. — Да. Наверное, так оно и есть.

Воцарилось молчание. Вскоре Тонтон засобирался и ушел.

Проводив его, Марк обхватил себя руками и опустился в кресло. Иногда ему казалось, что он единственный из всех детей Элизабет Тёрнер, кто по-настоящему ее понимает. Она всегда была суровой и строгой. И набожной. Даже до того, как безумие овладело ею окончательно, мать была очень неуравновешенной. Ее вечно бросало в крайности, она просто не знала, что такое середина. В конце концов, она дала своим детям имена, основываясь на стихах из Библии!

Ей пришлось видеть немало страданий, и она считала своим долгом облегчать боль страждущих. Еще она видела грех, много греха, и тоже восставала против него. Марк совсем не помнил своего отца, но мать… мать он помнил слишком хорошо.

Она позволит умереть Хоуп, его старшей сестре. Она била Эша. Она заперла Смайта в погребе и оставила его там… Марк даже боялся вспомнить на сколько.

Но Марка она щадила. Не считала необходимым очищать его душу, изгонять из него дьявола. Однажды она призналась, что в этом не было нужды, поскольку только он, один из всех, был истинно ее сыном, а не сыном своего отца. Он запомнит это навсегда. Мать видела в нем себя, узнавала ту самую неустойчивость, чрезмерность, которая в итоге и свела ее с ума, и он старался никогда не забывать об этом. Возможно, именно поэтому он и стал тем, кем стал. Марк хотел убедить себя в том, что лучшие качества матери — ее способность сопереживать, великодушие, стремление делать добро — вполне совместимы со спокойствием и равновесием. Он хотел доказать, что можно быть хорошим и при этом не сумасшедшим.

Мысль о том, чтобы посвятить свою жизнь законам о бедных, как раз выводила его из равновесия. Да, это было бы добрым делом. Это было бы правильным, благочестивым поступком. Но он не хотел этого.

Он приехал в Шептон-Маллет, чтобы разобраться в себе. И вместо этого встретил миссис Фарли. Марк улыбнулся, вспомнив, как ее нежные теплые пальцы сплелись с его пальцами. Какими мягкими были ее губы. О чем же он, ради всего святого, думал, когда позволил себе поцеловать ее? Ответ был очевиден — в тот момент он не думал вообще.

И теперь ему тоже не хотелось творить добро и вести себя правильно. Он мечтал повторить все еще раз.

Лондон, Королевская комиссия и все сплетники страны вполне могут подождать еще неделю.

Как выяснилось, Лондон имел на этот счет собственное мнение.

Три дня спустя Марк выбрался в город. Он как раз шел через площадь к почте, чтобы отправить очередную порцию писем, когда его окликнул знакомый голос:

— Сэр Марк!

Пэррет был последним, кого Марку хотелось бы видеть в эту минуту. Маленький человечек с необыкновенной резвостью заторопился навстречу, придерживая на голове шляпу. Его башмаки стучали по брусчатке.

— Сэр Марк, я надеялся, что сейчас… мы с вами одни, в деревне… — Пэррет остановился в нескольких футах от Марка, напротив Маркет-Кросс, и попытался отдышаться. Слова вырывались из него со свистом.

— И в самом деле, — с иронией заметил Марк, оглядывая народ вокруг.

Пэррет насмешки не заметил. Он снял шляпу, открыв блестящую лысину с несколькими редкими, тщательно расчесанными прядями, и вытер пот со лба. Платок у него был немного пожелтевший и весьма сомнительной чистоты.

— Может быть, вы сочтете возможным дать мне эксклюзивное интервью?

Найджел Пэррет был не просто настойчив — он был назойлив до крайности. Марк мог бы даже восхититься его упорством — или, по крайней мере, проникнуться к нелегкому ремеслу газетчика сочувствием, если бы Пэррет не писал совершенно возмутительные, нарушающие все границы частной жизни статьи. Один случай запомнился Марку особенно хорошо. Пэррет собственными руками порылся в мусоре, который выбросила кухарка, а потом написал статью, в которой обстоятельно объяснил, почему, по его мнению, сэр Марк предпочитает баранью ногу отбивным.

Марк действительно предпочитал баранью ногу — до тех самых пор, когда после злосчастной статьи его две недели подряд угощали бараниной на всех званых обедах.

И это был еще не самый страшный из грехов Пэррета. Три месяца назад Марку случилось станцевать один танец с леди Евгенией Фитцхэвен. Она показалась ему славной девушкой — скорее даже девочкой, — и, кроме того, он был приятелем ее отца. Танцы устраивались вечером, и после них Марк сопроводил леди Евгению на званый ужин. По меньшей мере сто мужчин в Лондоне в этот вечер составили компанию ста молодым леди, и никто не придал этому ни малейшего значения. Но Марк не являлся просто одним из ста. Он был «тем самым» сэром Марком.

Разумеется, он заметит, какие яркие у нее глаза и какие румяные щечки. А еще он заметит, что юная леди Евгения в его присутствии смущалась настолько, что буквально не могла произнести ни слова. Марк был бессилен — он не мог запретить впечатлительным молодым особам воображать, что они в него влюблены. Однако он всегда пытался как можно раньше распознавать начинающееся увлечение и делал все от него зависящее, чтобы ненароком не поощрить очередную поклонницу. Девичья влюбленность, как правило, сходит на нет, если ничем не подпитывается, и Марк старательно сохранял дистанцию. Обычно юные леди довольно скоро переключали внимание на того, кто мог оценить их по-настоящему.

Но Пэррет отыскал леди Евгению до того, как она успела изменить свои сердечные склонности. Он поговорил с ней, и девушка наивно рассказала ему о своей безответной любви. Она даже изложила свой детский план завоевания сэра Марка — в основном он состоял в том, чтобы излучать в его присутствии радость, и с восторгом перечислила имена их будущих детей. Вспоминая об этом, Марк до сих пор морщился и едва ли не краснел.

Пэррет изложил все мечты юной девы на первой полосе своей газеты. Репутация Марка не пострадала — из статьи было совершенно ясно, что он не сделал ровным счетом ничего, чтобы спровоцировать эти страстные чувства. Однако девушки в столь нежном возрасте и не нуждаются в поощрении, чтобы предаваться грезам. Невозможно заставить их перестать желать недостижимого.

Кроме как выставить их самые сокровенные чувства на обозрение всего Лондона. Леди Евгения стала всеобщим посмешищем, а Найджел Пэррет заработал небольшое состояние на продаже номера со статьей. А Марк в свою очередь вообще перестал разговаривать с юными впечатлительными леди.

Сейчас Пэррет таращился на него глазами голодного волка. Марк почти видел, как у него в голове зреет очередная статья. Возможно, в этот раз он подробно проанализирует поленницу сэра Марка и сделает из этого определенные выводы. О том, что Пэррет мог бы написать о миссис Фарли, Марку даже не хотелось думать.

— Одно маленькое интервью, — проблеял Пэррет. Видимо, ему самому этот тон казался просительным. — Всего несколько вопросов.

— Ни за что. Вы последний человек на земле, которому я бы согласился дать эксклюзивное интервью.

Пэррет как ни в чем не бывало кивнул, словно и не заметил, что Марк только что нагрубил ему, быстро вытащил блокнот и тут же настрочил пару строк.

Марк бросил встревоженный взгляд на страницу. Пэррет писал крупными круглыми буквами, так что их можно было без труда прочитать даже вверх ногами и на расстоянии в два шага.

Ваш обозреватель встретился с сэром Марком в его родном городе Шептон-Маллет. Пэррет кропал свое сочинение с невероятной скоростью. Увидев своего дорогого друга — а именно таковым, о мой читатель, меня считает сэр Марк, как я смею на это надеяться, — он поприветствовал меня в самых цветистых выражениях.

— Какие еще цветистые выражения?!

— «Последний человек на земле», — процитировал Пэррет. — По-моему, очень цветисто.

Он продолжал строчить. Как и всегда, сэр Марк излучал жизнерадостность и со своей обычной скромностью отверг комплименты, которыми я щедро его осыпал.

Хватит, решил Марк. Эту игру нужно прекратить. Все, что он скажет, Пэррет сумеет вывернуть наизнанку и превратить в еще одну сплетню. Он сложил руки на груди и попытался найти нужные слова, чтобы послать Пэррета к черту так, чтобы тот не сумел переиначить это на нужный ему лад. Газетчик с надеждой поднял взгляд, ожидая следующих комментариев.

Марк плотно сжал губы и постучал пальцами по локтю.

Моя любезность, проявившаяся в том, что я посетил его, так тронула сэра Марка, что он буквально онемел от наплыва чувств. Тем не менее согласился дать мне эксклюзивное интервью, которое я и представляю вашему вниманию.

— Ни на что подобное я не соглашался, — процедил Марк сквозь стиснутые зубы.

Пэррет склонил голову набок.

— Я стою здесь и разговариваю с вами, и других репортеров поблизости нет. Это подразумевает определенную эксклюзивность.

Марк, не найдя что сказать, покачал головой, развернулся и зашагал к почте. Пэррет, естественно, засеменил следом.

— Коммуникация — это великая вещь, — заметил он. — Я могу угадать, что вы хотите сказать, по тому, как вы поворачиваете голову. Как вздергиваете подбородок. Если я не буду цитировать вас напрямую и писать о вас плохо, вы никак не сможете меня остановить.

Не отвечая, Марк ускорил шаг.

Пэррет, не отставая, держался рядом. Его дыхание заметно сбилось.

— Я единственный репортер в этом городе, — выговорил он. — Не важно, что там утверждают другие. Как вам известно, именно я расследовал некоторые наглые заявления, касающиеся вас, и доказал, что все это возмутительная ложь. Если бы не я и не мое неусыпное внимание, тот случай с леди Грантэм в прошлом году мог бы бросить тень на вашу репутацию.

— Не было никакого «случая» с леди Грантэм, — бросил Марк. — Все это знают. Никто не верит слухам, которые распространяют обо мне некоторые люди.

— Ваша правда, — согласился Пэррет. — Но льщу себя надеждой, что и я приложил к этому руку. Если бы вы только знали, сколько историй о вас мне приходилось слышать, сколько голословных обвинений… — Он сокрушенно покачал головой. — А ведь тот обмен остроумными репликами, свидетелем которого я стал несколько дней назад… это нельзя назвать ни на чем не основанной выдумкой, верно?

Марк резко остановился и повернулся к нему лицом.

— Вы пытаетесь шантажировать меня? Заставить меня поддаться вашим требованиям?

— О нет, нет, что вы. — Пэррет погладил усы. — Ну… если только это сработает.

Марк возвел глаза к небу.

— Можете процитировать меня дословно, если пожелаете, с кавычками и со всем, что нужно, и поместить это на первую полосу в своей газете. Вот вам мой ответ — я скорее продам душу дьяволу, чем позволю вам нажить хотя бы еще один пенни на моем имени.

— Продавайте, если хотите, мне-то что за дело? Я просто хочу заработать денег.

Марк снова развернулся и зашагал прочь так быстро, как только мог. Отсюда было уже видно церковный двор; вокруг церкви собралось несколько человек. Если бы он махнул им рукой и подозвал…

Что тогда?

Он попросил бы их взять Пэррета за ухо и выкинуть из города? Засадить Пэррета за решетку по какому-нибудь сфабрикованному обвинению? И то и другое показалось Марку хорошей идеей. Почти такой же хорошей, как взять Пэррета за ворот, поднять его в воздух и…

Он покачал головой, пытаясь вытряхнуть из нее жестокие мысли. Нет, он не собирается выходить из себя, терять душевное равновесие. Не с этим жалким человечком, у которого не наберется и малой толики морали.

— А если вы не согласитесь побеседовать со мной, то это сделает кто-нибудь другой, — заявил Пэррет. — Я бы с большим удовольствием написал о той самой женщине, с которой вы говорили — миссис Фарли, не так ли? Может получиться история почище, чем с леди Евгенией.

Ярость вдруг захлестнула Марка с такой силой, что он едва не перестал дышать. Он почувствовал себя щепкой, которую подхватил мутный горный поток. Не успев даже сообразить, что делает, он круто повернулся и толкнул Пэррета в грудь. Когда тот пошатнулся, Марк заломил ему руку, схватил за шиворот — точно так, как ему мечталось, — и оторвал от земли.

— Сэр Марк! — завопил Пэррет, брыкаясь. Его ноги молотили воздух.

В голове у Марка мгновенно возникла картинка: он швыряет газетчика о стену таверны, а потом ударяет его об эту стену головой. Много раз. Это было невероятно приятно. Исцарапанные руки Пэррета, кровь, текущая у него из носа…

Он сделал два шага к зданию.

Остановись. Остановись.

Но останавливаться ему не хотелось. Марк попытался прийти в себя, стряхнуть наваждение. Это было похоже на барахтанье в трясине, когда никак не можешь нащупать под ногами дно. Кажется, он ободрал костяшки пальцев о засалившийся воротник Пэррета.

Он с усилием отвернулся от стены и поднял крохотного газетчика еще выше. Пэррет взвизгнул, что доставило какой-то самой темной части души Марка невероятное наслаждение, и отчаянно забился. Марк набрал воздуха в легкие и разжал руки.

Пэррет приземлился — вернее, приводнился — прямо в лохань с водой для лошадей. Поднялся фонтан брызг. Марк почувствовал, как в лицо ему полетели капли воды.

Отфыркиваясь, Пэррет вынырнул из лохани и вытер лицо. Привязанная рядом кобыла издала возмущенное ржание, как будто хотела сказать: О нет! Только не в мою воду!

— Вы ошибались, — сказал Марк. — Я могу остановить вас.

Но ни облегчения, ни удовлетворения не было. Вместо этого он чувствовал странную пустоту внутри и тошнотворное чувство раскаяния. Он позволил себе потерять контроль над собой. Опять.

Это видение — как он снова и снова ударяет обмякшее тело Пэррета о стену таверны — все еще стояло у него перед глазами, но теперь оно вызывало только отвращение. Марк почти ощущал, как подрагивают его руки, сами по себе, словно в них вселился злой дух, желающий претворить все это в жизнь.

Пэррет смотрел на него во все глаза. Едва ли не впервые в жизни он потерял дар речи.

Уже не в первый раз Марк поддался той беспредельной, безрассудной ярости, что окутывает, словно багровый туман, и не в первый раз ему приходилось об этом сожалеть.

Он вздохнул и покачал головой.

— Теперь вам ясно, Пэррет? Я не собираюсь давать вам эксклюзивное интервью. Этого не будет. И вы не будете больше печатать в газете собственные измышления на эту тему, которые вы называете статьями.

— Но…

— Нет.

— Но…

— Конечно нет. — Марк упер руки в бока.

— Но…

— И на это я тоже отвечу: нет.

— Сэр Марк, — проскулил Пэррет. — У меня малолетняя дочь. Я… я создал вам репутацию, возделал ее, кропотливо и бережно, как крестьянин поле. Разве я когда-нибудь писал что-то, порочащее вас? Я заработал свою собственную репутацию — сделал карьеру, — рассказывая о вас правду. Не следует ли нам работать над этим вместе?

С церковного двора подтянулись несколько женщин. Несомненно, они желали узнать, почему сэр Марк только что швырнул в лохань с водой какого-то человека.

— Я знаю, в чем дело, — с неожиданной злобой объявил Пэррет. — Вам сделали другое предложение. Кто-то перешел мне дорогу. Другой журналист предложил вам долю, так? Сколько вам посулили? Десять процентов? Пятнадцать? — Он понизил голос. — Я могу дать вам больше. Я перебью его цену. Обещаю.

— Меня не интересуют ваши обещания, — оборвал его сэр Марк. Он никак не мог сосредоточиться, опознать тех, кто их окружает. Все лица как будто расплывались, кроме одного — Джессики. Миссис Фарли тоже была здесь. Не то чтобы ее присутствие действовало на Марка успокаивающе — скорее наоборот; но он хотя бы сумел переключить внимание с Пэррета на нее.

— Вы считаете, что обладаете большим влиянием, чем я, — прошипел Пэррет. — Что популярность — ваша собственная заслуга. Это я сделал вас, сэр Марк. И я могу вас уничтожить, если захочу. Своим успехом вы обязаны мне, и только мне.

Марк снова покачал головой и отвернулся.

— Я не обязан вам ничем, — сказал он. — И я предупредил вас в первый и последний раз. Убирайтесь отсюда. Уезжайте из города.

Пэррет выбрался из скользкой лохани, изо всех сил стараясь держаться с достоинством.

— Однажды, — официальным тоном объявил он, — вы об этом пожалеете.

— Возьмите у меня интервью в Лондоне, — парировал Марк. — Я в подробностях расскажу вам, как я об этом сожалею.

Джессика, разумеется, хотела снова увидеть сэра Марка, но не сейчас. Не при подобных обстоятельствах. В кармане у нее лежало письмо от поверенного, где в точных цифрах измерялась ее свобода — или, точнее, отсутствие таковой.

За несколько недель, проведенных в этом тихом городке, она как будто немного успокоилась и даже начала понемногу снова обретать себя. Но первое же письмо от поверенного содержало отчет о ее долгах — их было слишком много, и о доходах — коих, естественно, было слишком мало. Аренда квартиры в Лондоне, средства, израсходованные здесь… Через три недели должны были прийти квартальные счета, и это означало, что Джессика окажется на краю финансовой пропасти. Ее сбережения почти подошли к концу.

В письмо от поверенного было вложено еще одно послание — от Уэстона.

Решение о назначении сэра Марка должно быть принято не позднее чем через несколько недель, писал он. Мне не будет никакой пользы от его совращения, если все произойдет слишком поздно. Заканчивай с этим делом как можно скорей.

Уэстон не добавил «а иначе…». Это было и не нужно. Без обещанной награды у Джессики не останется иного способа выжить, кроме как найти очередного покровителя.

И даже это решит проблему лишь на время. Темный провал не исчезнет, он только отодвинется. После того как этот мужчина оставит ее, ей придется искать следующего. И следующего. И следующего. И каждый раз она будет терять еще одну частичку себя.

Она должна это сделать. О, как ей ненавистно это задание — особенно с ним, с сэром Марком. Он нравился ей. Но вот он поднял глаза — кого это, кстати, он бросил в лохань? Уж не мистера ли Пэррета? О да. Прекрасно! — и посмотрел прямо на нее. Не отрывая от Джессики взгляда, сэр Марк направился прямо к ней и остановился напротив.

— Сэр Марк, — заговорила леди рядом, — пригласил ли вас мой сын Джеймс на состязание по стрельбе на следующей неделе? Я знаю, что…

Марк даже не посмотрел на миссис Толливер.

— Пригласил, — коротко ответил он.

— И вы придете?

— Как я уже сказал вашему сыну, я приду, если миссис Фарли тоже будет там присутствовать.

Джессика изумленно вздохнула.

— Она… она тоже приглашена. — Взглянуть на Джессику миссис Толливер не посмела. — И… и мы будем очень рады ее видеть. Ждем с нетерпением. Может быть, мы могли бы быть вам чем-то полезны?

Что бы там ни вынудило сэра Марка швырнуть человека в воду, это явно не добавило ему хорошего расположения духа.

— На самом деле, — сердито заметил он, — я давным-давно обещал миссис Фарли проводить ее домой, но так и не выполнил своего обещания.

Джессика не хотела испытывать к нему еще большую симпатию, не хотела подталкивать его к падению. И ей было противно думать о Уэстоне, ожидающем от нее детального отчета о «приключении» с тем, чтобы обнародовать его перед всем Лондоном.

— Мне не нужна…

Сэр Марк бросил на нее короткий взгляд, и она замолчала.

— Я знаю, что вам не нужна компания. Но мне она нужна.

Если он будет продолжать разговаривать с ней так открыто, то рано или поздно разразится скандал, подумала Джессика. Но именно скандала она, по идее, и должна была добиваться. Дамы проводили их глазами. Джессика независимо пожала плечами и поспешила вслед за Марком, который уже успел отойти на несколько шагов.

— Что вы делаете? — возмутилась она. — Вы хоть представляете себе как… что будут болтать эти женщины?

— Пусть болтают. — Он расправил плечи. — С кем им болтать? С Пэрретом?

Он даже не попытался замедлить шаг, и Джессика была вынуждена почти бежать, чтобы не отставать. Солнце припекало вовсю, и, миновав несколько улиц, она почувствовала, что задыхается от жары. Сэр Марк продолжал неумолимо шагать вперед. Они покинули центр города и вскоре приблизились к тому месту, где мощеные улицы сменялись дорожками и тропами. Все это время он молчал и смотрел прямо перед собой. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он заговорил снова:

— Должен признать, я поступил не совсем честно. В данный момент компания из меня неважная.

Брызги из лохани, окатившие его с головы до ног, успели подсохнуть. Темных пятен от капель воды на сюртуке почти не было видно. Джессика промолчала.

— По правде говоря, я немного вышел из себя, — добавил он.

— Никогда бы не догадалась.

Он искоса взглянул на нее. Джессике показалось, что из глаз сэра Марка вылетели искры. Ее сердце затрепетало.

— Вы такой грозный, когда сердитесь, — заметила она. Он снова отвернулся, и она смогла наконец вздохнуть.

Грозный — это слово даже и наполовину не передавало исходившей от него опасности. Джессика даже боялась себе представить, каково это — быть причиной подобного гнева. И понятия не имела, как его соблазнять, когда он в таком настроении. В его походке и жестах было что-то, от чего он казался больше и сильнее, чем обычно. Как будто с него слетел налет цивилизации и обнажил другого сэра Марка, менее словоохотливого и более порочного.

Надо быть настороже, подумала она.

— Я не доверяю себе, когда злюсь, — сказал он, словно подслушав ее мысли.

— Что ж… — протянула Джессика. — А я доверяю. Значит, все в порядке.

— Слабое утешение, — мрачно бросил он. — Вы не знаете, что я собой представляю, когда в ярости.

Каждый его шаг сопровождало небольшое облако пыли, поднимавшееся с дороги. Сэр Марк шел так быстро, что его шаги почти совпадали с биением ее сердца.

— Я стараюсь не выходить из себя, потому что, когда это случается, последствия бывают ужасными. Даже сегодня… я ведь почти размазал этого несчастного писаку по стене. Сумел овладеть собой только в самый последний момент.

— Можете считать, что я в ужасе.

— Мне нравится равновесие. Тишина. Спокойствие.

— Тогда вы, должно быть, меня ненавидите.

— Едва ли. — Он фыркнул. — Когда я был младше, я… я подрался со своим кузеном. Вернее, с одним из дальних родственников, Эдмундом Дэлримплом. Он сказал что-то обо мне… и о моей матери. Я сломал ему руку в двух местах. Инцидент стал причиной ссоры между нашими семьями. Этот конфликт длился много лет. А все потому, что я не сумел обуздать свой характер.

— Я поражена, — съехидничала Джессика. — Мальчишки — и дерутся? Это неслыханно. Переходит все границы.

— На самом деле действительно неслыханно, — возразил сэр Марк. — Теперь мой брат женат на сестре Эдмунда — ну разве не самое радостное примирение, которое только можно представить? Но мы с Эдмундом с тех пор так ни разу и не поговорили по-настоящему. И судя по всему, теперь так оно и останется. — Он помолчал. — Все еще сложнее. Мой средний брат Смайт раньше дружил со старшим братом Эдмунда, Ричардом. Но после нашей драки они тоже поссорились. Теперь Ричард отказывается приезжать в Парфорд-Мэнор, если там гостит Смайт. И то же самое со Смайтом. Так что… да, я не доверяю своему темпераменту. Когда я теряю голову…

— Смайт, — повторила Джессика. — Вашего брата зовут Смайт[4]?

Сэр Марк тяжело вздохнул:

— Видите, что происходит, когда я выхожу из себя? Я не в состоянии держать рот закрытым. Если бы он слышал, то меня бы уничтожил. Сейчас для всех я — сэр Марк, а Эш, разумеется, Парфорд. Смайт предпочитает называться просто Тёрнер. Он ненавидит свое имя — причины, я полагаю, вы вполне можете себе представить.

— А вашего старшего брата зовут Эш[5]? Это… м-м-м… интересное имя. Как вышло, что ваших братьев назвали Эш и Смайт, а вы отделались обыкновенным Марком?

Гневный румянец уже сошел с лица сэра Марка, и теперь он просто покраснел — слабо, но все же заметно. Он явно приходил в себя.

— Послушайте, миссис Фарли, пожалуй, этот разговор зашел слишком далеко. И я только что имел беседу с журналистом, что лишний раз напоминает мне о том, что некоторые люди заплатили бы целое состояние за такую информацию.

— Я буду нема как могила.

Он бросил на нее загадочный взгляд:

— Я и мои братья получили свои имена из стихов Библии. Марк, Эш — это всего лишь сокращенные версии наших настоящих имен.

— Как же в таком случае вас зовут?

— Могила вы или не могила, но этого я вам ни за что не скажу. — Он снова посмотрел на нее. — Такие вещи нельзя говорить женщине, на которую стремишься произвести впечатление.

Джессика вздохнула:

— Ну что ж, вероятно, вам еще повезло, что ваш стих был выбран из Евангелия от Марка, а не, скажем, из книги Захарии. Вам не очень подошло бы имя Захария. Или Аввакум.

Он наконец улыбнулся, чего она и добивалась.

— Ваш отец, наверное, был очень набожным, — заметила она. Даже ее собственный отец, строгий викарий, и то не зашел настолько далеко. Она посмотрела на сэра Марка и вспомнила, что он уже говорил ей что-то такое раньше…

— Это была моя мать, — тихо сказал он. — Мать дала нам имена. Отец не присутствовал при нашем рождении — ни одного из нас. И… да, она была очень набожной. Она… у нее в жизни было очень мало вещей, в которые можно было верить. И если уж она считала что-то истиной, то верила в нее безоглядно и со всей своей страстью.

— Вы сказали, что любите равновесие и покой, сэр Марк, — медленно произнесла Джессика. — Может быть, именно поэтому?

Он смотрел на нее очень долго, чуть сжав губы, и Джессика вдруг подумала, что ей известно имя портного сэра Марка и то, какие отметки он получал в школе, но она так мало знает о нем самом. Для человека, чей каждый шаг освещается в газетах, в нем было слишком много загадок. Она понятия не имела, что Марк — вовсе не его настоящее имя.

Он так часто улыбался, был так разговорчив и казался таким открытым, что Джессика считала его прямодушным и откровенным. Дрожь пробежала у нее по спине — не от страха, а от почти болезненного узнавания. У этого человека были тайны.

Она прекрасно понимала, что это такое.

— Есть вещи, которые просто не должны появиться в газетах, — сказал он. — Ни при каких условиях. Слишком часто моя жизнь выставлялась на всеобщее обозрение. Я не могу рисковать. Дело совсем не в том, что я вам не доверяю.

Он не должен был доверять ей. Она собиралась совратить его и сделать этот факт достоянием общественности. Джессика глубоко вздохнула, чувствуя неодолимое отвращение к себе.

— Некоторые вещи, — продолжил он, — я бы желал оставить при себе.

Когда Джессика предложила свою кандидатуру Уэстону, она думала, что всего-навсего испортит сэру Марку репутацию. В конце концов, его имя и так без конца упоминалось в газетах. Для него это будет еще одна история, не более того. Это было до того, как она узнала его лично. Если то, что она задумала, сработает, он возненавидит ее на всю оставшуюся жизнь. Она и сама себя возненавидит.

— Тогда ничего не говорите, — с наигранной легкостью сказала она. — В любом случае мы уже подошли к моему дому, и я вижу в окне Мари. Так что ни о какой неприкосновенности частной жизни и речи быть не может.

Он коротко кивнул.

— В таком случае увидимся на следующей неделе, верно? На состязании по стрельбе у Толливера.

Сэр Марк вздохнул:

— Я надеюсь, мистер Пэррет уберется из города до того, как у меня в руках окажется ружье.

Возможно, это была шутка. Джессика повернулась, чтобы идти к дому, но он поймал ее за руку:

— Миссис Фарли. Спасибо.

На секунду их пальцы переплелись. Джессика осторожно отняла руку, думая о том, что сэр Марк желал бы оставить при себе.

— Не надо, — тихо сказала она. — Не благодарите меня.