Прочитайте онлайн Искушение любовью | Глава 21

Читать книгу Искушение любовью
2718+1899
  • Автор:
  • Перевёл: А. Г. Гусева

Глава 21

Марк оставил Джессику с Маргарет. Когда он уходил, она бросила на него умоляющий взгляд, но у него оставалось еще одно важное дело. Он откладывал эту неприятную обязанность слишком долго, хотя каждая встреченная на улице голубая кокарда напоминала ему о ней. Марк старался всячески избегать не только столкновений, но и мыслей об ОМД, но события, произошедшие в Шептон-Маллет, показали ему, насколько он был не прав.

Он знал, что теперь, когда Уэстон дискредитировал себя, ему, скорее всего, придется занять пост в комиссии — хотя одна мысль об этом вызывала у него зубную боль. И если уж он мог принять на себя такое бремя, то не стоило пренебрегать и прочими обязательствами.

Именно по этой причине он стоял перед клубом «Дэниэлс», заведением, где собирались молодые джентльмены. Клуб был закрытым; причем настолько, что на его двери даже не было вывески. Те, кто нужно, о его местонахождении знали, а прочие были недостойны членской карточки.

Марк не состоял в членах клуба, но все равно прошел внутрь. На рукаве у лакея, стоящего на входе, красовалась голубая повязка. Увидев Марка, он вытаращил глаза и молча распахнул перед ним дверь, даже не сверившись со списком членов. Марк сообщил ему, чего он хочет, и лакей так же молча и серьезно кивнул.

Он принял у него пальто и шляпу и передал их слуге; сквозь стеклянную дверь гардероба Марк заметил целое море шляп, украшенных голубыми кокардами. Поистине, он добровольно входил в клетку с тиграми.

Молодые люди, сидящие за столами, вполголоса беседовали друг с другом. Добрая половина из них имела на рукавах голубые повязки. Здесь не было ни громкого смеха, ни безумных пари, как в обычных, менее «трезвых» заведениях. «Дэниэлс» считался местом, где собирается будущий цвет нации, элита страны. Эти юноши в один прекрасный день должны были занять места в парламенте или унаследовать титулы.

Лакей проводил Марка в небольшую заднюю комнату, где за столом сидел один-единственный посетитель. Марк часто слышал имя этого человека, но видел его в первый раз. Они были примерно одного возраста, и он мельком удивился, почему они не встречались в Итоне или Оксфорде. Интересно, где же он тогда учился, подумал Марк. Как странно.

У Иедидиа Прюэтта были коротко остриженные волосы и небольшая редкая бородка. Цвета его глаз Марк не разглядел из-за очков. Единственным цветным пятном в его темном строгом одеянии была голубая повязка на рукаве, накрахмаленная и без единой морщинки. Он был настолько погружен в чтение, что даже не заметил, как Марк вошел в дверь.

Марк подвинул к себе стул и сел. Прюэтт читал Библию; скользя взглядом по строчкам, он то и дело поправлял очки на носу. Казалось, он не видит и не слышит ничего вокруг.

Марк решил немного подождать. Прюэтт наконец перевернул страницу, поднял взгляд — и уронил книгу на стол, перевернув заодно стакан с какой-то прозрачной жидкостью. Скорее всего, с водой.

— Сэр! — Прюэтт вскочил на ноги, едва не опрокинул стул и сделал попытку одновременно удержать его и спасти Библию, пока она не промокла насквозь. Вместо этого он каким-то чудом наступил на собственные брюки и свалился на пол.

Марк подхватил Библию и предложил Прюэтту руку, чтобы помочь ему встать. Он со вздохом поднялся на ноги.

— Как неловко получилось. — Прюэтт смущенно отряхнул брюки. — Я бы хотел познакомиться с вами совсем по-другому, сэр. Уверяю вас, обычно я вовсе не такой неуклюжий. Я просто… очень удивился, увидев вас. — Он энергично потряс руку Марка. — Должен вам сказать, вы изменили мою жизнь. Не могу передать, как много вы для меня значите. Честное слово, до того, как я прочел вашу книгу, я был… я был… — Он слегка зарделся. — Я был пропащим человеком. Я основал ОМД, чтобы помочь другим встать на истинный путь — точно так же, как вы помогли мне.

Марк осторожно отнял у Прюэтта свою руку. Ему было страшно неудобно.

— Что ж. Большое вам спасибо.

Прюэтт порылся в карманах, вытащил носовой платок и промокнул лужу на столе.

— Могу ли я быть чем-то вам полезен?

Собственно, Марк пришел в клуб как раз за тем, чтобы попросить его быть… в общем, менее полезным. Но Прюэтт как будто нарочно избегал его взгляда. Он подошел к двери, крикнул слугу и подождал, пока тот наведет порядок на столе. Все это время они неловко молчали.

— Вы, наверное, хотели бы играть более активную роль в ОМД? — заговорил наконец Прюэтт. — Мы были бы счастливы. — Он прикусил губу. У него был такой вид, будто на самом деле он вовсе не радовался такой перспективе; кроме того, он заметно волновался. — Я питаю к вам огромное уважение.

Эти слова прозвучали довольно искренне.

— Я польщен. Я не ожидал, что кто-то примет мою работу так близко к сердцу… что уж говорить о тысячах почитателей. Я очень вам благодарен, но, с другой стороны… поверьте, мне очень неловко об этом говорить, но… мне не очень близка идея ОМД.

Прюэтт ощутимо расслабился.

— Ну… в таком случае я рад, что вы решили нанести мне этот визит вежливости. Не согласитесь ли вы со мной выпить? Обещаю, что больше не стану разливать никаких жидкостей.

Марк вздохнул:

— Нет. Дело в том, что… Как же это трудно сказать. Когда я говорю, что мне не очень близка идея ОМД… Ну, словом, я понимаю, что у вас были самые лучшие намерения, но… мне не нравится то, что вы сделали.

Прюэтт побледнел. Марк почувствовал себя так, словно он ударил щенка, но другого выхода у него не было.

— ОМД учит, что все женщины — враги, что мужчины должны их избегать. Такое отношение накладывает и на нас, и на них позорное пятно.

— Со всем уважением, сэр, но основная цель ОМД отнюдь не в этом. Смысл в том, чтобы создать особую атмосферу товарищества, если хотите, братства. Найти то, что объединяет и сплачивает мужчин.

— Да, но, чтобы достичь этого, вы прибегаете к вульгарным оскорблениям и делаете из некоторых женщин изгоев. — Марк нахмурился. — Я не понимаю, почему нельзя хранить целомудрие… без всяких клубов.

— У мужчин должно быть нечто, что они могли бы делать вместе. Иначе они начнут все вместе бегать по борделям в поисках развлечений.

— Так, значит, вы ради развлечения придумали сообщать другим людям, сколько прошло дней с тех пор, как вы в последний раз вели себя нецеломудренно? — Марк покачал головой.

— Нет, не ради развлечения. Но было необходимо ввести своего рода отчетность. — Прюэтт поправил очки. — Без этого все, что мы делаем, было бы не более чем лицемерием. Встречи, особые сигналы — все это нужно для того, чтобы связать людей вместе, сделать так, чтобы они захотели хранить целомудрие, выбрали чистоту, а не грех.

— Хм… — Марк никак не мог сосредоточиться. В глазах Прюэтта было что-то неуловимо странное, какая-то неправильность, которую он никак не мог определить.

— Оглянитесь вокруг, — горячо сказал Прюэтт. — Посмотрите на этих мужчин — у них всех есть чем заняться. Но подумайте о младших сыновьях, последних в семье, о юношах, у которых слишком много денег и слишком мало прав. Ведь они потеряны для общества! Они вынуждены прожигать свою жизнь, поскольку у них нет ни призвания, ни предназначения. Они никогда не займут кресло в парламенте, их никогда не назначат членами какого-нибудь комитета. Им нечем гордиться, кроме своего имени, и нечем заняться, кроме как предаваться праздным удовольствиям. Я хотел найти для них дело. — Он перевел дыхание. — Я хотел найти дело для самого себя.

— Вы хотите сказать, что основали ОМД, потому что вам было скучно?

Прюэтт вытаращил глаза, и Марк вдруг понял, что не давало ему покоя. Обычно очки искажали глаза человека, они казались больше, немного напоминая совиные. Но глаза Прюэтта выглядели совершенно нормально.

Марк протянул руку, осторожно снял с носа Прюэтта очки и рассмотрел их поближе.

— Сэр…

— Да ведь они с простыми стеклами, — удивленно заметил Марк. Он взглянул на Прюэтта. Теперь его нос казался больше. А если представить его без бородки… — Дэвис? — изумленно воскликнул он. — Питер Дэвис?

Прюэтт — или Дэвис? — рухнул на стул, как будто из него вдруг удалили стержень. Марк все же встречался с ним в Оксфорде. И тогда Дэвис был… порядочным шалопаем. Марк частенько становился объектом его шуточек.

— Это что, хитроумный розыгрыш? — поинтересовался Марк.

Прюэтт-Дэвис резко выхватил очки у него из рук и чопорно нацепил их обратно. У него был весьма оскорбленный вид.

— Розыгрыш? Весь последний год я посвятил ОМД. Я создал эту организацию с нуля — позволь тебе заметить, без всякой помощи с твоей стороны.

— Я знаю, каким ты был раньше.

— Я тоже знаю, каким я был раньше. — Он закрыл лицо руками. — И я буду тебе очень благодарен, если ты не станешь мне об этом напоминать. Я был безответственным ослом.

Прюэтт глубоко вздохнул и понурился. Марк почувствовал к нему некоторое сострадание.

— Я, кстати, говорил совершенно серьезно, — пробормотал Прюэтт сквозь ладони. — Ты действительно меня спас. По правде говоря, я купил твою книгу, чтобы посмеяться, но уже после первой главы мне стало совсем не смешно. Мне было невероятно стыдно! Совестно называть себя человеком, в то время как на самом деле я не стоил ровным счетом ничего. После того как я ее прочитал, я захотел посвятить себя добрым делам, как ты и советовал. Я пытался найти себе применение несколько месяцев. Но никто из людей, занимающихся благотворительностью, не желал иметь со мной дела. Выяснилось, что когда-то я чересчур много шутил. — Он опустил руки и расправил плечи. — Тогда я взял девичью фамилию своей матери и выбрал имя из Библии — и дал уведомление в газетах, так что мое новое имя не просто уловка, оно полностью законно. Питер Дэвис только и делал, что насмешничал и бил баклуши. Но у Иедидиа Прюэтта была цель, и эту цель дал ему ты. И ты ее не отнимешь — я тебе просто не позволю.

— Я не собираюсь лишать тебя смысла жизни, — возразил Марк. — Но я не хочу, чтобы твое горячее рвение… мешало кому-то еще.

Прюэтт снова поправил очки.

— Возможно, деятельность ОМД действительно немного… м-м-м… вышла за пределы, — признал Прюэтт. — Но куда же мне девать свое свободное время?

Марк положил руку ему на плечо. Он никак не ожидал, что Прюэтт вызовет у него такую симпатию. ОМД превратило его жизнь в кошмар. Питер Дэвис в свое время немало ему досаждал. Но тем не менее он не мог не сочувствовать этому человеку.

— Знаешь, — заметил Марк, — а ты проделал неплохую работу. Сколько членов насчитывает ОМД?

— Несколько тысяч.

— И ты… ты ведь сам создал устав, расписал правила, организовывал встречи и собрания. И сам улаживал дела с прочими организациями и обществами, с типографией, решал вопросы, связанные с печатанием карточек и брошюр… Это огромный труд и большая ответственность.

Прюэтт кивнул. Вид у него был по-прежнему несчастный.

— А еще я устраивал небольшие групповые собрания и отладил всю эту систему докладов. Это помогает людям не сбиваться с правильного курса. Хотелось бы верить, что я и в самом деле принес в чью-то жизнь некоторые перемены. Мне нужен был шанс, всего лишь шанс, а никто не хотел мне его давать. И поэтому я был вынужден дать его себе сам.

Марк склонил голову и окинул Прюэтта внимательным взглядом. Внезапно ему в голову пришла великолепная — потрясающая — невероятная идея.

— Прюэтт, — сказал Марк. — Скажи мне, ты горишь желанием защищать именно целомудрие или ты мог бы посвятить свою жизнь добру вообще?

— Я… — Прюэтт зарделся. — Я пытался предложить свои услуги всем, кому только мог. Я готов делать что угодно. Честное слово. Но… кажется, во мне никто не нуждается.

Марк хищно улыбнулся:

— О, мистер Прюэтт. Поверьте мне — вы очень и очень ошибаетесь. Вы нужны мне. И вы нужны Англии. Я хочу, чтобы вы встретились с одним человеком. Полагаю, у него есть для вас предложение.

Джессика вернулась в свою квартиру только вечером. Маргарет уверила ее, что через несколько дней они огласят помолвку и вскоре после этого будет проведена свадебная церемония. События развивались с такой скоростью, что у нее кружилась голова.

Она даже не догадывалась, что в мире столько хороших людей. И ни за что бы не поверила, что они захотят ей помочь. Даже самая жестокая судьба не посмела бы отнять у нее это внезапно обретенное сокровище — это было бы слишком несправедливо. Она уселась в кресло и наконец разрешила мечтам овладеть ею. В жизни было место не только доброте, но и счастью, и… любви.

В дверь постучали.

Джессика вскочила на ноги и бросилась открывать. Но на пороге стоял не Марк, который должен был зайти к ней сегодня, а Найджел Пэррет. Первой мыслью Джессики было, что он явился, чтобы ее поздравить — и заодно выпросить приглашение на свадьбу, ради эксклюзивного репортажа для своей газеты. Но этого быть, конечно, не могло. Несмотря на то что все газеты, включая бульварный листок Пэррета, успели обсудить получение сэром Марком особого разрешения на брак, имя невесты по-прежнему оставалось для всех тайной. Кроме того, у Пэррета было такое мрачное лицо, что все ее радостные мысли мгновенно испарились.

Он протянул ей письмо.

— Это пришло мне сегодня. Оно было послано на мой адрес. Вероятно, отправитель решил, что раз уж я напечатал у себя вашу историю, то мне должно быть известно ваше местонахождение.

Конверт был вскрыт. Джессика бросила на Пэррета подозрительный взгляд, но он невозмутимо пожал плечами:

— Кто на моем месте поступил бы иначе?

Сверху было нацарапано ее имя. Нет, это было не ее имя. Джесс Фарли.

Словно мрачная холодная тень опустилась на ее голову. Джессика быстро пробежала письмо глазами.

Джесс!

Не сомневаюсь, сейчас ты очень гордишься собой. Ты обманула меня. Если это особое разрешение, которое он получил, означает то, что я думаю, то тебе все же удалось соблазнить Тёрнера. Неужели ты решила, что можешь вот так запросто сделаться его женой и занять подобающее место в обществе?

Я знаю, кто ты такая и что ты сделала. Если ты выйдешь замуж за сэра Марка, я превращу вашу жизнь в ад. Я слышал, что герцогиня Парфордская ожидает прибавления в семействе. Интересно, насколько хорошо она будет к тебе относиться, когда поймет, что по твоей вине тень ляжет и на ее будущего ребенка?

Ты ни за что не выйдешь за него замуж. Но если ты расскажешь всем правду — напишешь еще одну статью, где объяснишь, что он напал на меня в парке, потому что подрался из-за шлюхи, — я, так и быть, не стану подавать на тебя в суд за мошенничество. Не забывай, ты обманом присвоила мои деньги. Встретимся завтра ровно в пять на Хартфорд-сквер. Принеси перстень сэра Марка. Он мне понадобится.

Когда она дочитала письмо до конца, почувствовала, как сильно трясутся ее руки. Она снова погрузилась в непроглядную ледяную тьму.

— Сочувствую, — сказал Пэррет. — Могу вас утешить только одним — я эту историю печатать не буду. Можете мне верить.

— Спасибо, — прошептала Джессика. Она почти не могла говорить.

— Хмм… — Пэррет смущенно поежился. — Герцог, скорее всего, подал бы на меня в суд за клевету, так что… Это, знаете, совсем не выгодно.

— Вы превосходно прикидываетесь жадным человеком, мистер Пэррет. Еще раз спасибо, но не могли бы вы… оставить меня одну?

Он быстро потрепал ее по плечу и вышел. Дверь захлопнулась. Джессика в изнеможении сползла вниз по стене.

Ничего не изменилось. Письмо только напомнило ей, что на самом деле все в ее жизни осталось на прежнем месте.

В выживании была и своя положительная сторона. Она всегда чувствовала некий страх, непреходящее беспокойство. Ее мускулы никогда не расслаблялись до конца. Желудок был постоянно сведен судорогой. Так продолжалось целых семь лет. Это было ужасно, но она была готова к плохому.

Только сегодня она поверила, позволила себе поверить, что все будет хорошо, что она сумеет оставить прошлое позади. Но нет. Страх был все еще с ней.

Марк был необыкновенным чудом — лучше, чем можно было себе представить в самых смелых мечтах. Он был таким хорошим, что иногда даже пугал ее. Как же она могла забыть? Хорошее никогда не задерживалось в ее жизни надолго. Она несла с собой разрушения и несчастья. Всей его силы не хватило бы, чтобы спасти ее, вместо этого она погубила бы его самого.

К тому времени, как Марк постучал в дверь, Джессика находилась уже на грани истерики. Она бы сбежала, если бы только знала, как сбежать от собственных желаний.

Он улыбнулся, и она почувствовала исходящее от него тепло. Он взял ее за руку, и она почувствовала себя в безопасности. И все это было не более чем иллюзией — иллюзией, в которую она на минуту поверила, потому что отчаянно нуждалась в утешении и поддержке.

— У меня хорошие новости, — объявил он. — Я нашел нового секретаря для Комиссии по делам бедных. Ни Уэстон, ни я не были подходящими кандидатурами. Но как выяснилось, есть один человек, который горит желанием творить добро и обладает неплохим опытом административной деятельности. Он даже имеет некоторую популярность. Мне оставалось только изложить ему идею и познакомить с тем, кто принимает решение о назначении. После того как мы поженимся — через три дня, — ничто не будет удерживать меня в Лондоне.

— Поженимся? — потрясенно повторила Джессика. — Через три дня?

— Сколько еще раз я должен это повторить? Тебе не о чем волноваться. Никто не сделает тебе ничего плохого.

Нет. Никто не сделает ей ничего плохого, это правда. Это она сделает плохое ему. И его семье. Она станет клином, который вобьет между ними Уэстон, чтобы расколоть их счастливый тесный семейный круг.

— Кроме того, я люблю тебя, — добавил Марк. — И ты не можешь этого отрицать.

В этом Джессика не сомневалась. Она знала, что это правда, и это пугало ее больше всего — сказка, по прихоти судьбы воплотившаяся в жизнь. Как самый желанный холостяк Лондона мог влюбиться в нее? Как больно ей будет, когда он перестанет ее любить, когда поймет, что она стала несчастьем для его семьи?

— Марк, — слабо сказала она, — ты не можешь изменить основ. Я…

— Ты женщина, которая стреляет в тысячу раз лучше меня. Которая может переспорить меня в два счета и заговорить насмерть. И не думай, что мне это не нравится. Я люблю тебя, Джессика. И я верю, что и ты ко мне не безразлична.

— Ты — брат герцога. Тебе был пожалован рыцарский титул. А я шлюха.

Он схватил ее за запястье.

— Не смей так говорить. Я никому не позволил бы так тебя называть — не позволю и тебе самой.

— Очень хорошо. В таком случае можешь называть меня падшей женщиной.

— Неужели ты думаешь, что это имеет для меня значение? Моя мать говорила, что падших женщин не бывает. За каждой такой женщиной стоит мужчина, который ее толкнул.

От его взгляда ей захотелось завизжать. Но по крайней мере, об этом можно было поспорить. Доказать ему, что он не прав. Ей обязательно нужно было выплеснуть свой страх наружу, побороть тьму, наполнявшую сердце.

Джессика сделала глубокий вдох. Свежая мысль вдруг пришла ей в голову. Она не могла победить Уэстона, но зато она могла помешать его планам. Если Марк ее бросит… если она уедет… Уэстону нечем будет ему пригрозить, кроме туманных намеков, которые общество спишет на обыкновенную зависть.

— Нет, Марк. Никто меня не толкал. Я упала сама.

— Тебя соблазнил мужчина. А твой отец, твой собственный отец, объявил всем, что ты умерла.

— Я могла бы сказать нет, — тихо возразила она. — Никто не принуждал меня силой.

— Тебе было четырнадцать лет…

— Вот именно. Четырнадцать. Я уже не была ребенком. Ты считаешь, что мог принимать правильные решения и отличать добро от зла уже в десять. Я знала, что он делает, и позволила ему это. — Она посмотрела Марку в глаза, мысленно убеждая его поверить. Если он уйдет, она сможет сбежать. Она исчезнет прежде, чем появится Уэстон, и репутация Марка не пострадает. Он сумеет все это пережить, семья ему поможет.

— Но…

Она уперла руки в бока.

— Я не снимаю с него ответственности, но это был мой собственный выбор. Я выбрала падение. Я решила уехать с ним в Лондон. Может быть, это было глупо и неправильно, но ты принижаешь меня, когда говоришь, что я была ни при чем. Мои поступки — это мои поступки, а не цепь событий, которые со мной происходили.

Лицо Марка становилось все более и более недоуменным.

— Джессика, я вовсе не хочу сказать, что ты не способна сама принять решение, я просто…

— А что еще я должна думать? Ты вообразил, что я чиста, словно только что выпавший снег. Я не дитя. Если ты снимаешь с меня ответственность за мои решения, ты таким образом лишаешь меня возможности их принимать. И я не котенок, которого нужно спасать из пасти голодного волка. Я взрослая женщина. И ты не должен решать мои проблемы, не спросив прежде, хочу ли я этого вообще.

Ей даже не нужно было изображать гнев. Она была в ярости оттого, что счастье снова выскользнуло у нее из рук, что ей не дано было вкусить этого сладостного плода.

Он в отчаянии покачал головой:

— Джессика, я просто хочу тебе помочь.

И это тоже была правда. Если бы она показала ему письмо Уэстона, он бы немедленно начал действовать. А Уэстон, несомненно, нашел бы способ рассказать всем правду.

— Ты не можешь ничего поделать с тем, кто я есть. Все, что ты можешь, — это заставить меня поверить тебе на несколько дней. Поверить в то, что я могу стать тем, кем ты хочешь. Что люди будут думать обо мне не как о шлюхе. А что будет, когда эта иллюзия испарится? А ведь она не может не испариться. Я буду чувствовать себя маленькой и бессильной — снова. Только тогда ты осознаешь это так же ясно, как и я, и захочешь от меня избавиться.

— Прекрати. — Он встряхнул ее за плечи. — Просто прекрати. Если бы я хотел от тебя избавиться, я бы сделал это несколько недель назад. Все свои двадцать восемь лет я ждал женщину, с которой мог бы разделить свою жизнь. Я нашел ее. Послушай меня. Умоляю тебя, перестань. Это просто паника. Я люблю тебя.

Но от этих слов ей захотелось сопротивляться еще яростнее, сражаться до победного конца. Если она позволит ему уговорить себя, поверит ему, это не приведет ни к чему хорошему. Она могла пережить свое собственное разочарование, но не разочарование Марка.

— Ты видишь не меня, а некий абстрактный образ женщины, с которой дурно обошлось общество. Ты не любишь меня. Это я ошибалась. Я делала выбор. Я превратила себя в то, что я есть, — я, а не кто-то другой. А когда я оказалась там, где я есть, — я пережила это. Сама. Одна. Ты признаешь свои грехи, но не даешь мне права признать мои.

— Джессика. — Марк шагнул вперед.

— Всю жизнь я манипулировала мужчинами, заставляла их платить мне большие деньги за то, что они могли бы получить и за пару шиллингов в подворотне. И если ты во мне этого не видишь, значит, ты не очень-то приглядываешься, Марк. Значит, ты любишь иллюзию.

— Ты должна была выживать. Я не виню тебя за это.

— Почему? — прошептала она. — Ведь я виню себя.

Когда она попыталась совратить его в тот далекий вечер, он улыбнулся и сказал, что очень нравится самому себе. И странным образом именно это, а вовсе не Уэстон, и не его репутация, и не ее страхи, было самой глубокой, самой непреодолимой пропастью между ними.

Она любила Марка. Но она никогда не смогла бы полюбить себя, понравиться себе самой. И ей было невыносимо думать, что его хорошее отношение в один прекрасный день сойдет на нет.

— Ты мне нравишься, — возразил он. — Я тебя боготворю. Я хочу, чтобы ты разрешила мне защищать тебя.

— Мне не нужен покровитель! — Эти слова вырвались у нее как будто сами по себе, и Джессика наконец перестала сдерживаться. — И не важно, называет ли он себя моим мужем, или возлюбленным, или просто мужчиной, который платит мне за услуги. Я знаю, что это такое — когда у тебя отнимают выбор. Когда ты не имеешь власти над собственным будущим. Когда позволяешь кому-то «позаботиться» о тебе. Через это я уже проходила.

— Ты ведь прекрасно понимаешь, что я имел в виду. Я не собираюсь извиняться за то, что хочу для тебя самого хорошего и мечтаю сделать тебя счастливой. Ради всего святого, что на тебя нашло? Что случилось? Почему ты на меня бросаешься?

— Потому что сейчас ты напоминаешь мне Уэстона! — выкрикнула она.

Это было самое худшее, что она могла придумать. Джессика поняла это сразу, по тому, как он вздернул подбородок, как повернулся к ней, как сжались его губы. То же самое случилось бы через несколько лет — а может быть, и раньше. Гнев и разочарование заняли бы место привязанности. Любовь не задержалась бы надолго — только не в ее случае.

Значит, нужно разрушить ее сейчас. Так будет лучше для него. А для нее… что такое для нее еще одна ложь?

Ее тошнило от слов, которые она собиралась сказать. Она знала, что это несправедливо, что ему будет больно, но иного выхода не было.

— Ты в точности такой же, как он. — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты решаешь мои «проблемы», не спрашивая меня, хочу ли я этого. Швыряешь в меня деньгами, даже не интересуясь, как я к этому отнесусь. Я никогда не просила тебя помогать мне. Мне… противно.

— Ты не можешь сейчас говорить серьезно, — глухо сказал он.

— Да, вот как? Думаешь, я несерьезно? Ты так же, как и он, заставляешь меня чувствовать себя слабой и бесправной. Лишаешь меня возможности решать свое будущее. Ты последний человек на земле, который может сделать меня счастливой!

— Джессика, — прошептал он, — прошу тебя.

Еще один удар, подумала она. Один завершающий удар — и она навсегда освободит себя от страха перед будущим, от неизбежной печали, ожидающей в конце.

— Ты и Уэстон сделаны из одного и того же материала. Не могу поверить, что я поняла это только сейчас. Я не выйду за тебя замуж. Я ни за что не смогла бы с тобой жить. Одна мысль об этом мне невыносима.

Марк побелел.

— Полагаю, здесь мне нечего добавить, — неживым голосом произнес он.

— Ты прав, нечего. Убирайся из моего дома.

Он ушел. Конечно же он ушел — разве могло быть иначе. Когда дверь за ним закрылась, Джессика подскочила к своему письменному столу и одним махом сбросила на пол все, что на нем стояло. Перья и карандаши с грохотом раскатились во все стороны, чернила залили ковер, но легче ей не стало. Она скорчилась на полу среди всей этой разрухи и разрыдалась, задыхаясь и сжимая кулаки.

Она сделала это. Она избавилась от страха.

После этого можно было пережить все что угодно.