Прочитайте онлайн Искушение любовью | Глава 13

Читать книгу Искушение любовью
2718+1730
  • Автор:
  • Перевёл: А. Г. Гусева
  • Язык: ru

Глава 13

— Полагаю, для меня снова ничего нет? — спросила Джессика.

В здании почты было довольно темно, и она надеялась, что тусклое освещение скроет ее вспыхнувшие от унижения щеки. Джессика ненавидела приходить на почту и спрашивать, нет ли для нее писем. Она всегда чувствовала себя нищенкой, попрошайкой, которая стоит на углу и звонит в колокольчик, в то время как прохожие торопливо отводят взгляд и переходят на другую сторону улицы.

Письмо, которое она получила несколько дней назад, отняло у нее всякую надежду на хорошее. Было бы глупо мечтать, что сегодня к ней вдруг прилетят добрые вести. И тем не менее упрямая надежда не желала покидать ее сердце. Может быть, судьба пошлет ей какую-нибудь радость, чтобы уравновесить еще свежее горе, — и именно по почте? Прошло много лет с тех пор, как Джессика была изгнана из своей семьи. Возможно, сегодня станет как раз тем днем, когда отец снимет запрет?

Потому что письмо от поверенного на этой неделе я уже получала, мрачно подумала она.

Жена почтмейстера вдруг наморщила лоб.

— Кажется, как раз есть.

Джессика сделала резкий вдох. Оказывается, все это время она, сама того не осознавая, сдерживала дыхание, и теперь у нее сильно закружилась голова. Она с трудом удержала желание схватить почтмейстершу за воротник и потребовать, чтобы она немедленно отдала ей письмо. Может быть, это от отца. Или от матери. Или от Шарлотты…

— То есть если это вас называют Джесс Фарли.

Джесс. Никто из ее семьи никогда не называл ее Джесс. Радостное волнение, охватившее ее, внезапно превратилось в тяжелый свинцовый шар в груди.

— Да, это я.

Только один человек на свете звал ее Джесс. Если он решил написать ей напрямую, минуя поверенного, через которого он обычно передавал свои послания, то, значит, дело было серьезное. С его последнего письма прошло всего несколько дней.

Она совсем не хотела никаких напоминаний о том, что ожидало ее в Лондоне. Почтмейстерша передала ей конверт, и Джессика осторожно взяла его двумя пальцами. Руки Уэстона трогали эту бумагу. Его пальцы держали конверт там же, где сейчас она. От одной только мысли о том, что он как будто касается ее через письмо, даже не ее, а ее перчаток, она содрогнулась от отвращения.

Она вышла на площадь. Не стоило утешать себя этими сказками о семье. Надежда — непостоянный друг. Человека, который питает надежду, можно сравнить с тем, кто съел слишком много сладкого. Сначала ему будет очень хорошо, но потом, когда прилив энергии схлынет, он будет чувствовать себя уставшим и разбитым.

Прошло семь лет. Нужно наконец признать, что для своих родных она больше не существует. Сестры наверняка забыли ее. Отец полностью исключил ее из их жизни. Для всех она стала не больше чем воспоминанием, слабеющим с каждым днем. То, что она снова не получила от семьи никаких вестей, не должно было стать для нее ударом.

Но сегодня ей показалось, что это именно тяжелый удар.

Джессика разорвала конверт от Уэстона и вытащила половинку листа бумаги.

Джесс. Поторопись. Лефевр собирается объявить о своем выходе в отставку в конце следующей недели. Я хочу, чтобы ты опозорила этого самодовольного лицемерного осла немедленно. Мне не будет никакого толку оттого, что ты его совратишь, если я не смогу получить должность в комиссии.

Она посмотрела на дату внизу и подсчитала. Время на дорогу до Лондона, время, которое потребуется для публикации… Если вычесть все это, у нее оставалось три дня. Всего три дня рядом с Марком до того, как она разрушит его жизнь.

— Ну-ну, — раздался знакомый голос у нее за спиной.

Джессика резко обернулась, машинально скомкав письмо в руке.

— Сэр Марк, — выдохнула она. Ее сердце забилось так громко, что, казалось, все вокруг могут услышать его стук.

— Марк, — поправил он.

— Прошу прощения?

— Просто Марк, — серьезно, без улыбки, произнес он. — Для вас.

Солнце вдруг стало чересчур ярким. На площади не было ни души, но прямо перед ними находилось окно таверны. За ними мог наблюдать кто угодно.

Я хочу, чтобы ты опозорила этого самодовольного лицемерного осла немедленно.

— Как вы чувствуете себя сегодня? — поинтересовался он.

Она могла уничтожить его. Она должна была сделать это. А он только что попросил называть его просто по имени, отбросив все условности, а потом участливо спросил, как она себя чувствует.

Джессике вдруг захотелось завизжать, толкнуть его в грудь и крикнуть ему, что он идиот. Она собиралась уничтожить его! Что еще ей оставалось делать?

— Джессика? — тихо позвал он. Они находились в общественном месте, где их мог видеть каждый. — Я могу называть вас Джессика, не так ли?

— Не надо, — выдавила она.

— Не надо? Что именно? Не надо так открыто признавать то, что я ощущаю некую близость к вам? Но вы знаете, что я не могу этого отрицать. Или может быть, мне не надо хотеть большего? Я пытался. У меня ничего не получилось.

— Сэр Марк, возможно, вчера вечером я выразилась недостаточно ясно. Я была близка со многими мужчинами, ни один из которых не был моим мужем. Не доверяйте мне.

Как и прошлой ночью, выражение его лица совершенно не изменилось.

— Возможно, — заметил он. — Но тем не менее в вас есть определенного рода чистота. Честность.

Это было сильнее, чем удар под дых. Письмо Уэстона, которое Джессика все еще сжимала в кулаке, жгло ей руку. Она должна была причинить ему боль. Но как это сделать, если от его слов ей хотелось броситься на землю и разрыдаться?

— В вас говорит вожделение, а не проницательность, — выговорила она. — Кажется, вы написали практическое пособие по целомудрию. Так примените же его на практике. Будьте реалистичны. Моя чистота и честность целиком и полностью придуманы вами. Их не существует. Я не могу нравиться вам всерьез.

— Вам бы больше понравилось, если бы я хватал вас руками? Это, по-вашему, лучше, чем чувствовать искреннюю симпатию?

— Да! — почти выкрикнула она. — Да! Это было бы в сто раз легче.

— Перестаньте, Джессика. Одна-единственная ошибка не означает, что вы прокляты навеки и не должны быть счастливы, как все. — Его взгляд смягчился. — И я знаю, что вы все еще оплакиваете свою подругу.

Одна-единственная ошибка? Одна? О, если бы она могла хотя бы сосчитать их. Но она сделала столько ошибок, что теперь горечь наполняла ее до краев и не давала дышать.

— Не нужно меня романтизировать, сэр Марк.

— Вот как? — Он озадаченно покачал головой. — Чего же вы тогда хотите?

Она пристально посмотрела под ноги, словно ответ на этот вопрос был написан на земле. Он терпеливо ждал.

Джессика наконец подняла голову и взглянула ему прямо в глаза.

— Я хочу снова почувствовать себя живой, — сказала она. Ее голос был необычайно спокойным, она делала все, чтобы он звучал невозмутимо и бесстрастно, но это было похоже на спокойствие моря между двумя ударами волн. Очередная волна уже подкатила совсем близко и готова была накрыть ее с головой. — Я хочу, чтобы мне больше никогда в жизни не пришлось лгать. — Она резко замолчала и покачала головой. — Сэр Марк. Марк. Пожалуйста, не заставляйте меня это делать.

Она совершала ошибки, и не раз. Но он был прав. Даже живя во грехе, Джессика старалась сохранить в себе остатки честности. Большую часть своих моральных принципов ей пришлось продать, чтобы выжить. Но честность… это был первый раз, когда жизнь вынуждала ее совершить столь подлый и безнравственный поступок. Если Марк поддастся, она потеряет все. Последние крупицы самоуважения.

Марк не мог понять, о чем она его просит, а Джессика, конечно, не могла ничего объяснить; инстинкт самосохранения запрещал ей это сделать. Но в эту секунду она искренне желала, чтобы Марк возненавидел ее. Чтобы он сумел противостоять ей, не дал ей разрушить свою жизнь.

— Знаете… — медленно произнес он. — Я совсем не хочу вас романтизировать.

— А что вы хотите?

Он скользнул по ней взглядом, и Джессика вдруг вспомнила, почти почувствовала, где он касался ее вчера. И еще острее она чувствовала те места, где он не успел ее коснуться, — живот, бедра, спину…

— Вы имеете в виду сейчас? — небрежно спросил он. Его равнодушный тон полностью противоречил полыхавшему в глазах пламени. — Сейчас я был бы полностью доволен, если бы вы называли меня Марк. И еще я хотел спросить, знаете ли вы о речи, которую я буду произносить сегодня. Я согласился выступить перед ОМД.

— Речь о целомудрии.

Он кивнул:

— Мне кажется, что я вполне заслужил медаль за воздержание. Принимая в расчет последние несколько дней. Знаете что? Позвольте мне проводить вас домой после. Возможно… вам будет приятна моя компания.

Она в самом деле его предупреждала. Пыталась предостеречь. Что ж… если он сам идет навстречу своей гибели, летит, словно мотылек на огонь, разве может она сказать «нет»? Должно быть, сама судьба назначила ей погубить сэра Марка, соблазнить его, как Гвиневра соблазнила сэра Ланселота.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я приду послушать вашу речь.

Ей показалось, что эти слова прозвучали как самое страшное богохульство.

Церковь была полна, причем все собрались задолго до назначенного времени. Перед тем как начать свою речь, Марк отметил, какая необыкновенная тишина стоит вокруг. Никто не перешептывался, не кашлял, не скрипел и не шуршал. Он вдруг подумал, что сейчас может произойти все что угодно. Например, начнется бунт. Или — гораздо вероятнее — он утомит своих слушателей так, что они заснут.

На сегодняшний вечер настоятель предоставил церковь ОМД, поскольку городская ратуша была не в состоянии вместить всех желающих присутствовать на выступлении сэра Марка. На скамьях не осталось ни одного свободного места, помещение было забито до отказа. Казалось, все жители прихода — а также все жители соседнего прихода — пришли послушать его речь. Удивительно, как Толливер успел всех оповестить, подумал Марк. Ведь у него было совсем мало времени.

Джессика сидела в одном из первых рядов. Горожане понемногу начинали принимать ее в свой круг, и Марку это нравилось. Сейчас она занимала место рядом с миссис Меткаф. И тем не менее он не мог не заметить, что ближайший к Джессике мужчина сидел не менее чем в трех футах от нее — не считая мистера Льюиса, который устроился по другую сторону. Он что-то говорил ей на ухо; Джессика, выпрямившись, смотрела прямо перед собой. Ее лицо было бесстрастным. Судя по всему, священник читал ей какую-то лекцию. Стало быть, ее принимали, но не доверяли. Марк почувствовал, как от обиды за Джессику у него больно сжалось сердце. Она заслуживала гораздо большего.

Самые первые скамьи занимали молодые люди с юными, воодушевленными лицами и горящими глазами. Они выглядели так, будто готовы были впитать каждое его слово. На рукавах у юношей были голубые повязки, что обозначало их принадлежность к ОМД. Однажды кто-то сказал Марку, что повязки предназначались для ношения в помещении, когда шляпа, а стало быть, и кокарда была не положена. Джеймс Толливер стоял по правую руку от Марка. Когда все наконец расселись по своим местам, он поднял руку, призывая к вниманию.

— Наш сегодняшний гость не нуждается в представлении, — начал Толливер. — Не найдется человека, который не знал бы непревзойденного, не знающего себе равных, великого сэра Марка.

Марку захотелось закрыть лицо руками. Не знающего себе равных? Великого? Он бы предпочел гораздо более скромные эпитеты. Например, «достойного» было бы более чем достаточно. И учитывая, насколько далеко зашло его знакомство с Джессикой за последнюю неделю, даже этого определения он уже не заслуживал. От этой мысли он почувствовал себя виноватым.

— Как вам всем известно, сэр Марк является автором знаменитейшего труда, «Практического пособия по целомудрию для современного джентльмена». Мы, жители Шептон-Маллет, знаем наизусть каждое слово этой священной книги.

Священной? Марк в красках представил себе, как он берет огромный тяжеленный молитвенник, лежащий рядом, и бьет Толливера по голове.

— Мы выучили каждое предписание, каждое правило. — Толливер повысил голос. — Каждая буква навеки отпечаталась в нашей памяти.

Предварительно исказив каждое «предписание», судя по членским карточкам. С другой стороны, это была всего лишь книга, написанная человеком, а не божественные заповеди, выбитые на каменных скрижалях.

— Мы приняли заветы сэра Марка как руководство к нашей собственной жизни, — торжественно продолжил Толливер. — И, будучи членами Общества мужчин-девственников, мы поклялись блюсти целомудрие и отвергать искушение. Где бы оно нас ни поджидало.

Марк вспомнил о Джессике и том, как поначалу они отвергали ее, и его кулаки невольно сжались.

— Сегодня сэр Марк обратится ко всем нам и расскажет, как сохранять добродетель при любых обстоятельствах. И я, со своей стороны, жду этого с нетерпением.

Раздались аплодисменты и поощрительные возгласы. Марк в замешательстве обвел глазами толпу. Его мысли бурлили.

Он не мог сосчитать всех людей, присутствовавших в церкви. Их было по меньшей мере несколько сотен — а если собрался целый приход, то, возможно, и пара тысяч. Ему приходилось устраивать публичные выступления и раньше, и этот вид деятельности никогда ему не нравился. Хуже, чем поддерживать светскую беседу с одним человеком, могло быть только держать речь перед сотнями людей. Ожидающие взгляды впивались в него, словно тысячи крохотных ножей.

Люди всегда ожидали от него выдающегося ораторского мастерства, хотя на самом деле Марк, как правило, не говорил ничего особенного. Для сегодняшнего дня он заготовил свою обычную речь — краткое изложение самых важных вопросов, поднятых в книге, с комментариями, неизменно сопровождаемое просьбой не забывать о том, что он самый обычный человек, а не какой-нибудь святой.

Первые несколько раз, произнеся заключительные слова, Марк ожидал разочарованного гула и криков. Он был готов к тому, что кто-то вдруг встанет, поднимет руку и скажет: «Да ведь это правда! Вы все слышали, что он только что сказал! Сэр Марк — подделка, он обманщик и плут! Почему, ради всего святого, мы столько времени слушали его?»

Он воображал, что поднимется невероятный шум, газеты накинутся на него с той же страстью, с какой еще вчера восхваляли, а через несколько месяцев все уляжется и люди забудут о нем, переключив свое внимание на более достойный объект.

Но чем больше он настаивал на том, что не является праведником, тем большее низкопоклонство возбуждал. Его почитатели считали, что он просто проявляет неоправданную скромность — никто никогда не верил в то, что он говорит правду. Это было невероятно. Он мог бы объявить, что заключил выгодную сделку с Люцифером, и они окружили бы его после выступления и принялись наперебой восхвалять его деловую хватку. Все бы поздравляли его и похлопывали по плечу, а когда он сказал бы, что интересуется их душами, все дружно впали бы в экстаз: как же, ведь их заметил сам великий сэр Марк!

Он снова посмотрел на Джессику. Сейчас он просто не мог поступить неправильно. Если он не выступит открыто на ее стороне, они так и будут молча осуждать ее. И он, и она не могли не привлекать к себе внимания — в глазах толпы он заслуживал уважения и почета, а она безусловного порицания. Но Марк не мог не помнить о том, что именно он положил руку ей на грудь в их последнюю встречу. Именно он припал губами к ее рту. И в то же время это он стоял сейчас перед сотнями людей и собирался произносить речь о целомудрии, хотя все его мысли на этой неделе отличались редкой непристойностью.

Между ними словно лежала глубокая пропасть, через которую невозможно было перекинуть мост. Думая об этом, Марк вдруг заметил взгляд Льюиса, сидевшего рядом с ней. На Джессике было вечернее платье, полностью соответствовавшее обстоятельствам, приличное, но… соблазнительные округлости выглядывали из отделанного кружевом выреза, и священник устроился так, чтобы можно было, не привлекая к себе внимания, заглядывать ей в декольте. Вся тщательно спланированная, скучная речь Марка тут же испарилась у него из головы.

— Добрый вечер, — начал он. Слушатели подались вперед, ловя каждое его слово. — Как правило, я всегда пытаюсь донести до своей аудитории, что я обычный человек, такой же, как все, к мнению которого стоит прислушиваться не более чем к любому другому. Обычно я признаюсь в том, что вношу свой собственный вклад во всеобщее лицемерие. В этом у меня нет никаких сомнений. Я лицемер. Но сегодня я бы не хотел заострять внимание на своем ханжестве и двоедушии, потому что под этой крышей присутствуют лицемеры и похуже.

Он оглядел юношей с голубыми повязками, на лицах у которых застыло смешанное выражение гордости и благоговейного страха.

— К примеру, члены ОМД — самые отъявленные лгуны, которых мне только приходилось встречать в своей жизни.

Повисла долгая потрясенная пауза. Как будто все эти люди внезапно забыли, как нужно дышать.

Марк бросил суровый взгляд на Толливера:

— Вы утверждаете, что выучили мою книгу наизусть. Но насколько я могу судить, вы не потрудились вникнуть ни в единое слово. Я делаю такой вывод из того, что никто из ОМД не понял самого главного, что я хотел сказать. Что ж. Позвольте мне начать с раскрытия ваших секретов.

Он воспроизвел жест, который Толливер показал ему на пикнике несколькими днями раньше.

— «Практическое пособие» не упоминает об этом жесте. Нигде. Вообще. И тем не менее мне сообщили, что это сигнал. Он означает предупреждение — так мужчины дают друг другу понять, что перед ними опасная женщина.

Толливер сморщил нос и хмуро посмотрел на Марка.

— Что же подразумевается под этими тайными сигналами и невысказанными обвинениями? Что мужчина, который вел себя нецеломудренно, нуждается в спасении и что он может искупить свою вину и очиститься, если всего лишь вернется на путь истинный. И тем не менее женщина, которая совершила ошибку, запятнала себя навсегда, она порочна и грязна, и должна быть навеки изгнана из общества.

Несколько леди принялись яростно обмахиваться веерами.

— Я не виню вас, — продолжил Марк. — Откуда вам было научиться добродетели? Конечно, не от пастыря, который способен грубо обращаться с женщиной и грубить ей, когда он думает, что никто его не видит.

Он заметил, что Джессика подняла голову и посмотрела прямо на него. Она слегка улыбнулась, но ее глаза все равно остались грустными. Льюис вздрогнул, оторвал взгляд от ее декольте и вздернул подбородок. Прекрасно.

— Итак, мне придется объяснить все самому, поскольку вы так и не усвоили основную идею. Нет такого понятия, как опасная женщина. Если рядом с ней вы чувствуете себя так, будто готовы потерять голову и забыть о том, что есть хорошо и что есть плохо, то опасны прежде всего вы сами — и для себя, и для той женщины, о которой идет речь. Я не могу поверить, что люди, признающиеся мне в восхищении, вообще читали мою книгу — как это может быть, если никло не понял мою главную мысль?

Марк почувствовал, как его понемногу охватывает гнев. Но сейчас он не считал нужным сдерживать свой темперамент.

— Не бывает распутных женщин или развратных мужчин. — Он оперся руками о трибуну. — Среди нас нет святых. Никто из вас, мужчин, конечно, не желает этого слышать. Так вот — это не женщина соблазняет вас и сбивает с пути. Это вы, вы сами сходите с дороги. Если я — такой же мужчина, как и все, то, значит, целомудрие доступно всем и каждому. Значит, вы сами отвечаете за свои ошибки. Вы обязаны брать на себя ответственность за то дурное, что совершили, а не перелагать ее на чужие плечи. Никогда не сваливайте собственную вину на женщину — даже если она хороша собой, умна и совершенно неотразима.

Джессика не сводила с него огромных, сияющих — и все равно грустных глаз.

— Когда вы подаете другому сигнал, что приближается опасная женщина, вы не проявляете тем самым дальновидность и проницательность. Вы только доказываете свою слабость. Какой настоящий мужчина будет прятать свое бессилие за женщиной? Какой джентльмен станет обвинять другого, особенно леди, в том, что он сам подвержен страстям? И поэтому должен вам признаться, я крайне невысокого мнения о всех вас. Я считаю вас сборищем трусов и обманщиков.

Джессика слегка приоткрыла рот. Неужели никто и никогда не принимал ее сторону? Не защищал ее от нападок? Не прикрывал? Откуда-то из самой глубины души Марка поднялось совсем другое чувство, сильнее гнева и ярости… что-то холодное и острое, похожее на обиду.

— Есть еще одна мысль, которую вы не поняли или извратили. Если вы считаете женский род своим заклятым врагом, противником в борьбе за вашу бессмертную душу, то… вы сильно заблуждаетесь.

Марк встретился взглядом с Джессикой. Следующие слова предназначались ей, и только ей.

— Женщины — не враги целомудрия. Они то, что придает ему смысл. Вы должны придерживаться чистоты не ради того, что скажут другие, а потому, что, когда вы поддаетесь собственному вожделению, прежде всего от этого страдает женщина. Это на ее голову падут все громы и молнии общественного мнения. Это она должна будет беспокоиться о возможной беременности и заботиться о ее последствиях. Это она станет изгоем. Мужчина? Мужчина легко перенесет временное порицание окружающих. Только бесчувственный скот способен пренебречь обязательствами, которые налагает на него быстро проходящая страсть. Только неразумная, незрелая личность может переложить груз ответственности на женщину, а потом еще и обвинить ее в собственной слабости.

Толпа вдруг куда-то удалилась. Он видел одну лишь Джессику и думал только о ней. Она смотрела на него не отрываясь, и ее щеки были бледны, как мрамор.

— Я знаю, что такое честность. Действительно честный человек сам отвечает за свои поступки. И я уважаю и ценю это гораздо больше, нежели громкие заявления и фальшивую добродетель.

Если бы он не знал Джессику так хорошо, то подумал бы, что она вот-вот расплачется. Марк отвел глаза. Ему было известно, как она горда, и он понимал, что она в любом случае не хотела бы показать свое волнение.

— И если вы можете утверждать, что женщина вас совратила, — Марк перевел взгляд на членов ОМД, — то вы более чем стайка безответственных ребятишек.

Толливер заметно съежился, и Марк, влекомый своей яростью, вдруг понял, что, кажется, зашел слишком далеко. Он позволил гневу овладеть собой. Он назвал собравшихся сборищем трусов и неразумными мальчишками, словно безумный проповедник, потрясающий кулаками, брызгающий слюной и обещающий всем геенну огненную в самом ближайшем будущем.

Но одна только мысль о Джессике, сидящей среди них, Джессике, которую принимали, но едва терпели, приводила его в неистовство. Несмотря ни на что, он не жалел ни об одном своем слове.

Что ему еще оставалось?

— Итак. — Он потер руки, словно Понтий Пилат, совершающий ритуальное омовение. — Это все, что я хотел сказать.

Марк сошел с кафедры. Первые три шага он сделал в полной тишине. Через мгновение толпа разом вскочила на ноги, осыпая его бешеными рукоплесканиями и одобрительными возгласами.

Марк остановился. Он не мог поверить своим ушам.

— Вы что, обезумели? — громко крикнул он. — Я только что обозвал вас младенцами и малодушными трусами!

Его никто не слушал. Свист, крики, аплодисменты раздавались со всех сторон. Марка тут же окружили; его хлопали по плечу, поздравляли и благодарили, хотя он сделал все, чтобы его возненавидели.

— Великолепная речь, сэр Марк! — заявил Толливер. Его глаза сверкали.

— Какая искренность! Какие справедливые обвинения!

— Я вдохновлен. Я горю желанием начать праведную жизнь.

— Все в восхищении, — снова подал голос Толливер. — Кроме… м-м-м… мистера Льюиса. Кажется, он немножко сердится. И миссис Фарли — она уже уходит.

Марк повернулся к выходу. Среди моря людей было трудно разглядеть что-то, кроме чужих шляп, широких рукавов и пышных юбок. Но ему достаточно было увидеть лишь ее локоть — или даже кончик мизинца, — чтобы узнать ее из тысяч.

Она уходила. После всего этого она уходила, не сказав ему ни единого слова!

— Толливер, — быстро произнес Марк, — окажите мне услугу. Ставьте подножки любому, кто захочет меня задержать.

— Что, сэр?

Но времени объяснять у Марка не было. Распихивая толпу локтями, он начал пробираться к выходу, вдогонку за Джессикой. Он не собирался ее отпускать — ни за что. Только не сейчас.