Прочитайте онлайн Искушение любовью | Глава 11

Читать книгу Искушение любовью
2718+2077
  • Автор:
  • Перевёл: А. Г. Гусева

Глава 11

Джессика сама не понимала, что делает.

Сначала ей хотелось просто отплатить сэру Марку той же монетой — сказать ему, что он может выступить и лучше. Но до той самой секунды, когда он обернулся к ней, с огнем в глазах и решительно сжатыми губами, она не осознавала, к чему это может привести. Или… не вполне осознавала.

Ей приходилось заставлять мужчин терять голову. Но сейчас она ничего не рассчитывала и не планировала. По правде говоря, она и забыла о том, что должна соблазнить сэра Марка. С той самой минуты, когда он сказал ей, что хочет, чтобы она его побила, Джессика думала только о себе, о своих желаниях, на которые так долго не обращала внимания.

И когда он прижался к ее губам, она вовсе не почувствовала себя победительницей, добившейся желанной цели. То, что она испытывала, не имело никакого отношения к ее коварным планам по совращению. Это было чистое удовольствие и восторг; она была женщиной, а он мужчиной, и она была счастлива оттого, что ее целует именно он.

Он обнимал ее так крепко; его губы были такими ласковыми, а кожа чуть шершавой от пока еще невидимой щетины. Ни о чем не думая, она раскрылась ему навстречу, как цветок разворачивает лепестки навстречу солнцу. Она тянулась к теплу, а от него исходил настоящий жар, и она впитывала его всей своей кожей. Ее руки стиснули ткань его сюртука.

Все вокруг исчезло. Мишени, состязание, другие участники, которые, несомненно, уже собрались у дома Толливеров, чтобы подвести окончательные итоги и определить победителя… все словно растворилось в тумане. В мире остались только Марк и его вкус на ее губах, и расплавленное золото солнца, и ее собственное желание, переполняющее ее, переливающееся через край.

Они прижимались друг к другу, и он даже не делал попытки скрыть свое возбуждение, которое было уже более чем очевидно. И все же это был просто поцелуй — всего лишь губы на губах, его рот, становившийся все более требовательным, сплетающиеся языки.

Это был всего лишь поцелуй. Но они оба ощущали себя так, будто зашли гораздо дальше.

Он наконец оторвался от нее, поднял голову и выпустил ее из объятий. Прохладный ветерок с реки коснулся лица Джессики и охладил разгоряченные желанием щеки.

Она отступила на шаг и поднесла к губам руку. Разум постепенно возвращался. Другой мужчина на его месте выглядел бы виноватым или смущенным. Он обвинил бы в том, что случилось, ее и обозвал бы соблазнительницей. Или еще как-нибудь хуже.

На лице сэра Марка не было и тени стыда или гнева. Он казался таким же ошеломленным, как и сама Джессика.

— Что ж… — Он ковырнул невидимое пятнышко на рукаве, словно подбирая нужные слова. — Полагаю, настоящий джентльмен в подобной ситуации должен извиниться за свое неподобающее поведение.

— Если вы извинитесь, я найду палку и ударю вас по голове, — пообещала Джессика.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Если вы это сделаете, Толливер упрячет вас в тюрьму по обвинению в физическом насилии, — заметил он. Его тон был серьезным, но глаза смеялись. — И я не думаю, что вам понравится щипать паклю в Корнхилле. Говорят, там довольно сыро и вообще нездоровый климат. Так что спешу заявить, что, к счастью для вас, я не испытываю никакой потребности извиняться, поскольку ни на секунду не сожалею о том, что произошло.

Джессика почувствовала, что у нее перехватило дыхание.

— Вот как?

— Да, вот так. — Сэр Марк протянул руку и легко коснулся ее щеки. Даже через перчатку она ощутила, какая теплая у него ладонь. Ей захотелось снова обнять его и прижать к себе.

Он вздохнул и убрал руку.

— Нет, я ни о чем не сожалею, — повторил он. — Но должен бы. В других обстоятельствах я бы счел за огромное удовольствие проводить вас до дома. Слишком большое удовольствие… Но боюсь, что сегодня я вынужден оставить вас в одиночестве. Надеюсь, вы меня поймете.

Джессика заглянула ему в глаза и вдруг вспомнила, зачем она здесь. Она пообещала совратить сэра Марка. Ей надо было это сделать. Ей нужны были деньги — нужны, как никогда. Он заставил ее забыть обо всем — кроме вкуса его губ.

— Уверена, что такой праведник, как сэр Марк, сумеет противостоять небольшому искушению, — сказала она.

Но он не улыбнулся, а только покачал головой. И на этот раз он был действительно серьезен.

— Не сегодня, миссис Фарли, — просто сказал он. — Сегодня я… не смогу.

Не дожидаясь ее ответа, он развернулся и пошел прочь. Джессика проводила его взглядом. Все должно было быть не так, совсем не так. В ее планы не входило испытывать к сэру Марку ответное желание. Предполагалось, что она будет его обольщать, но Джессика с ужасом осознала, что на самом деле сэр Марк обольщает ее.

Вы можете лучше.

Все, что ей оставалось, — это последовать своему собственному совету и перестать думать о соблазнении. Он нравился ей. Ей была по душе его честность, непринужденность и манера говорить по существу. Она оценила то, что он сумел заставить ее забыть обо всем, кроме первозданного влечения, — пусть даже и на несколько минут.

Но больше всего… больше всего ей понравилось, что он искренне хотел ее победы.

Мужчины делали комплименты ее необыкновенной красоте — но Джессику это не трогало. Они сочиняли оды ее чудесному голосу — но она оставалась равнодушной. Но Марк, хриплым от желания голосом заявляющий, что она способна на большее… от одной только мысли об этом она теряла голову. И не могла думать ни о чем другом.

В первый раз за много лет поцелуй мужчины доставил Джессике настоящее удовольствие. И в этом крылась опасность.

Может быть, ей удастся соблазнить его, просто оставаясь самой собой? Лучше всего будет не раздумывать, не анализировать, а лишь поддаться страсти, которая охватила ее так неожиданно? Но сможет ли она после этого отвернуться от Марка и хладнокровно бросить его на растерзание Уэстона? Способна ли она на такое предательство?

Ради выживания Джессике приходилось совершать и не такие отвратительные поступки. Она знала, что справится и с этим. В любом случае у нее не было выбора. Значит, все, что нужно, — это плыть по течению, не препятствовать притяжению, с головой окунуться в страсть, позволить возникшей симпатии укрепиться и дать плоды. А потом, когда она будет уважать его еще больше, когда оценит по-настоящему, когда его поцелуи и прикосновения станут нужны ей, как воздух, когда ее сердце будет разрываться при мысли о том, что кто-то может причинить ему боль… тогда она просто возьмет и предаст его. Всего-навсего. Это так несложно.

Ее вдруг затошнило.

Джессика покачала головой, глубоко вздохнула, чтобы унять подкативший к горлу ком, и подняла с земли свое ружье.

На почте — она зашла за корреспонденцией по пути домой — ее ожидало очередное письмо от поверенного. Конверт был толще, чем обычно; видимо, в письме было несколько страниц. Отойдя на достаточное расстояние, Джессика вскрыла его и тут же прочитала.

В первом листке не было ничего особенного — еще несколько счетов, которые не были присланы в прошлый раз, и заключительный отчет о состоянии ее финансов. У нее еще оставалось немного денег — что-то около девяти фунтов, но Джессика сочла эту сумму не заслуживающей внимания.

Чувство тошноты так и не прошло до конца, и проблемы с деньгами не способствовали хорошему самочувствию.

В конверт было вложено еще одно письмо — конечно же от Уэстона; короткое, резкое послание с требованием отчета. Джессика быстро сунула его в карман и достала третий листок.

Она узнала почерк своего поверенного. Нахмурившись, Джессика принялась читать его прямо на ходу.

С прискорбием сообщаю вам, что…

Она замедлила шаг, потом остановилась вовсе.

Ее руки не задрожали. Колени не подогнулись. Она запретила своему телу слабость. Не в силах оторвать взгляда от страницы, Джессика дочитала письмо до конца. То, о чем там говорилось, никак не могло быть правдой.

То светлое и доброе, что еще оставалось в ее жизни, было безжалостно у нее отнято. Пока она кокетничала с сэром Марком здесь, в Шептон-Маллет, все окончилось. И у нее даже не было возможности попрощаться.

Она должна была бы разрыдаться, но слезы почему-то не приходили. Все равно они не могли ничего изменить.

Амалия научила Джессику «правилам куртизанки». Бог знает отчего, но сейчас она вспомнила именно их.

Никогда не доверяй мужчине, который дарит тебе бриллианты. За что бы он ни просил таким образом прощения — боль, которую он собирается тебе причинить, не стоит никаких драгоценностей.

Каждый новый мужчина — это риск. Поэтому лучше держаться за покровителя со скромными средствами, который будет обеспечивать тебя два года, чем хвататься за богатого любовника, который бросит тебя через месяц.

И самое важное: Каждой куртизанке нужна подруга. Мы не сможем выжить поодиночке.

Последние семь лет такой подругой для Джессики была Амалия. Амалия заменила ей сестер. Она стала постоянным источником тепла и света в ее жизни.

Но теперь Амалии не было рядом, и ни один из ее мудрых советов не мог помочь Джессике справиться с постигшим ее страшным ударом.

Не думай. Действуй. Так всегда говорила Амалия, и то же самое сказала сегодня сама Джессика сэру Марку. И, следуя этому наставлению, она развернулась и пошла в другую сторону. Легкие горели, как будто она глотнула огня, и Джессике приходилось бороться за то, чтобы сделать каждый вздох. Может быть, завтра она поймет, что совершила ошибку, но сегодня… сегодня ей нужен был ДРУГ.

Это была ошибка.

Только эта единственная мысль стучала в голове у Марка, когда он возвращался домой после состязания. Он шагал широко и размашисто, поднимая вокруг себя облака пыли. Он заставлял себя идти ровно, хотя больше всего ему хотелось бежать во всю мочь, удалиться как можно дальше от событий сегодняшнего дня.

Разум говорил ему, что такой промах мог совершить кто угодно. Ведь оступиться так легко. Миссис Фарли была вдовой, а не неопытной пугливой девственницей. Это был всего лишь поцелуй — головокружительный и опьяняющий, но все равно не более чем поцелуй. Он не прижал ее к дереву, как хотел, не бросил на землю и не задрал ее юбки. Он даже не позволил своим рукам ничего лишнего — только держал ее за талию. А ведь он так жаждал узнать, почувствовать больше!

Это был всего лишь поцелуй. Флирт, зашедший чуть дальше, чем предполагалось. Любой другой мужчина насладился бы вкусом ее губ, а потом забыл обо всем, не придал бы этому никакого значения.

Но Марк знал себя. Для него случившееся было катастрофой.

Он уже терял голову раньше и ненавидел это ощущение. Он прекрасно знал, что это такое — действовать не думая, поддаваться импульсу, не иметь контроля над тем, что произойдет с тобой в следующую минуту. Это было похоже на безумие. Это был ближайший родственник безумия. А Марк был слишком хорошо с ним знаком…

Его мать, впадая в исступление, била его братьев. Она делала и добро тоже, это правда, но едва не убила одного из своих сыновей.

Марк не боялся, что однажды сойдет с ума. Он никогда не замечал в себе ни малейшего помрачения рассудка, никакого намека на помешательство. Но он ненавидел, когда ярость захлестывала его с головой, когда желание становилось таким сильным, что брало верх над разумом. Это напоминало ему о том, что какая-то часть матери всегда оставалась в нем, что бы он ни делал. Вместе с ее глазами и цветом волос он унаследовал и материнский темперамент.

Взрослея, он наблюдал за тем, как мать постепенно перестает быть собой, как от нее остается всего лишь оболочка, заполненная гневом и яростью. Все детство Марк послушно ел овсяную кашу; сегодня он не мог даже смотреть на нее; организм больше не принимал этой пищи. Отвращение к чрезмерным проявлениям эмоций развилось у него так же, как и неприязнь к овсянке.

Марк нередко думал о том, какой могла бы быть его идеальная жена. Он так и не нашел ее среди миллионов робких и послушных девушек, которых постоянно подсовывали ему все, кому не лень. Идеальная жена Марка должна была быть умной. Она была бы прекрасной собеседницей, живой и остроумной, так что он никогда не уставал бы от ее общества, искренней и откровенной, с сильным характером, чтобы не поддаваться его капризам. Она могла без страха отстаивать свое мнение и при необходимости даже бросить ему вызов.

Но в этой совершенной женщине должна была присутствовать еще одна черта — самая важная. Марку нужна была женщина, которая бы его умиротворяла, разумная и уравновешенная, чтобы он мог, ничего не опасаясь, показать ей свою истинную сущность. Она смогла бы усмирить его гневные вспышки; стала бы источником мира и спокойствия в его жизни.

Да, конечно, он надеялся, что его жена также сможет удовлетворять его физические потребности. И все же каждый раз, когда Марк представлял себе акт супружеской любви — о, слишком часто, что совсем не способствовало душевному спокойствию, — он воображал, что это будет… нечто рациональное. Разумеется, там будет присутствовать и страсть, и удовольствие — словосочетание «рациональное удовольствие» отнюдь не казалось Марку глупым и противоречивым. Но в результате сексуального взаимодействия его разум должен был проясняться и очищаться.

Познакомившись с миссис Фарли, он захотел узнать ее поближе. Она показалась ему… подходящей.

Она была красива. Она была умна. И самое важное — она не боялась бросать ему вызов. Она не придавала никакого значения всей окружавшей его мишуре и не верила, как все остальные, в его непогрешимое совершенство. Она была первой женщиной, сумевшей разглядеть за успехом и известностью настоящего Марка, понять о нем главное — он такой же мужчина, как и все остальные. Ему нужна была женщина, способная сказать: «Сэр Марк, вы не правы, и вы должны взять себя в руки».

Миссис Фарли вполне могла оказаться той самой. Марк даже стал надеяться, что именно ее он ждал все эти годы — и не важно, что болтают про нее эти глупые городские сплетники.

Но теперь ему было совершенно ясно, что с этой мечтой придется распрощаться. В одном — но самом значительном — миссис Фарли не подходила ему совершенно. Ее присутствие не успокаивало его; наоборот, она его воспламеняла. Буквально сводила его с ума. Закрывая глаза, он как наяву видел ее длинные угольно-черные ресницы — как она взмахнула ими, бросив на него тот взгляд через плечо. Он представлял себе ее алый рот, ее нежные губы, раскрывающиеся ему навстречу. Он все еще чувствовал их неизъяснимую сладость.

От миссис Фарли его разум словно начинал дымиться. Она как будто брала все его здравые мысли и логические рассуждения и вместо того, чтобы разложить их все по полочкам, в нужном порядке, перемешивала и встряхивала их до тех пор, пока Марк не переставал отличать плохое от хорошего, правильное от неправильного, пол от потолка… пока для него не оставались только две категории — она и не она.

Нет, несмотря на свой ум, несмотря на влечение, которое он к ней чувствовал, другого мнения здесь быть не могло. Миссис Фарли была женщиной не для него. Она не подходила ему — совершенно, абсолютно, вообще, никоим образом.

Его рассудок понимал это. Но и тело, и инстинкты, и все его существо противились этому решению.

Марк свернул с пыльной дороги на тропинку. Она спускалась по холму; по обеим ее сторонам росли березы, их ветви отбрасывали приятную тень. Тропинка шла параллельно с каналом, отводившем воду с мельниц. Здесь было свежо и прохладно, бодрый ветерок гладил его лицо и остужал жар тела. Быстрая ходьба, как ничто другое, помогала сбросить возникшее возбуждение. Марк намеренно прошел мимо дома матери. Он хотел вернуть свою невозмутимость и хладнокровие, снова овладеть собой, закутаться в плотный непроницаемый шелк спокойствия, покрывавший его обычно. Нужно было изгнать из своего тела вожделение. И для этих целей физическая активность подходила как нельзя лучше.

Стеклянные кирпичи. Марк в который раз призвал их на помощь. Он представил себе, как гладкое прохладное стекло касается его кожи, отделяя от всего и вся. Через стекло можно видеть, но нежелательные чувства и эмоции не способны проникнуть сквозь него. Если выкладывать их последовательно и правильно, то можно запереть за стеной эту дымящуюся, готовую взорваться в любой момент бочку с порохом — желание. Он вернет себе самообладание. Он не будет ощущать в себе отголоски материнского исступления. Он снова станет джентльменом, который умеет держать свои настроения и переживания под контролем.

Он сосредоточился на этом чуть мутноватом стекле. Оно приглушало краски, сглаживало формы, сдерживало жар — отбраковывало все, что хоть немного выходило за рамки трезвого и приличного. Марк все строил и строил свои стеклянные стены, до тех пор пока мысленно возведенная им башня не стала выше вавилонской. Ему было нелегко. С каждым шагом на глаза ему попадалось что-то, напоминавшее о ней. Тень дуба на воде была похожа на темный влажный блеск ее волос. Случайный луч солнца, вдруг пробившийся сквозь чащу, вызывал в памяти теплые, словно согретые солнцем губы, которых он касался. Он терпеливо продолжал; наконец, его дыхание стало ровнее, а эмоции вернулись в привычное русло.

Только теперь он огляделся по сторонам, пытаясь понять, где находится. Оказалось, что он прошел несколько миль вверх по течению от дома матери. Вдалеке виднелись обугленные руины — остатки фабрики, несомненно, той самой, что сожгли в смутные времена, о которых вспоминал Тонтон. Во времена, когда распалась и его семья. Если бы Марку требовалась еще одна причина для напоминания о том, что бывает, когда человек дает волю животным инстинктам, то эти черные развалины послужили бы прекрасным напоминанием. И дело было даже не в нем и не в его жгучем, невыносимом влечении.

Марк не был таким, как его отец. Или таким, как его мать. Но он мог удвоить их ошибки, если бы позволил себе оступиться.

Даже через час после этого поцелуя, даже после того, как он собрал всю свою волю, чтобы справиться с наваждением, после быстрой ходьбы и за стеклянной стеной, он все равно чувствовал вкус ее губ. Нет, избавиться от этого было невозможно. Нужно прекратить потворствовать своей прихоти. Перестать себе лгать, что за тягой к миссис Фарли кроется нечто большее, чем обыкновенная животная похоть.

И ему не следует с ней видеться.

Но почему же это решение казалось таким… неправильным?

Что за странное сожаление, что за невнятная боль, гложущая душу?

Лишнее доказательство того, что миссис Джессика Фарли — последняя женщина на земле, о которой ему стоит задумываться.

Твердо укрепившись в своем решении, Марк двинулся домой. Обратная дорога заняла больше времени. Теперь он не пытался убежать от своих желаний, и торопиться было незачем. На самом деле ему даже не хотелось возвращаться. В доме было пусто и холодно; его наполняли призраки детства, а как раз сейчас Марку, как никогда, требовались покой, утешение и уют — ощущения, несовместимые с его ранними воспоминаниями.

Когда он был ребенком, мир и покой выпадали на его долю крайне редко. Но все равно случались дни, когда ежедневная суета уступала место почти болезненной тишине. В такие дни, когда страх внутри его вдруг оживал, не заглушаемый ничем, и сбежать от него было невозможно, Марк находил почти медитативное успокоение в давным-давно заученных наизусть словах.

Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость[6].

Знакомые, привычные псалмы. Молитва, призванная усмирить смятенный дух.

Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня[7].

Вот чего он хотел больше всего — обновиться, родиться заново, не бояться своих собственных мыслей. Но мир и спокойствие не снисходили на него. Ничто не могло победить бурю в его голове. Мысли кипели и пенились, словно бушующий поток.

Он медленно шел вдоль берега канала, наблюдая за быстрым течением. Наконец показались знакомые очертания дома. Именно таким Марк и помнил его с детства — серым, ледяным и мрачным; почва вокруг была слегка заболоченной и заросла унылыми некрасивыми сорняками и кривым низкорослым кустарником. Сегодня здесь будет особенно сыро и промозгло. Марк вздохнул и впервые пожалел, что с ним рядом нет ни одного из братьев.

Когда он был всего в нескольких ярдах от входа, какое-то движение сбоку внезапно привлекло его внимание.

Марк обернулся.

И замер на месте, не в силах сделать еще один шаг. Бурный поток его мыслей вдруг замерз, в одно мгновение скованный льдом. Все его споры с самим собой смолкли, как будто она являлась ответом на все вопросы, главным аргументом, причиной и исходом.

Она лишала его покоя и равновесия. Он ненавидел несдержанность и избыточные эмоции; он должен был содрогнуться от отвращения при взгляде на нее.

Он не содрогнулся.

Джессика, отчаянно шепнуло его тело.

— Миссис Фарли, — сказал Марк.

— Сэр Марк.

На ней был длинный плотный плащ из темной материи, окутывавший ее от шеи до щиколоток. Ее голова клонилась к земле, словно под тяжестью какой-то ноши. Она подняла на него глаза, и сердце Марка пронзила острая боль.

Этот грустный, встревоженный взгляд… Ему захотелось подойти к ней и обнять, прижать к своей груди. Или отвернуться и скрыться в доме, забаррикадировав тяжелую дубовую дверь. Он хотел сделать так, чтобы она больше никогда не печалилась и не страдала. Он и сам не знал, чего хотел. Была ли она ответом на его безмолвную молитву о спасении или искушением, посланным, чтобы погубить его?

— Я знаю, мое появление может показаться особенно несвоевременным, — начала она. — Учитывая… события, произошедшие днем. Я понимаю, что вы могли обо мне подумать. Но я здесь не затем, чтобы… усугубить положение. Честное слово. Я пришла потому, что мне больше не к кому обратиться.

Она сделала еще один шаг к нему, и Марк заметил, что под глазами у нее залегли глубокие тени, а руки дрожат. Видимо, у нее действительно случилось какое-то горе — он не увидел ни малейших признаков фальши.

— Миссис Фарли, — повторил он.

Он мог отказаться от разговора. В конце концов, он ведь только что решил не иметь с ней ничего общего. Можно было посоветовать ей обратиться со своими заботами к священнику и отгородиться от чужих неприятностей.

Да, конечно. А этот мужлан схватит ее за грудь, а потом обвинит в том, что она ввела его в искушение.

Нет, у Марка было множество недостатков, но он был не из тех мужчин, что способны бросить женщину в беде. Особенно эту женщину. Эту безумно соблазнительную, безумно раздражающую, прекрасную женщину.

Он не ответил, и она невольно сцепила руки, как будто умоляя.

— Мы можем побеседовать здесь, если вам так будет удобнее. Я взяла плащ и захватила зонтик — на всякий случай. Но я хочу… нет, мне необходимо с кем-нибудь поговорить.

В этот момент Марк осознал, что все зашло гораздо дальше, чем он думал. Потому что стоило ей обратиться к нему с просьбой — единственной просьбой — и все доводы рассудка, вся его стройная логика — все рухнуло, растворилось, растаяло, словно дым. Все, о чем он мог думать, была она, и только она.