Прочитайте онлайн Империя полураспада | Глава 6

Читать книгу Империя полураспада
4016+891
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 6

День под сибирским солнцем проходил тихо, неспешно и обыденно. Знатнов рвался ещё погулять по Аркаиму, но путаться без дела под ногами у археологов не хотелось. Да и сам Быструшкин, вернувшись с разработок, предупредил Александра Викторовича на всякий случай:

– Вы не вздумайте в Аркаим прогуляться. Сейчас там делать нечего. Да и Владыка вам запретил.

– Мы опять на «вы»? – не пропустил возможности поддеть собеседника Знатнов.

– Ах, да. Прошу прощения, – смутился тот. – Забыл.

– Ладно, ерунда, – смилостивился Александр Викторович. – Я, например, пропуская через свой кабинет в день по тысяче посетителей, не сразу могу перейти на «ты». Христос тоже всех на «ты» называл. Так что это не существенно. Лучше просветите меня, что в цитадели делается? Кто тот старец, встретивший нас? Что за пирамида из черепов, а рядом другая, как в Египте, но миниатюрная и облицована белой плиткой? Эти вопросы меня сейчас больше всего занимают.

– Ну, что ж, – поскрёб макушку Константин Константинович. – Пойдём, обед моим молодцам готовить, заодно и поговорим. Только сначала на Сынташту сходим, вдруг на закидушку ночью что поймалось.

Они отправились к реке, где чуть выше по течению у археологов было прикормленное рыбье место. Путь по берегу в зарослях осота, пустырника, росянки и ещё тысячи трав не представлял трудностей, потому что археологи уже успели протоптать удобную стёжку. Другое дело, что покосить траву не мешало бы, да некому и незачем. Стада диких степных джейранов не показывались сюда, скорее всего, потому, что пойменная река была много севернее вольных Казахстанских степей, а таёжные Уральские изюбри, лоси и прочие травоядные игнорировали эти места из-за того, что слишком уж мало здесь деревьев. Даже чтобы поточить развесистые рога – нужного ствола сразу-то и не найти, а это вовсе не жизнь в перелесках и разнотравье.

Мужчины добрались до рыбного места и принялись проверять поставленные с вечера мережи, вентеря и закидушки. Рыбы набралось довольно много. Попалась вместе со всеми пара хороших тайменей.

– Александр, – окликнул спутника Быструшкин. – Вытряхивай из мерёжек мелочь обратно в реку, ей ещё жить да жить. А вот этих и этих, – указал он на более солидную рыбу, – возьмём добычей. От того, что посылает Всевышний, отказываться никогда нельзя, иначе никаких посылов больше не будет. Я правильно мыслю?

– Более чем, – кивнул Знатнов.

Нагрузив прорезиненные рюкзаки рыбой, мужчины отправились назад.

– Надо же, – размышлял вслух Знатнов, – речушка, вроде бы, никудышная, а в ней таймени водятся!

– У нас на Урале, Александр Викторович, и не такое встречается. Благо от этих краёв люди во все века шарахались, как от мест гиблых и жухлых. Потому-то Аркаим и дожил до наших дней незатронутым. А в девяностом, шутка ли, за малым не потопили Аркаим! Кому-то было надо – нет столицы, значит, и государства Десяти Городов никогда не бывало. Выдумки всё! А нет Божия пристанища на земле, значит, нет ни Бога, ни дьявола. Значит, надо жить в удовольствие, молиться удовольствию за предоставленное удовольствие. Я понятно выражаюсь?

– Даже очень, – кивнул Александр Викторович.

Впереди показался лагерь. Знатнов с Быструшкиным, дойдя до временного пристанища археологов, принялись хозяйничать на походной кухне. Когда над костром уже готовилась к созреванию двойная уха в большом котелке, мужчины вернулись к интересующему их разговору. Вернее, больше всего заинтересован в этом был Знатнов, потому как не мог понять своего участия в благом деле восстановления самого первого царства на земле, которое и царством-то назвать можно было с большой натяжкой.

– Константин Константинович, – закинул удочку Александр Викторович. – А не расскажете ли вы мне сначала о пирамиде из черепов, о возвышающемся над ней кресте и о разных магических символах у основания?

– Отчего же, – кивнул Быструшкин. – Теперь самое время. Смарагд сейчас молится, и мешать ему не надо. Впрочем, молится и тот старец, которого ты видел в цитадели Аркаима.

– А он кто?

– Ох, и любопытен же ты, Александр Викторович, – лукаво улыбнулся Быструшкин. – Однако, это ничего. Ведь сказано: «…Ищите и обрящете, стучите и отверзется вам». Значит, любопытничать тоже иногда не грех. Старец этот, что в Аркаиме, приходит так же, как Смарагд. Только он совсем не нуждается в нас, а вот мы нуждаемся в его помощи.

Я подозреваю, что он – наш Екклесиаст, то есть Проповедник, во власти которого многие энергии сей планеты. А это несёт с собой и многие возможности. Помнишь могучую фразу из Евангелия: что невозможно человеку – возможно Богу? Так вот. Всевышний наделил старца такими возможностями. Не знаю, насколько они велики, но очень велики.

Старец даже бесед с нами никаких не проводит и не будет, судя по всему.

Наверное, он верен словам Иисуса: «Судите Меня по делам Моим».

– Но тот, кто учится, не размышляя, всегда впадает в заблуждение, – возразил Знатнов. – А тот, кто, обращаясь к старому, способен открывать новое, достоин сам быть учителем. Ведь научить жить, научить совершать правильные поступки – это тоже дела! – добавил Знатнов.

– Ещё какие, – согласился Константин Константинович. – Только слова – одно, а поступки – совсем другое. Ведь Христос никогда не учил апостолов, мол, надо лечить людей так-то и так-то. Он просто показывал. Показывал, какую силу может дать Всевышний по вере твоей.

Христос показал, каких путей следует придерживаться, однако, шестая Заповедь Божья провозглашает: «Не убий». А скольких супостатов и басурман перебил твой ангел хранитель Благоверный князь Александр Невский? Но спас Россию вовсе не битвами, не убийством, даже не мордобитием. Он сорок лет прожил в Орде, освободив тем самым Русь от Батыевых нашествий, за что был посвящён сразу в схимнический постриг за неделю до кончины.

Так что навсегда запомни слова апостола Павла: «Всё мне позволительно, да не всё полезно». Исключительная Благодать даётся немногим, потому что немногие достойны такого дара. Теперь понятно, почему не надо сейчас мешать молению старцев? Что же касается черепов…

– Погоди, – перебил его Александр Викторович. – Исключительная Благодать исключает исключение, так что можно долго на теологические темы словоблудствовать. Расскажи лучше про вашего пресноводного осьминога.

Только не говори, что такого в пруду нет, и не было.

– Какой осьминог? – насторожился Константин Константинович.

– У вас в Аркаиме на полпути к цитадели есть пруд. Так?

– Так.

– Пресноводный?

– Да.

– Значит, никаких морских тварей там водиться не должно! А на нас со старцем по дороге напал настоящий осьминог! Он Смарагда живо утащил бы на обед, если б не я.

– Так вы с Кешей познакомились? – захохотал Быструшкин. – Нам его амурские рыбаки в подарок привезли. А отловили как раз в устье Амура. Он там кету себе на ужин ловил и пресной водой опохмелялся. Познакомились, значит?

– Послушай! – выпучил глаза Знатнов. – Он у вас ручной, что ли?

– Самый добрый, игривый и шутливый осьминог на свете! – подтвердил Константин Константинович. – Мы сначала не знали, что с ним делать, потом кто-то предложил выпустить малыша в наш пруд. Наверное, живя в Амуре, он уже здорово начал привыкать к речной воде, потому что быстро освоился в пресноводии, даже расти начал.

– Расти? Так он ещё молодой?

– Конечно, – терпеливо пояснил астроархеолог. – А дети, какой бы они породы не были, всегда игривые существа.

– Знаете, я, кажется, убил вашего игривого осьминога, – Знатнов исподлобья взглянул в глаза Быструшкину. – Понимаете, ваш Кеша напал на старца, обхватил его ноги двумя щупальцами и пытался утащить под воду. Хорошо я подоспел и угостил его оглоблей, валяющейся на берегу. Подумал, что рогатый рогатку нам приготовил.

– Эх, я дурак! – всплеснул руками Быструшкин. – Надо обязательно было предупредить вас, рассказать хотя бы, что Кеша совсем не дикий, а добрый воспитанный пресноводный осьминог. К тому же, умный до опупения. Так говорите, побили его оглоблей?

– Мне кажется – намного хуже. Я его постарался проткнуть оглоблей.

– Да уж, оглобля – оружие русского мужика, а оружием пролетариев не пользовались?

– Нет, камнями мы в него не кидались. Некогда было. Он и так на поверхности плавал совсем без движения, и огромное количество чёрной крови потерял. Но когда назад возвращались, осьминога на поверхности уже не было.

– Вот это хорошая новость, – поднял вверх указательный палец Быструшкин. – Выпустил чернильную бомбу, а как появилась возможность, сразу слинял.

– Так я его не убил?

– Навряд ли, – успокоил археолог Александра Викторовича. – Кешу обыкновенной оглоблей не проткнёшь. Просто он очень испугался и, как взаправдашний осьминог, выбросил чернильное пятно, чтобы замутить воду перед носом нападающего.

– Это ему удалось.

– Вот и славно, – кивнул Быструшкин. – Если бы вы умудрились его укокошить, то тело так и плавало бы на поверхности. Далее, мои рабочие по утрам закармливают Кешу отборной рыбой, и если бы с ним что случилось, давно прибежали бы. Более того, ему в последнее время очень понравился таймень горячего копчения, поэтому мужики стараются баловать ребёнка рыбкой. Одно здесь плохо. Вам обоим возле пруда придётся ходить с некоторой осторожностью. Кеша злопамятен и не прощает обиды. А память на лица у него преотличнейшая.

– Откуда ж нам было знать, что Кеша у вас дрессированный? – проворчал Знатнов. – Мы и так, возвращаясь, обошли пруд. Думали, больше ходить мимо осминогова жилища не придётся, но тот старец в цитадели просил помочь. Дескать, после Вечерней службы в храм прийти надобно. Мы-то здесь причём? Какую мы, грешные, старцам помощь можем оказать? Я согласен насчёт вас, человека отдающего всего себя на восстановление Аркаима. Но каким образом я в вашу команду загремел? Ведь вызов от вас пришёл прямо на мой домашний адрес. Откуда я стал вам известен, и как вы меня нашли, мне до сих пор непонятно.

– Всё это такие мелочи, Александр, что не стоит им уделять особого внимания, – отмахнулся археолог. – Достаточно будет, если узнаешь, что ты попал в избранные. Кем и по каким принципам делается отбор, спросишь в Небесной канцелярии, когда предстанешь. Моё дело было вызвать избранного сюда, что я и сделал. Более того, по секрету сообщу, что и молодого президента нашего придётся вызывать. Вот только не знаю, когда. Во всяком случае, сейчас он здесь совершенно не нужен. Он даже в царстве своём пока разобраться не может. Тоже мне, пастух необъезженных баранов.

Быструшкин на секунду замолчал, потом коротко взглянул на собеседника:

– Ну, так как? Рассказывать тебе о черепах, или уже хотение пропало? Я не обижусь, ежели что…

– Нет, нет, – спохватился Знатнов. – Я с удовольствием запишусь в ваш Лекторий, если примете.

– Легко. Ну, так вот, – Константин Константинович сделал уместную театральную паузу. – С очень древних времён в Китае черепаху называли Чёрным воином.

Китай находится от нас южнее, как ты знаешь, и там она была всегда символом севера и космологического сотворения мира. Даже Лао-Цзы это отмечал. В Китае, как и в стране Десяти Городов, черепаху ставили в основание погребальных памятников. Назвать кого-нибудь у них в стране черепахой – это просто смертельное оскорбление.

– Так. Значит, пирамида из черепов – погребальный памятник?

– Конечно, – удивился вопросу Быструшкин. – Это же всем известно. В пирамиде присутствуют черепа самых выдающихся людей страны Десяти Городов.

– С тех ещё времён?! Настоящие?! – пытался уточнить Знатнов.

– Настоящие, – подтвердил Константин Константинович. – Только они в помещении цитадели свалены были, а мы по описанию, сложили именно в том месте, где они раньше находились. И крест тот же. Не знаю, право, откуда он взялся здесь за пять тысяч лет до Рождества Христова, но петли времени разыгрывают с нами чудные штуки, я так думаю. А, может быть, и ошибаюсь. На Тибете черепаху называют Алаг Мэлхий. Это значит – хитрая черепаха. И почти в каждой стране её панцирь служил гранью между жизнью и смертью. Кстати, заметил, что панцирь черепахи опутан змеиной шкурой? Это древний космологический символ сотворения мира. Вот так.

– Поразительно! – только и смог выговорить Знатнов. – А остальные животные?

– Сейчас и до других доберёмся. Значит, черепаха у нас находится с северной стороны, а с южной, по-моему, Богал.

– Кто? – не понял Знатнов.

– Иркуйем-Богал – царь медведей.

– Медведь там с восточной стороны, – поправил Александр Викторович.

– Ах, да. Но Иркуйем-Богал – исключительно Сибирский медвежий царь. О, это удивительная история! Разве на Москве ничего про сибирских медведей неизвестно?

– Пока нет, – пожал плечами Знатнов. – Но я готов ликвидировать свою безграмотность.

– Договорились, – кивнул Константин Константинович. – Значит так. Здесь Богала никогда не называли общеизвестным именем, хотя имён было много. Например, Хозяин, Потапыч, Косматый, Дремучий, Грязный, но не Медведь.

– Почему?

– Потому что запросто можно беду накликать. Здесь его всегда боялись, уважали, да и сейчас так же относятся. Иркуйема никогда нельзя определить однозначно. Скажем, злопамятен, но труслив, как заяц; свиреп, как лев; зол, как волк; хитёр, как лиса. Скорее всего, в медведе сочетаются все эти качества: добродушие, обжорство, ярость, богатырская сила, неуклюжесть, лень и всю эту палитру венчает звериная нежность. Каково?

– Фантастика!

– Вот те и фантастика, – улыбнулся Константин Константинович. – Поэтому медведя в Сибири всегда считали оборотнем, и если какая-то женщина объявляла, что родила от медведя – ей верили. Только младенцу всю жизнь приходилось отдуваться за разгульную мамашу и привыкать к одиночеству. Но ни мать, ни ребёнка особо не трогали, боялись. Так. Теперь, вроде бы добрались до юга.

– Там – выточенный из огромного оникса Грифон, – подсказал Александр Викторович.

– Грифон, грифон, – хмыкнул археолог. – Такой своеобразный крылатый сфинкс с туловищем льва и головой орла. Признаться, для меня самого странно, как оказался здесь грифон? Может, действует стандарт мышления? Если грифон или сфинкс, значит, обязательно Египет. Но почему? Ведь в том же Египте и Греции существует предание, что грифоны живут где-то на крайнем севере, в стране гипербореев. А занятие у них только одно: охранять золото богов от одноглазых великанов аримаспов. Больше я, к сожалению, о грифонах ничего не слыхал. Но существуют артефакты, что народ по всему земному шарику расселялся именно отсюда. То есть, наши праотцы жили в Аркаиме. Правда, мало пока известно о действительных переселенцах.

– Но и этого более чем достаточно, – успокоил его Знатнов.

– Правда? Ну, тогда приступим к западу.

– Там из красного камня птица Сирин, – напомнил Александр Викторович.

– А тебя эти символы у подножия пирамиды не на шутку заинтересовали, – снова улыбнулся Быструшкин. – Сирин, говоришь? Сириным эта птица зовётся где-нибудь в Греции или Словении, а здесь, в России, – Макошь. Это чисто сибирское имя, и нигде больше не услышишь. Птица с головой девушки! О, эта птичка многим помогла с ума сойти. В Греции где-то ютятся их сестрёнки – сирены. Слыхал? Надеюсь, помнишь, как Одиссей готов был всё на свете отдать, да и себя тоже, за один лишь поцелуй такой птички? Хорошо, что у гребцов уши заткнуты были.

Так. Одну пирамиду закончили. А до второй добраться не успеем. Во-первых, рабочие возвращаются. Во-вторых, у нас имеются только сногсшибательные умозаключения по поводу пирамиды, то есть почему? откуда? зачем? для кого? В общем, тысяча и один вопрос, на которые нет ни одного правильного ответа. Поэтому страна Десяти Городов была и будет самой таинственной точкой на планете. Скажу только, что внутри пирамиды, сложенной из камня, растёт дерево. Как в старину говаривали: «Стоит дряво кудряво, на этом дряве сусло, масло, глазам светло и всем тепло».

По преданию, дерево имеет три корня: один соединяет этот мир с небесным царством, второй – с параллельным соседним миром, а по третьему корню можно нырнуть в преисподнюю, то есть, в Тень Царства и Царство Теней. Из-под каждого корня вытекает ручей, меж которых свил себе гнёздышко змей Нидхёгг, на макушке сидит орёл, а по стволу бегает священная белочка.

– Как же орёл летает внутри прирамиды?

– Я же говорю тебе, Александр Викторович, – терпеливо принялся пояснять Быструшкин. – Это предание. Но настоящее дерево там, внутри пирамиды, всё-таки имеется. Дерево живое, ничуть не окаменевшее. Его на Востоке обычно величают Тамариском, а у нас обыкновенной Акацией. И не смотри, что на первый взгляд, деревце чахлое. Во всех странах акации уделялось особое внимание и у неё есть четыре существующих ипостаси. У нас она – жёлтая.

– Но ведь акация белая! – удивился Знатнов.

– В Европе – белая, а на Урале и в Сибири – жёлтая. Во-первых, Тамариск считают эмблемой весеннего равноденствия. Во-вторых, как символ чистоты и невинности, потому что листья сворачиваются от прикосновения человека. В-третьих, это дерево способно дать человеку бессмертие или же возрождение. И, в-четвёртых, во всех странах ветви дерева использовались во время священных мистерий. Неофит, готовый принять жреческий сан, должен был держать в руках букет цветущей акации. Если листочки не сворачивались или сворачивались медленно, значит, человек считался очищенным и готовым принять Божие благословение… Продолжим немножко позже, если успеем. Вон наши идут. Я просто не хочу при них лекцию читать.

Археологи сразу принялись хозяйничать, а один из них отправился звать к обеду Смарагда. Тот явился через несколько минут и перед накрытым столом произнёс диковинную молитву:

– Очи всех на Тя, Госоподи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовременьи: отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполнеши всякое животно благоволения.

После благословления все уселись на длинные оструганные скамейки, окружившие такой же длинный стол, и принялись трапезничать. Миски и ложки к обеду здесь подавались деревянные. Знатнова это сначала удивило, но почему бы и нет? Ведь на Руси раньше никакого «люмения» или «чугуния» не наблюдалось, а из деревянной посуды вкушать даже приятнее, чем из пахнущей смертным металлом общепитовской миски.

Надо сказать, что и двойная сибирская уха ничуть не уронила достоинства русской посуды. Все уплетали её с видимым удовольствием, и на отваренную картошку с солёными грибками у многих духу уже не хватило. Все после обеда расползлись по своим палаткам, чтобы не расплескать удовольствие от трапезы.

– А вы чё? – обратился Смарагд к задержавшимся на кухне астроархеологу с московским литературоведом. – Живехонько почивать, а то к ночи не оправитесь.

– Сейчас, сейчас, Смарагд Яхонтович, – принялся оправдываться Быструшкин – Мы тут с Александром про Кешу, осьминога нашего, говорили перед обедом. Он у нас ручной и даже дрессированный. Однако иногда пошалить любит, поэтому окунуть вас обоих хотел.

– Я те дам по загривку за Яхонта. Получишь ты у меня, – пригрозил Смарагд. – А кой, бишь, Кеша? В озере который?

– Да тот, который вас обоих чуть в пруд не сволок.

– Ручной?

– Ручной, – улыбнулся Быструшкин. – Ребята говорят, нынче от всех шарахается, но у него это пройдёт.

– Ещё бы не шарабаниться! Сашка-то его оглоблей, как байстрюка оголубил. Так я думал, не выживет.

– Выжил, слава Богу! – перекрестился Константин Константинович.

– Вот и ладно. Не кожильтесь туто-ка. Всем почивать!

Такому приказу не подчиниться было нельзя. Долго ли, коротко ли, а Знатнов после знатного обеда и свалившихся на него с утра приключений мирно продремал до вечера. Когда солнце уже готовилось распрощаться с людьми до следующего утра, астроархеолог растолкал московского гостя на правах хозяина. Знатнов резво поднялся, потянулся, но, заметив за окошком навалившиеся сумерки, встревожился:

– Сколько времени? Мы не опоздаем в цитадель?

– Для этого я и разбудил тебя. А так, спи себе, благо, что сон на тебя, кроме хорошего ничего не принесёт, – Быструшкин внимательно посмотрел на гостя. – Ты готов к трапезе нашей?

– К трапезе? – удивился Знатнов. – Вообще-то ещё не проголодался. Ваша уха мне долго будет сниться, поскольку такой вкуснятины мне ни в одном московском ресторане пробовать не приходилось.

– Вот и славно, что понравилось, – кивнул Константин Константинович. – Однако, никакого ужина не будет. Наоборот, нам сейчас требуху набивать разносолами не стоит. Трапеза ожидает, только духовная. Ведь я же говорил, ты – избранный. А я лишь потому, что нашим старцам четвёртый нужен.

– Вы уж своё-то значение в этой истории не приуменьшайте, просто no comilfo. Каждый в этом мире исполняет то, что ему предназначено. Разве не так?

– Так, – согласился Быструшкин. – Только лучше лишний раз покритиковать самого себя, чем превознести над остальными. Ведь тщеславие – один из самых возлюбленных наших грехов Сатаны, постоянно подкидываемый нам по разным случаям. Согласен?

– Увы, – в свою очередь согласился Знатнов, – Старец Смарагд нас уже ждёт?

– Он всегда нас ждёт, – пробормотал Быструшкин, – поскольку живёт немного быстрее, чем мы. Изогнутость времени и пространства по теории Козырева для него обычна, а вот мы очень часто воспринимаем это с большим трудом, как будто ущербные какие или побирушки на церковной паперти. Иногда мурашки холодным потом по спине от этого ползают. У тебя никогда такого не было?

Они вышли из вагончика, где почивал Знатнов, и увидели на брёвнышке возле тлеющего костерка ожидающего их Смарагда. Под навесом за обеденным столом ужинали остальные археологи. Быструшкин подошёл к ним, отдал несколько «Ценных Указаний» и пустился догонять старца с московским гостем, шагавших уже к Аркаиму.

Все трое вскоре добрались до городских ворот и принялись подниматься к цитадели по винтовой дороге. Проходя мимо пруда, Александр Викторович с опаской покосился на спокойную поверхность. Вдруг в самом центре водоёма вспухло облако, словно фонтан ударил со дна, но никто не вынырнул. Круги расплылись во все стороны и водная гладь снова успокоилась.

«Однако осьминог чувствует, что где-то рядом идут обидевшие его, – про себя отметил Знатнов. – Что делать, животные извинения не принимают. Придётся смириться и на всякий случай не попадаться осьминогу под горячее щупальце».

За воротами цитадели ничего, на первый взгляд, не изменилось, вот только вечерние сумерки принесли сюда парящую в воздухе тревогу. Казалось бы, кого здесь бояться? Однако, Александр Викторович, бросив мимолётный взгляд на Быструшкина, заметил, что тот зябко передёрнул плечами, хотя вечер был далеко не студёным. Скорее всего, у него те же ощущения. Но затевать об этом разговор сейчас было не к месту, да и не ко времени.

Пришедшие остановились внутри цитадели меж двух оживлённых стараниями археологов пирамидами, ожидаючи Екклесиаста. Тот не заставил долго ждать. Он был в том же полотняном подряснике, только на груди поверх красной епитрахили висел наперсный крест, привидевшийся императору Константину с двумя перекрещенными буквами «Хи-Ро». Такой же формы крест высился над пирамидой черепов, и Александр Викторович невольно посмотрел в ту сторону. Знатнову вспомнилось, что Константин увидел в небе под крестом надпись «In hoc vinces» – сим победиши. Что же, ожидается какое-то сражение? Но с кем? Где враг, которого надобно побеждать Константиновым крестом?..

Подошедши, старец благословил всех троих и направился к пирамиде, сложенной из камня. Сам он встал с северной стороны пирамиды, Смарагда поставил с южной, Быструшкина с западной, а Знатнову досталась восточная. Александр Викторович не знал, почему такая расстановка сил, но чувствовал, это неслучайно, а все случайности выстраиваются в определённые закономерности.

Екклесиаст поднял вверх руки, простирая ладони к пирамиде. То же самое сделал и Смарагд. Это была молитвенная поза оранта. Именно так стоял Моисей, молясь во время битвы израильтян, и те побеждали, пока он не опускал рук. Значит, западному и восточному участнику предстоящей мистерии осталось повторить движения старцев. Когда все встали, как надобно, Екклесиаст принялся читать молитву, да так громко, что голос его можно было, наверное, услышать в походном лагере археологов.

– Ты, Единородный Царю Небесный, не удали помощи Твоея от нас грешных. На заступление за державу нашу вонми, изми от оружья души наши, избави от супостатов наших, от басурманьих рук пёсьих охрани головы православных. Спаси нас от уст львов, от рог единорож смирение наше. Того бо деля мы под кровь крилу Твоею с жезлом сим прибегаем, да крепостию защищения пресильныя десницы Твоея притяжет себе крепость на покорение всех Заветом Твоим. И да скрючатся под омофором Матери Твоея вси дела и похоть поганых нелюдь. И да погибнет от гнева своего ненавидящий Тя…

Пока Екклесиаст трижды прочёл молитву, над Аркаимом сгустилась непроглядная ночь, только пирамида постепенно начала разгораться изнутри, будто кто-то разжигал там костёр, и свет пламени начал проникать сквозь базальтовые камни, а белая, казавшаяся керамической, плитка разогревалась на глазах и переливалась в сгустившихся сумерках неземным светом. Сиянье было не холодным, как от люминесцентных ламп, но и не горячим, не опаляющим, как от мартеновской печи.

Старец продолжал читать молитвы, но уже на незнакомом языке. Это мелодичное сочетание гласных нельзя было даже назвать обычным земным языком. Скорее всего, в пении старца можно было угадать звук осеннего ветра в засыпающих рощах, журчание вырвавшегося из-подо льда весеннего ручейка, всплески Рождественской снежной бури и даже милое щёлканье июньского соловья. Люди верят, что в потустороннем мире ангелы используют на обед амброзию, а вот как они общаются меж собой, не знает никто. Может, это и есть ангельский язык? Ведь речь Екклисиаста дарит не только радость окружающего пространства, а заставляет уверовать в победу над тёмными силами инфернального мира.

В следующую секунду из ладоней Знатнова вдруг потянулись к пирамиде пара колючих не исчезающих молний. Он скосил глаза. То же самое было с другими участниками таинства. Скорее всего, пирамида впитывала человеческую энергию, как аккумулирующий конденсатор. Но у строения была без сомнения и собственная мощная энергия, иначе как бы пирамида разгорелась изнутри?

Потом молнии внезапно исчезли, так же, как и появились. Екклесиаст продолжал разговор с небом на неземном языке. И, странное дело, Александр Викторович стал понимать речь старца. Разговор шёл не только о бедах этой планеты и населяющих её тварей, но, в основном, о слиянии макрокосмоса с микрокосмосом. О пути человеческого развития, ведущего в тупик, о биологической энергии, добровольно направляемой людьми на уничтожение природы, планеты, а, значит, и себя. Эти проблемы не занимают, к сожалению, умы мудрецов, хотя кое-кто всё-таки пытался подобраться к подобным любопытным вопросам. Только ни у кого ничего не получалось, и люди до сих пор не понимают, зачем живут, для чего тратят ум свой на достижение сытого комфорта. А истина рядом! Но найти, выбрать её должен сам человек без посредников меж ним и Всевышним.

Александр Викторович даже прикрыл глаза, так было удобнее воспринимать пение старца. И тут же перед его глазами стала разворачиваться объемная карта космоса, где Земля выглядела вовсе не голубой планетой, как её до сих пор было принято считать, а кроваво-красным клубком, грозящим гибелью всему космическому пространству.

Сама планета в это время кружилась в космосе против часовой стрелки, что, кажется, было просто-таки невозможно, потому что ход времени по часовой стрелке отмечен самой природой, а не человеком. Но ведь когда-то люди изменили указанному им пути и даже на Пасху вокруг храма совершают крестный ход так же, как вращается сейчас кровавая планета. А ведь у человечества был другой путь! Неужели же ничего нельзя исправить?! Ведь не бывает ничего неисправимого, а приговорив себя к смерти, человечество может потянуть за собой в небыль всю Вселенную.

Это, вероятно, правда, потому что если вспыхнет Третья Мировая, то никак не проскользнёт незамеченной перед остальным космосом. Ведь сам Космос – тоже живой организм, и это Знатнов ощутил каждой клеточкой своего бренного тела. Ощутил ту связь микрокосмоса с макрокосмосом. Не испробовав такое на себе, никогда не поймёшь, что это.

Старцы без сомнения понимали космическую связь и раньше. Но вот Быструшкину со Знатновым почувствовать единство мира, понять, что всё в нём живое, что всё обязано существованию многим другим космическим энергиям, было первое испытание, через которое каждый должен пройти самостоятельно без посредников и указателей, а как сотворённый по образу и подобию Божию. Человек в любых случаях должен оставаться человеком, иначе он просто – прожигатель жизни и не достоин ничего, кроме уничтожения.

В сложившейся ситуации у литератора и археолога получилось самостоятельно выбрать предложенный путь, хотя сомнения захлёстывали обоих. Пришлось отказаться от многих пагубных увлечений, но это были такие мелочи, о которых вспоминать не хотелось. Старцы подняли глаза к небу. То же самое проделали избранные. Все вчетвером увидели вспыхнувший над ними в небе венец из пятиконечных звёзд, а в середине венка образ того же наперсного креста, висящего на груди у Екклесиаста, который возвышался и над пирамидой из черепов предков.

– Сим победиши! – прошептал Александр Викторович.

– Да! Сим победиши! – услышал он чей-то голос.

Но ни один из старцев не произнёс ни слова. Зачем слова – понял Знатнов.

Отныне можно будет общаться без слов. Ведь во время молитвы ты не только жертвуешь Богу свою жизненную энергию, но получаешь ещё большую. Вот какой путь развития был уготован человечеству, и вот что люди потеряли. До сих пор слагаются легенды о потерянном рае, только никто не знает, что это и где его искать.

Меж тем на небе к венцу из пятиконечных звёзд подбиралась ещё одна. Только её вовсе нельзя было назвать звездой. Она смахивала, скорее, на яркую оранжевую искорку, изливающую во все стороны тысячи мелких лучиков. Она, сверкая, как бенгальский огонь, прорвалась в середину венца и столкнулась с крестом. В ту же секунду небо потряс сильнейший удар грома, будто на землю была готова обрушиться страшнейшая летняя гроза.

У Знатнова заложило уши, будто во время купания туда попала вода, и очень хотелось попрыгать на одной ноге, вытряхивая из ушей водяные пробки.

– Душегуб сыграл в ящик, – возник в сознании старческий голос. – Тужтесь, братия, нам ишшо троих на кол посадить надобно. Да всё обстоит к завтрему иль того плоше.

Голос, конечно, принадлежал одному из старцев. Которому? Да не всё ли равно! Важно выстоять до конца в этой удивительной битве, не дрогнуть, не сломаться. О том, что надо устоять Александр Викторович подумал не просто так. Взрыв первого спутника, летающей агрессии, излился на землю вонючим энергетическим дождём. Этого не почувствовали, может быть, многие из населяющих планету живых существ, но таких, как старцы, эта беда никак не могла обойти стороной.

А уж наших четверых и подавно. Несколько минут подряд всех била пронзительная дрожь. После этого нестерпимо захотелось присесть на траву хоть на несколько минут и посидеть ни о чём не думая. Но это желание пришлось подавить, из опасения проиграть битву.

Дальнейшее в голове Знатнова слилось в нервную непрекращающуюся дрожь, плавно переходящую в дикую физическую усталость, когда уже ноги не держат. И если бы не беспрерывная песенная молитва Екклисиаста, придающая огромный всплеск энергии, то московский гость давно бы рухнул возле пирамиды.

Вдруг наступил момент тишины. Знатнов удивлённо взглянул на старца – неужели тоже обессилел? Нет, старец выглядел бодрым и даже величественным в своём белом полотняном подряснике с епитрахилью огненного цвета. Ночь постепенно отступала, превращалась в утреннее сизо-мутное марево, не затронутое ещё первыми лучами восходящего живого солнца.

Вскинув голову, Александр Викторович увидел на просветлевшем небе отпечаток того же креста в венце из пятиконечных звёзд. С наступлением утреннего света образ побледнел, но вовсе не померк и оставался в зените над пирамидой на том же месте. Значит, сконструированные людьми и запущенные на орбиту военные спутники-душегубы распались на мелкие части и никому уже вреда не причинят. Ночная битва была окончена.

Старцы отправились в храм цитадели, а к Знатнову подошёл Константин Константинович. Астроархеолог выглядел не ахти как, но лицо его источало такую радость, что Александр Викторович поневоле улыбнулся:

– Всё хорошо? Мы победили басурманов?

– Надеюсь, ты говоришь в переносном смысле? – ядовито осведомился Константин Константинович.

– Как сказать, – возразил Знатнов. – Ведь человек пришёл в этот мир не для убийства. А если кто-то работает только на бога войны и для уничтожения себе подобных, то такого лично мне трудно не назвать басурманином. Это просто нечеловек, чужой, оживший мертвец.

– Да, на сей раз, победили. Но победы не бывают долговечными, – Быструшкин вскинул голову и посмотрел ещё раз на неисчезающий небесный знак. – Сим победиши, Александр Викторович, сим победиши! Знаешь, – продолжил он. – Такой же крест обозначился в небе над миасским женским монастырём, когда скончалась его настоятельница Ксения. Весь Миасс тогда с ума сходил от видения, но зато нехристей нигде поблизости не осталось. Они долго тогда боялись подходить к этому месту.

– У меня дочь тоже Ксения, – задумчиво произнёс Знатнов, взглянув в небо. – Не знаю почему, но это имя дал ей я, а девочке нравится.

– Ксения! Вот это здорово! – искренне порадовался Быструшкин. – Молодая?

– Не слишком старая, – горько усмехнулся Знатнов. – Можно сказать, на выданье, потому что скоро совсем старухой станет, а замужем ещё не была.

– Не может жениха найти? – не отставал астроархеолог.

– Пока нет. Но не тебя же, пень корявый, ей в женихи предлагать? – незаметно для себя перешёл на «ты» Знатнов.

– А почему нет? – удивился Быструшкин. – Где те скрижали, на которых золотыми буквами написано, какого возраста должен быть жених, и какого невеста? Кем созданы подобные рамки? А если сунуть нос за рамки, то сразу же услышишь окрик добра-желателей: шаг влево, шаг вправо, прыжок вверх, стрелять без предупреждения! И вообще: лета, годы – это всё понятия философские, потому что человеку столько лет, на сколько он себя чувствует и насколько его жизненной энергии окажется достаточно. Так что у твоей дочки всё ещё будет, помяни моё слово.

– Ладно тебе, жених, – отмахнулся Знатнов. – Если Ксюха кого-нибудь сама не выберет, то никакая сваха не поможет, тем более я.

– А с ней в жизни ничего необычного не случалось?

Знатнов тут же вспомнил, как однажды, когда Ксюха была ещё сорванцом, вернувшись вечером домой, он из прихожей услыхал накалённый голос деда, отчитывающего внучку за какие-то провинности. Они даже не обратили внимания на хлопнувшую входную дверь.

– Об чём разговор? – осведомился Александр Викторович, окунувшись в наэлектризованную атмосферу спорщиков.

Оба опешили, явно не ожидая неожиданного появления «свидетеля». Дед с внучкой, не сговариваясь, сразу же замолчали, не желая, видимо, посвящать никого в свои проблемы.

– Давайте, выкладывайте всё начистоту, – не отставал Знатнов. – У нас же договор: не скрывать ничего друг от друга. Иначе, какая же тогда семья?

– Видишь ли, – деликатно начал его отец. – Ксюша сегодня…

– Да упала я просто, – перебила деда Ксения. – Подумаешь, стоит ли из мухи слона раздувать?

– Где упала? – решил уточнить Знатнов.

– Где я бываю после уроков? – вопросом на вопрос ответила Ксюха. – У деда, конечно, на стройке. Там всякого мусора навалом. Подумаешь, спотыкнулась! Ты бы лучше, дедуля, заставлял своих рабочих прибирать строительные площадки. А то на ровном месте костёр раздуваешь.

– Так, – заключил Знатнов. – Лучшая оборона – это нападение, коню понятно. Но ты чего молчишь, отец, – он в упор взглянул на Виктора Васильевича. – Признавайся, как на духу.

– В чём признаваться? – взорвался дед. – Ну, упала она. Что с того? Жива ведь, чего и нам желает.

– Так, – голос Знатнова жёстким. – Где упала? В башне? Надеюсь, не сорвалась?

Поскольку и дед, и Ксюха упорно молчали, отводя глаза, Знатнов понял: девочка действительно сорвалась. И, если здесь и жива, то, можно сказать, родилась в рубашке. Иначе дед никогда бы не устроил внучке такой эмоциональный «разбор полётов».

– Отец, мне надо знать правду. Ты сам в меня с детства вдалбливал, что враньё – самый гадкий, самый поганый поступок человека. Или ты поменял критерии?

– Всё так, мальчик. Всё так. – Дед взглянул в глаза сыну. Сорвалась Ксюха. Чудом успела ухватиться за оставленный кем-то канат. Пролетела метров десять-пятнадцать, однако, канат не выпустила. Наша хватка. Только ладони – в кровь.

Слова деда привели и дочь, и отца в замешательство. Оба не ожидали, что старого так легко расколоть. Ксюша подняла на деда глаза, полные слёз. Она рассчитывала на деда, как на самого близкого друга, что не продаст. А теперь? А что теперь? Отец, конечно же, категорически запретит Ксюше посещение строящейся телебашни, а для девочки это было хуже расстрела.

Всё кончилось неожиданно: Виктор Васильевич отправил девочку в магазин за хлебом. Ксюша безропотно подчинилась. Уныло спускаясь по лестнице, размышляла, какое наказание ей приготовят. Она действительно не ждала от деда предательства, но, с другой стороны, между мужчинами давно был другой уговор, который дед не смог нарушить.

Мужчина, изменивший своему слову, не может называться мужчиной. С этим Ксюша была более чем согласна. И всё-таки какая-то подлая жаба душила грудь, как говорили в старину, «в зобу дыханье спёрло». Девочка доковыляла до булочной, взяла, не глядя, «Бородинского» и потащилась домой. Но, как медленно она ни старалась идти, мужчинам для вынесения приговора времени не хватило. Во всяком случае, дебаты ещё продолжались и прекратились только, когда Ксения появилась в комнате.

– В общем, так, – начал отец, немного помолчав. – Мы с твоим дедушкой пришли, как ни странно, к общему решению.

Виктор Васильевич предупреждающе кашлянул, но голоса не подал. У мужчин и здесь меж собой была договорённость. Ксюша стояла у стены, опустив руки, готовая расплакаться безутешными слезами по утраченной свободе.

– В общем, так, – продолжил Александр Викторович. – Ты уже вполне взрослый человек и способна сама принимать решения – что делать, когда делать и надо ли это?! Мы с дедом можем только помочь понять проблемы, обсудить, посоветовать, но конечный выбор должен принадлежать только тебе. Поскольку зло, как и добро, зависит лишь от решения и поступков человека.

Когда-то Сын Человеческий тоже ответил саддукеям и фарисеям: судите Меня по делам Моим. А не это ли один из главнейших жизненных вопросов? В общем, так. Мы с дедом ничуть не хотим ущемлять твоё право на прогулки где бы то ни было, но только под личным дедовым кураторством, потому что он за тебя поручается лично.

Ксюша не верила своим ушам. Старшие её простили! В следующую секунду квартиру пронзили восторженные вопли девочки, и она с удовольствием разразилась слезами, но уже от счастья и благодарности, на какую, в общем-то, вовсе не рассчитывала.

С той поры Ксюша не шныряла по строительным пролётам сломя голову, а какое-то время вообще отчитывалась перед дедом за пройденный после школьных занятий путь и про посещаемые строительные площадки. Здесь Ксюша общеголяла самого конструктора. Её дедушка в некоторых местах строящейся башни просто не бывал, а у Ксении повсюду были свои тайнички, секреты, даже таинственные клады.

– И всё-таки, ничего случайного не бывает, ты же знаешь, – Знатнова отвлёк от воспоминаний голос астроархеолога. – Венок из пятиконечных звёзд обозначает силу любви человеческой, настоящей Любви, которую только Бог подарить может. Позднее пятиконечную звезду присвоили себе богоборцы масоны, а за ними и коммунисты в долгу не остались. Ведь они прекрасно понимали, что любой символ является зеркальным отражением потустороннего мира.

– По-твоему, мы в зазеркалье живём? В царстве Теней – усмехнулся Александр Викторович. – А, может, наоборот?

– Может наоборот, – согласился Быструшкин. – Только это к делу не относится. Наш небесный знак совершенно иной, такого ещё нигде не бывало. Венок обозначает Божественную любовь, а Константинов крест издревле звучит как основа – Сим Победиши! Это значит…

– Это значит, – перебил Знатнов. – Возлюби ближнего твоего, как самого себя и как Господа нашего. Эти две заповеди Божественной любви были записаны на скрижалях и служат в борьбе со злом. Зло же появляется исключительно по свободе человеческой воли. Более того, я когда-то преотлично запомнил слова одного Святого старца: «Если бы по природе, а не по свободе делал ты добро, то к чему приготовил Бог венцы неизъяснимые? Кротка овца, но она никогда за кротость свою не увенчается, потому что кротость ея происходит не от свободы, а от природы». Значит, любовь нам поможет в борьбе с супостатами, так что ли?

– А ты другие заповеди видишь?

– Об чём аукайтесь?

Голос Смарагда прозвучал неожиданно, будто бы старец возник из-под земли. Просто новоиспечённые друзья так увлеклись беседой, что не заметили приближающегося к ним старообрядца.

– Вижу, речи правильные и подобные, но скажу вам: Аллилуйя!

– Всё. Пора уходить, – перевёл Быструшкин. – Старцев ослушаться нельзя.

– Накажет?

– Вовсе нет. Сам потом жалеть будешь, ан поздно. Ладно, пошли уж, – кивнул Константин Константинович на выход из цитадели.

Все трое спустились по дороге вниз и зашагали к лагерю.

– Зде почивать безвременно пока не наведаюсь, – благословил старец на отдых после бурного ночного сражения. Бойцы и не возражали, а просто с превеликим удовольствием рухнули на свои постели и мгновенно провалились в сон. Оба.

Смарагд же подошёл к берегу речки, посмотрел на поднимающееся из-за горизонта солнце, лучи которого уже коснулись обозначенного на небе Божественного символа, который всё так же неподвижно, будто знамение благодати, распростёрся над Аркаимом. Солнце несло миру новую Весть Благую. Узнает ли о ней мир? Это не слишком важно. Гораздо ценнее, что он ещё живой и будет дарить радость населяющим его людишкам.