Прочитайте онлайн Игрек Первый. Американский дедушка | Глава вторая

Читать книгу Игрек Первый. Американский дедушка
2316+2707
  • Автор:

Глава вторая

1.

Обычные бандиты, вооруженные пистолетами и автоматами, не способны были внушить страх майору Коробочкину. Сумасшедшая мафия обладала другим оружием — нематериальным. Против него старенький «Макаров» сыщика был бессилен.

Когда Станислав Сергеевич по неосторожности поделился с коллегами своими страхами, те подняли его на смех. Будучи материалистами, они признавали только оружие, которое можно пощупать.

«Человеческий мозг — самое мощное оружие!» — дурачился Коробочкин.

«Хук справа — и мозги всмятку!» — в таком духе слышал ответы пытливый майор от простых оперов. Может быть, поэтому его тянуло к интеллигентному Ознобишину.

Бывшие соперники Коровко и Засекин скорбели о своей политической смерти, подружившись на нескончаемых поминках. Их безопасность больше не беспокоила Коробочкина, но причина внезапного умопомешательства кандидатов в мэры продолжала будоражить воображение сыщика.

— Твой Мальчиков на самом деле «черный глаз»? — допытывался он у Ознобишина.

— Если Мальчик кого‑нибудь ненавидит, тот человек долго не протянет.

— Почему?

— Чахнет. Больной испускает очень много отрицательной энергии.

— Например? — хмурился майор, впервые воспаряя в метафизические выси.

— Мальчик терпеть не мог Колюню… На этой почве у санитара появилась тяжелая депрессия…

— Как же ты можешь держать у себя убийцу!

— Стараюсь не вызывать у него дурных чувств.

«За что сажать такого преступника? — маялся сыщик. — Даже если он совершит преднамеренное убийство, доказать это будет невозможно!»

Станислав Сергеевич ругал себя за легковерие, но ничего не мог с собой поделать: верил в ахинею об убийстве силой человеческого мозга.

* * *

Облачившись в белый медицинский халат, Коробочкин обратился к больному Мальчикову с каверзным вопросом:

— Вы были на встрече Коровко с избирателями?

— Когда он лажанулся? А как же!

— Как вы к нему относитесь?

— Нормально. Я хотел его убить. Не получилось.

Коробочкин понял, что слава Герострата кружит безумцу голову. Самым дорогим подарком для него стал бы арест за дьявольские штучки.

— А с Колюней получилось! — поспешно добавил сын Сатаны, чтоб не разочаровывать важного посетителя.

— Расскажите поподробней.

— Нагнал на мерзавца мрака. Спасение от него — только через окно.

— Попробуйте со мной, — попросил сыщик.

— С вами не получится. Вы у меня вызываете симпатию.

Коробочкин, не медля, устранил это препятствие, съездив убийце по физиономии.

Тот с кровожадным урчанием вперил взор в обидчика.

Через одну или две минуты сыщик испытал напряжение во всех членах, но суицидных мыслей не возникло Еще через минуту майор ощутил любовное томление, не смущавшее его покой после предыдущего посещения Воробьевки. Чувственному воодушевлению не помешало даже задушенное сопение убийцы.

Коробочкин обернулся. За его спиной безмолвно стояла длинная девица. Тощая кукла.

— Иннокентий Иванович просил вас зайти к нему. — Всепонимающая улыбка.

— А вы кто такая?

— Я ведьма, — сказала барышня так же просто, как «я уборщица».

Когда она вышла, Мальчиков прекратил убийство.

— Помешала, стерва!

— Жаль.

— Все равно теперь вы от меня никуда не денетесь!

2.

Диагноз «гетера», поставленный доктором Ознобишиным Алевтине, требовал уточнений и пояснений.

Сообщив доктору при знакомстве, что не занимается любовью за деньги, ведьма не солгала. Ей нравилось возбуждать в мужчинах страсть, но вовсе не утолять ее. Вид изнемогающего от вожделения джентльмена будоражил жестокосердную даму. Но для того, чтобы в конце концов испытать нечто похожее на наслаждение, ей требовалось свести с ума свою жертву. Ведьма.

Игрека она пожалела. Впервые в своей третьей жизни испытав любовный голод, долговязый мальчик не ведал, как его утолить. И потянулся к Сизарю. Мужик дрыхнул на соседней койке. Разомлев во сне, он пустил слюнявый ручеек. Очень сексуально.

Если б Алевтина не поспешила, Долговязый мог бы стать гомосексуалистом. Игрека ведьма называла ангелочком. Допустить, чтоб ангел стал педерастом, гетера не могла и предотвратила ошибку природы.

Создатель позаботился о том, чтоб все, связанное с особенностями строения женского тела, стерлось у юноши из памяти.

Любовь с девственником пробудила у Алевтины материнский инстинкт. Мальчика ей хотелось не мучить, а баловать.

Вместе с ангелочком ведьма не раз улетала в заоблачные выси. При этом она впервые испытала откровение, названное ею переселением душ. Отчетливое ощущение при слиянии тел, что ее душа заняла пустовавшее место в теле Игрека.

Когда это случилось, любовники испытали блаженство, именуемое неземным.

* * *

Для пациентов Воробьевки происходившее между Игреком и Алевтиной было обыкновенным совокуплением потных тел. На слово «душа» в психушке еще в достопамятные времена наложили табу.

Любовники укрылись в женской палате. Единственная соседка Алевтины по прозвищу Кукушка, движимая человеколюбием, отправилась в процедурную с просьбой поставить ей клизму. Прихоть сумасбродки была исполнена.

Немолодую истеричную даму, всю жизнь трудившуюся в доме отдыха массовиком — затейником, все, включая медперсонал, побаивались, потому что она куковала, предсказывая грядущее каждому, кто к ней приближался. Накануне гибели Колюня легкомысленно подошел к Кукушке с какой-то пустячной просьбой. И услышал пугающее, как выстрел:

— Ку!

— Что «ку»? — с беззаботным смешком спросил поддатый Колюня. Ку-ку? — шутник повертел пальцем у виска.

— Ку! — настаивала на своем ясновидящая птица.

— Ку-ку? — трагически трезвея, переспросил Колюня.

— Ку!

— Ку — это сколько? — мертвый от страха Колюня не находил сил даже на то, чтоб удушить подлую Кассандру.

— Без комментариев! — по-человечески откликнулась Кукушка свысока, будто сидела на дереве. И закуковала до бесконечности, потому что увидела Игрека.

На другой день все узнали, что такое «ку». Пророка обвинили в смерти Колюни.

— Что я могу с собой поделать! — совсем по-бабьи рыдала вещунья. — Кукованье внутри меня сидит!

Черный Глаз воззрился на поганую птицу убийственным взглядом. И в разноголосице психушки явственно прозвучало тоненькое, пронзительное:

— Ку!

Женскую палату в Воробьевке называли гнездом Кукушки. Именно там и совершили свой полет Игрек и Алевтина.

* * *

Игрек познал женщину, Ведьма — душу ангела.

Мальчиков, истекая похотью, мельтешил возле гнезда Кукушки, стремясь приобщиться к любовному пиршеству. Он чутко улавливал все звуки, доносившиеся из прибежища любви. И с ненавистью сверкал черными глазами, похожими на пистолетные стволы. Кого он сживал со свету — вопросов не было. Конечно, счастливых любовников.

Когда из‑за закрытой на палку двери донесся кошачий крик Ведьмы, Мальчиков, разом обессилев, сполз на пол. На губах у него выступила пена.

— Убью… — шевелил он губами, впадая в беспамятство, — бью… ю…

Никто не мог предположить, что припадочный выполнит свою угрозу.

* * *

Мальчиков убил самого себя, будучи не в силах перенести чужого счастья.

Это, впрочем, был не доказанный факт, а всего лишь версия Люси. Ей «крупно повезло», по ее словам, из‑за того, что в ту злосчастную ночь она не дежурила в отделении.

На этом везения кончались.

Майор Коробочкин явился по вызову Ознобишина.

— Спасибо, — бросил тот, не глядя на приятеля.

Признательность за то, что доктор вспомнил об интересе Стаса к жизни Воробьевки, прозвучала диковато.

Тот, кто называл себя сыном Сатаны, своей смертью доказал лишь одно: он был самозванцем. Князь тьмы не допустил бы, чтоб с его отпрыском произошел такой конфуз.

Мальчиков повесился в душевой, связав два пояса от женских халатов. На подобную гнусность мог сподобиться любой двуногий. Возможно, в глазах Сатаны удавленника оправдывало то, что тот перед смертью не перекрестился.

Сомнений в суициде у Коробочкина не было. Расследование установило, что для изготовления орудия самоубийства использованы пояса Алевтины и Кукушки, однако их участие в случившемся не доказано.

Узнав, что накануне Кукушка напророчила Мальчикову скорую гибель, сыщик спросил, почему она это сделала.

Подобные вопросы до того наскучили прорицательнице, что она вместо ответа стала куковать Коробочкину.

Охваченный суеверным ужасом, сыщик, малодушно заткнув уши, поспешил покинуть гнездо Кукушки. Человек, привыкший не дрогнув глядеть в дуло направленного на него пистолета.

Глюки единодушно осуждали Мальчикова за эгоизм. Сын Сатаны с тем же успехом мог повеситься где‑нибудь в городе. Удавиться в Воробьевке — значит, подкинуть подлянку медперсоналу. Последний привет нечистой силы.

— Злыдень! — с укором вздыхала Кукушка.

Иннокентий Иванович полагал, что ее кукованье запоследние дни подтолкнуло к самоубийству двух человек. Но никто не знал способа заставить правдолюбку замолчать.

— Я вырву грешный твой язык! — страшным голосом произнес угрозу Ознобишин.

Не поверить ему было невозможно. Кукушка поверила.

— Вырывайте! — смиренно вздохнула она. — Молчать я все равно не смогу.

Погубительница легковерных мужчин была человеком долга.

3.

Ознакомившись с теорией сексуальности доктора Ознобишина, майор Коробочкин оценил ее термином из ненормативной лексики, означавшим очень высокую Степень сексуальности.

У сыщика возникла своя теория: лекарственного терроризма. Скольких людей может погубить террорист взрывчатыми веществами? В лучшем (скорее, худшем) случае, несколько сотен. Если же токсическое вещество, вызывающее умопомешательство, растворить в водохранилище, из которого вода поступает в водопровод, пострадают сотни тысяч.

На вопрос Коробочкина, кого стало в городе больше: душевнобольных или душевноздоровых, доктор Ознобишин уверенно крикнул:

— Ку-ку!

Когда майор Коробочкин признался Иннокентию Ивановичу, что перестал пить воду из крана, тот предложил ему лечь в Воробьевку на обследование.

— Многие больные пьют воду из нашего пруда.

— Тоже боятся, что в водопроводе вода отравлена? — нахмурился бывший боксер.

— Естественно.

Больше Станислав Сергеевич с Ознобишиным о своей теории не заговаривал.

Про себя Иннокентий Иванович называл Коробочкина «человек — пистолет» (уничижительное наименование, которое сам майор счел бы комплиментом). Когда у такого больного возникает мания преследования, он палит во все, что движется.

Еще один оперативник вызывал у Ознобишина тревогу: пограничник Мухин, или попросту Муха. Уже несколько дней он не вылезал из‑под кровати, спасаясь там от невидимок.

— Муха, вылезай! — увещевала его сердобольная Люся. — Все равно невидимки к тебе под кровать залезут.

— Опасаются! — со злорадством сообщил Муха. — У меня тут полная «утка» стоит. Утоплю!

Впервые лейтенант Мухин узрел своих невидимок на боевом дежурстве из‑за чрезмерной бдительности. Так, во всяком случае, расценило пограничное начальство бзик отличного пограничника. С кем, дескать, не бывает!

Но рапорт лейтенанта о том, что ограниченный контингент китайцев под видом невидимок нарушил государственную границу России и движется к сердцу нашей Родины — Москве, насторожил полковника. В рапорте лейтенанта Мухина все было верно, кроме ерундистики о невидимках.

Ознобишин забрал патриота к себе, чтобы вместе с дурью у парня ум не выбили.

Невидимки однако оказались привязчивыми. Вначале Муха едва различал их белесые, бесплотные тени, возникавшие, если долго и пытливо всматриваться в пространство, но вскоре невидимки перестали таиться от симпатяги. В Воробьевке, например, они вовсе не обращали на него внимания: жили своей жизнью. Воробьевские невидимки были, конечно же, не китайцами, а нашими, русскими. И никакой каверзы спервоначала Муха от них не ждал. Однако пограничник совершил промашку: обнаружил себя. По природному простодушию выдал, что ведет визуальное наблюдение за невидимым объектом. После этого и невидимки как бы узрели лейтенанта Мухина. Возможно, они даже обрадовались зримому контакту с материальной субстанцией, но пограничник, несмотря на свое добродушие, относился к невидимкам, как к неприятелю. И, соответственно, вступать с ними в контакт не имел права.

Бестелесным тварям понятие воинского долга было чуждо. Они не могли понять, почему славный парень чурается их. Возможно, невидимки не могли бы причинить ему никакого зла, даже если б хотели. Но Муха беспричинно испытывал к эфемерным существам невыразимое омерзение.

Мужество никогда не покинуло бы пограничника, если б он был в военной форме, но в больничной одежде лейтенант расслабился, потерял над собой контроль. Он по-девчачьи взвизгивал, когда ему мерещилось, будто какой‑нибудь невидимка прикоснулся к нему, вскакивал на подоконник, если подлые тени наступали на него. Не будь на окнах решеток, Муха предпочел бы полет с шестого этажа соприкосновению с приветливыми химерами.

* * *

Страх, обуявший лейтенанта Мухина, распространился и на других обитателей Воробьевки, хотя никто, кроме него, не мог углядеть невидимок. Это и вселяло ужас в легковерных психов. Дуновение ветерка, касание крылышек бабочки, неожиданный чих — все могло вызвать панику в Воробьевке.

Некоторые дамы утверждали, что пали жертвами грязного надругательства невидимых насильников.

«Невидимки!»

«Невидимок — видимо — невидимо!»

Стоило прозвучать подобным кличам, как вся Воробьевка приходила в движение. Каждый спасался от невидимок как мог. О взаимовыручке легковнушаемые психи мигом забывали. Покойный Колюня, будучи психически здоровым, проявлял смекалку: невидимок он травил из газовых баллончиков. Ознобишин запретил ему прыскать газом в отделении. Тогда санитар притащил кухонный тесак и махал им при нападении невидимок направо — налево.

Все потери и утраты, включая отрезанное Колюней ухо одного задумчивого психа, списывались на полчища невидимок.

Иннокентий Иванович поведал об этой напасти майору Коробочкину и услышал в ответ многозначительное:

— Человеческий глаз очень несовершенен. Ученые давно доказали наличие параллельных миров. Очень может быть, что твой пограничник их углядел.

Услышав подобную бредятину от бывшего материалиста Коробочкина, Ознобишин вышел из себя:

— Заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибет! Проговорив грубость, доктор остолбенел от едва ощутимого прикосновения чего-то теплого возле уха.

«Гад!» — испугавшись невидимки, Ознобишин издал резкий горловой звук. Обернулся.

Алевтина. Ведьма подарила любимому доктору невинный поцелуй.

* * *

Больной Сизов, склонный к коммерческой деятельности, всячески афишировал то, что входит в группу экстрасенсов, обследуемую доктором Ознобишиным. Он даже зазвал в Воробьевку телевидение, но Иннокентий Иванович захлопнул двери своего отделения перед охотниками за сенсациями. Особенно настырных телевизионщиков доктор представил пограничнику Мухину следующим образом:

— К тебе китайцы!

Патриотически настроенный больной, страдающий манией преследования в острой форме, достойно выполнил свой гражданский долг.

* * *

— Иннокентий Иванович, миленький, — умолял доктора Сизарь, — я вам такую рекламуху сделаю — денежки рекой потекут!

Ознобишин упрямился, не желая становиться шарлатаном в белом халате.

— Почему я должен зарывать свой талант в землю! — шумел Сизарь. — Я общаюсь с душами умерших!

Больной Сизов притих, только когда Кукушка накуковала ему всего лишь одно ку-ку.

— Не может быть… — помертвел Сизарь. — Ты врешь.

— Ку-ку! — настаивала честная Кукушка. И добавила с печальным вздохом: — Скоро пообщаемся с твоей душой!

* * *

С эпидемией ужаса, порожденной воображаемыми существами, Иннокентий Иванович покончил, устроив своим глюкам моноспектакль.

Сначала он весьма убедительно дал им понять, что невидимки облепили его со всех сторон, чем поверг доверчивых полоумных в трепет.

Потом искусный актер изобразил невероятное удовольствие от прикосновения бесплотных лапок, нежных поцелуйчиков.

Постепенно душевнобольные угомонились. Оттаяли. Из‑под кровати с опаской вылез лейтенант Мухин.

Заливаясь дурашливым хохотом, Ознобишин выразил восторг от близости добрых духов, покровителей всех безумцев.

Больные тоже ощутили наслаждение от соития с невидимками, а иные чувственные дамы даже испытали оргазм.

Потом сумасшедшие прелестницы изводили доктора вопросами:

— Какие дети рождаются от невидимок?

— Конечно же, невидимые!

— Слава Богу!

4.

— Влюбленная ведьма становится ангелом! — изрекла как-то Алевтина, предаваясь любви с Игреком.

«А ангелы далеко не безгрешны!» — это изречение ведьма не обнародовала.

Его Долговязый мог бы угадать по печальному лицу своей любовницы. Если б его занимало, что у нее на сердце. Увы, ангел витал в облаках, спускаясь иногда на землю, чтоб причинить боль влюбленной ведьме. Сам он в своей третьей жизни боли еще не испытывал, поэтому не ведал об ощущениях человека, которому говорят:

«Ты сегодня мордоворот какой-то! Прямо ведьма!»

Или:

«Ты породнила всех мужиков Воробьевки! С тобой не спали только невидимки!»

Небесно — голубые глаза Игрека чернели от удивления, когда он видел слезы своей подруги.

«Что у тебя болит?»

Алевтине разонравилось кружить мужикам головы напрасной надеждой на любовные утехи, а у Игрека, напротив, голова шла кругом, когда он чувствовал себя победителем, хотя его победа была обеспечена еще на старте.

Бедняжка потеряла вкус к колдовству. Она знала великое множество таинственных заговоров, рецептов чудодейственных отваров, но к чему вся эта алхимия, когда все желанное достигнуто. Оно носит короткое имя: Игрек.

— Какая же ты ведьма! — подкалывал Алевтину злой мальчик. — Вегетарианка! Травоядное! — Ангел желал роковых страстей.

Алевтина поведала Игреку даже то, что скрыла от доктора Ознобишина: как летала на ведьмин шабаш, натерев тело зловонной мазью, приготовленной из яда столетней кобры и крокодиловых слез.

Долговязый ангел захлебывался щенячьим визгливым смехом, как от щекотки:

— Ты летала в ступе с помелом в руке?

— Я же не Баба — Яга! — пыталась улыбнуться Алевтина. — От мази все тело горит огнем, а потом сгорает и становится невесомым. Как пушинка. Ветерок подует — и ты воспаряешь…

Шаловливый ангел не верил ни слову своей возлюбленной.

— Что у вас творится на шабаше? Групповуха с чертями?

— Ну почему обязательно групповуха? — обижалась недавняя гетера. — Просто женщины развлекаются…

— Знаю я, как женщины развлекаются!

Знал Игрек только про необузданные любовные развлечения самой Алевтины.

Под уничижительный смех своего ангелочка Ведьма печалилась:

«Если дьявол — это падший ангел, то, может, и ангел — бывший дьявол?»

5.

Несмотря на помехи, чинимые Сизарю недоброжелателями, он приближался к пику своей потусторонней карьеры.

В бане Сизов свел короткое знакомство с телохранителем Коровко Альбертом. Заметив следы укусов на фаллосе дружбана, Сизарь грубовато пошутил:

— Что ж ты свое тело-то не хранишь?

Разомлевший после пива Альберт разоткровенничался с экстрасенсом:

— Кусачая, сука! — речь шла, конечно, о мадам Коровко.

* * *

— Ты не раскручен! — упрямо твердил Сизарю знакомый священник отец Никодим, у которого глюк время от времени просил рекомендации в семьи, где имелся свежий покойник. — Твой дар — дар Божий, а не диавольский, он не противоречит вере нашей православной…

— Тогда помоги раскрутиться, батя! — суетился душевнобольной Сизов. — Пообщаться с душой усопшего — дело богоугодное.

— Фифти — фифти! — кротко промолвил батюшка.

— Не понял!

— Когда поймешь, приходи, раб Божий… Ты кем крещен?

— Сизарь я.

— А на иностранца не похож. Когда Господь тебя вразумит, приходи.

Вразумленный раб божий Сизарь вскоре явился к отцу Никодиму.

— По рукам! — согласился глюк. — Тебе половина всей выручки от общения с бессмертной душой и мне половина.

Отец Никодим в задумчивости сунул указательный палец в нос. И произнес сакраментальное:

— Ты, раб божий, еще не раскручен!

* * *

Узнав от хранителя тела мэра, что мадам Коровко приказала долго жить, Сизарь уразумел: его час пробил.

Напросившись в дом скорби, глюк вступил в связь с душой новопреставленной Коровко.

— Что она говорит? — взволнованно выкрикнул вдовец Григорий Ильич.

— Она ничего не говорит! — строго ответил Сизарь.

Коровко приуныл.

— Бессмертная душа вашей супруги…

— Она бессмертная? — снова не сдержал волнения Коровко.

— Безусловно. Так же, как и ваша. Грешная душа вашей супруги…

— Она грешная?

— Так же, как и ваша! — осадил мэра Сизарь. — Ведите себя скромней! Она дает мне понять, что не простила пакость, которую вы учинили с черепом Засекина.

Мучимый раскаянием, Коровко застонал.

— И то, что вы пытались изнасиловать свою избирательницу на сцене…

В толстом теле мэра стали зарождаться рыдания, похожие на собачий лай.

— И то, что вы…

— Я понял! — пролаял Коровко.

— И то, что…

— Виноват! Грешен!

— Только, чтоб отомстить вам, она взяла в любовники Альберта!

Любопытствующая публика перестала дышать.

— В любовники — Альберта? — недоверчиво переспросил Коровко, подозревая, что души тоже могут безбожно врать, они ж человеческие!

Толпа скорбящих исторгла из своей среды преступного телохранителя.

— Раиса сама меня попросила… Я… А я… — жалкий лепет оправданья, как было сказано по другому поводу. Судьбы свершился приговор.

— Как мужчина Альберт великолепен… — неделикатно продолжал душеприказчик Сизарь, — но душа его пуста. Поэтому я не знала с ним высокого наслажденья… Из моих вещей отдайте ему нижнее белье…

— Зачем мне! — ужаснулся телохранитель, польщенный тем не менее признанием его мужского дара.

— Он хам… — обнародовал глюк душевные движения покойницы. — Я искусала ему член.

— Это правда? — рогоносец обратился к своему телохранителю.

Альберт со скорбным видом кивнул.

Коровко хотел, чтоб тот немедленно предъявил вещественные доказательства супружеской измены. Но сообразил, что сие в присутствии усопшей станет кощунством. Вдовец отдышался. И произнес громогласно, как на трибуне:

— Я прощаю грешную душу Раисы.

Сизарь сосредоточился, вник в последнее желание бессмертной души. И провозгласил:

— Благая весть! Душа Раисы прощает грешную душу Григория!

Обливаясь очистительными слезами, Коровко и Альберт обнялись.

* * *

На другой день отец Никодим сообщил Сизарю:

— Ты раскрутился. Сегодня одна душа сразу после отпевания желает тебе открыться.

— От богоугодных дел никогда не отлыниваю!

6.

Алевтина мечтала поразить воображение Игрека какой-нибудь дьявольской затеей. То, что все живое подле ведьмы жаждало плотской любви, давно уже не трогало Ангела. Жуликоватый Сизарь утверждал, что даже души умерших в присутствии вакханки изнемогают от вожделения.

Тина не верила свистуну. Она надеялась получить отдохновение от неутолимой любовной страсти хотя бы после смерти.

Вместо эффектного трюка у ведуньи вышел конфуз.

Праздник прощания с жизнью зачаровал Игрека. С похоронной процессией он последовал до кладбища. Дважды бедный глюк расставался с жизнью, но столь пышных церемоний не удостаивался. Роскошные похороны привлекли и Ведьму. Ей уже приходилось видеть гробы, обустроенные по последнему слову техники — с факсами и сотовыми телефонами. Новые русские ничем не отличались от язычников, клавших в усыпальницу лук со стрелами или меч. В прежние времена, правда, случалось, и жен клали к покойному мужу. Нынешние вдовы предпочитают оставаться на поверхности земли.

На сей раз в гробу покоилась дама, разодетая, как на бал. Безутешный супруг Коровко и в голове не держал залезть к ней в гроб.

Подле него со скорбным ликом присутствовал Альберт. Вездесущая кладбищенская молва провозгласила, что над гробом усопшей муж и любовник обнялись и простили друг друга.

Тронутая красивой легендой, Алевтина пробралась поближе к рыдающим мужчинам.

* * *

Жизнь оказалась красивей худосочных легенд.

Под звуки духового оркестра муж и любовник, обливаясь слезами, упали друг другу в объятия. Их поцелуй обнаружил страсть, владевшую обоими. Могучий язык Коровко проник в рот Альберта и стал там беззастенчиво хозяйничать.

Телохранитель, в свою очередь, будучи не в силах сдержать возбуждение, стал легонько поглаживать своего шефа пониже спины. Непристойный жест не укрылся от пытливых взоров скорбящих.

Мэр Коровко и сам не оставил без внимания мускулистую задницу своего телохранителя.

Лобзанья над гробом грозили закончиться непристойностью. Охваченные сладострастием, мужчины готовы были свалиться на покойницу. Тина, поняв, что она виновница умопомрачения, ринулась прочь. Беспечный Игрек, заливаясь хохотом, попытался ее удержать. Ведьма лишала его упоительного зрелища.

К разочарованию зевак, Коровко и Альберт очнулись, с недоумением воззрились друг на друга.

— Разрешите опускать гроб в могилу? — на ухо вдовцу просвистел распорядитель траурной церемонии.

— Давно пора!

Кладбищенское непотребство не укрылось от взора полковника Судакова. Начальник Службы безопасности присутствовал на похоронах супруги мэра по протоколу.

Контрразведчик отметил: сразу после того, как двое молодых людей поспешно покинули церемонию, Коровко и Альберт опомнились.

Полковник послал капитана Сырова проследить за странной парочкой. Сам он остался на кладбище, а затем отправился на поминки.

Безумные ласки мэра с его телохранителем не повторялись.