Прочитайте онлайн Игрек Первый. Американский дедушка | Глава шестнадцатая

Читать книгу Игрек Первый. Американский дедушка
2316+2706
  • Автор:

Глава шестнадцатая

1.

Московские жители были озадачены равномерным гулом непонятного происхождения. Особо чувствительные горожане ощутили сотрясение почвы под ногами. На природные катаклизмы занятный феномен не походил.

Когда гул усилился до невозможности, самые любопытные москвичи выглянули в окна. И узрели танки. На Тверской… На Ленинском проспекте.!. На Таганке…

Старые люди стали лихорадочно вспоминать, не седьмое ли ноября часом сегодня. Может, наконец, парад?

Молодые, вспомнив, в какой стране они живут, сразу успокоились. Все встало на свое место. Даже танки.

2.

Ознобишин был не настолько здоровым, чтобы не страдать разнообразными бзиками, и не настолько сумасшедшим, чтобы не обращать на них внимания.

Последний бзик доктора — страх за своего безымянного больного, тоска из‑за того, что он закрывал глаза на дружбу мальчика с контрразведчиком.

Депрессию и фобии можно было купировать психотропными препаратами, но Иннокентий Иванович предпочел другой способ. Он поймал машину и погнал ее на кладбище. Хотя денег у него не было и расплатиться с водилой он мог только психотропными препаратами.

Предчувствие, которое тоже можно было назвать бзиком, на обмануло Ознобишина. Игрека он обнаружил на пустующей могиле Алевтины.

— Я беспокоился за тебя! — не склонный к сантиментам доктор приобнял дылду за плечи.

Ответом ему было недоуменное молчание пациента.

— Мало ли что… — Ознобишин не решился определить свои страхи.

Отрешенный, неузнающий взгляд мальчика нагнал Иннокентия Ивановича жути.

— Ты не узнаешь меня?

Доктор не мог вынести недоуменного взгляда Игрека. Так смотрят на незнакомцев, которые ни с того ни с сего бросаются на шею.

— Как меня зовут? — Криком Ознобишину удалось добиться лишь удивления в глазах мальчика.

— Иннокентий Иванович, что случилось?

— О Боже! — доктор с облегчением рассмеялся. Самое надежное — уповать на милосердие Создателя. — Я за тебя испугался. Боялся, что Судаков снова лишил тебя памяти.

— На этот раз он решил убить меня по-другому. Из пистолета.

Иннокентий Иванович обомлел.

— Это был он?

— Его человек.

Слышал бы Коробочкин, что его назвали человеком Судакова! Он немедленно застрелил бы Игрека. Сколько раз услышал бы, столько и застрелил бы.

3.

Полковник Судаков чутко улавливал все слухи (хотя бы потому, что сам многие распускал в интересах государственной безопасности), но самую интересную молву он пропустил мимо ушей: о том, что инспирировал покушение на Игрека. Впрочем, и о самом покушении Судаков слыхом не слыхивал. С неуместной для кладбища поспешностью он устремился к своей машине, чтобы связаться по телефону с Москвой.

«У нас тихо, как на кладбище, — намеревался доложить контрразведчик. — А у вас?»

«А у нас уже кладбище! — предполагал он услышать игривый ответ. — Но грохоту…»

Дорогу Сергею Павловичу преградил глуповато улыбающийся гробокопатель, домогавшийся от покойной Ирины невозможного за стакан портвешка.

Наметанным глазом Сергей Павлович определил, что в рукаве ватника дюжий дядя прячет острый топорик, которым обрубают сучья.

— Батя, а батя… — гробокопатель добродушно ощерился, еще не понимая, чего ему нужно от чистенького культурного господина. — Тебе могилку вырыть?

— Спасибо, не надо.

— Ты не стесняйся!

Сергей Павлович попытался обойти настырного гробокопателя. Но тот преградил ему путь, перестав прятать свой топорик.

— С нашим директором можно договориться! Он человек. Мы тебе хорошую могилку подберем.

— Спасибо, мне не надо!

— Сегодня не надо, завтра будет надо…

— Завтра и поговорим…

— Завтра будет поздно… — приветливо усмехаясь, дядя стал поигрывать топориком. — Ты меня понял, мужик?

Полковник нащупал в кармане кольт, конфискованный в траурной процессии у майора Коробочкина. Менту и придется заниматься расследованием убийства пьяного гробокопателя. Если в перчатках взять пистолет, то сыскарь обнаружит на нем только свои пальчики. И упрячет себя за убийство в каталажку.

Этот пассаж порадовал Сергея Павловича изяществом и скрытым юмором.

— Что вы хотите? — без прежнего раздражения полюбопытствовал контрразведчик у пьянчуги. — Приискать мне могилу?

— Само собой. Я такие места знаю…

Будто бы любуясь родной природой, контрразведчик посмотрел по сторонам. Никого.

— Мужик, пошел прочь!

— Кого? — с угрозой протянул дядя. И взмахнул топором.

Судаков в кармане снял предохранитель с кольта, а сам пистолет вынул, чтоб не дырявить плащ.

Осечка. Патрон заклинило.

Коробочкин, гад, не любит свое оружие!

— Ах ты, гнида! — взъярился гробокопатель. — Из пукалки в меня!

Судакову удалось резво отскочить в сторону. Иначе голова его скатилась бы в кладбищенскую грязь.

— Пошли выбирать могилку! — сдался Судаков.

— Поздно!

Нетрезвый мужик в ватнике со звериным рыком погнался за солидным, хорошо одетым господином, кровожадно размахивая топориком.

Какое нынче тысячелетье на дворе?

* * *

В человеке, спешившем к нему через пустырь, Сергей Павлович узрел свое спасение, но тот издалека завопил свирепому гробокопателю:

— Тимка, кончай с ним мудохаться! Руби кочан!

Тимка и сам был бы рад отрубить Судакову голову, да не с руки палачу гоняться с топором за своей жертвой.

— Чирик, загоняй его в генеральскую могилу! — распорядился Тимка.

«Дикари хотят загнать меня, как зверя, в яму!» — ужаснулся Сергей Павлович. И получил тому лишнее подтверждение от Тимки:

— Хватай его за уши, Чирик!

— Руби с плеча!

Быстроногий контрразведчик вырвался из клещей, в которые его стремились загнать друзья — гробокопатели.

Счастье улыбнулось Судакову нехорошей кривой улыбкой: впереди замаячила похоронная процессия.

«Скорбящие — плохие защитники, но слиться с ними можно».

Сергей Павлович пристроился к похоронной процессии. В гробу лежал торжественный генерал. Чекиста пытались принудить занять его могилу! Экая низость!

Не знавшие устали гробокопатели растерялись, очутившись перед черной змеей скорбящих.

«За что они меня так?» — недоумевал Сергей Павлович, пока не услышал рядом с собой скандальный женский фальцет:

— Не смейте меня трогать! Господа, этот хулиган меня ущипнул!

Полковник Судаков ощутил себя в дурном сне: истеричная дама имела в виду именно его! При том, что он не приближался к ней ближе, чем на шаг.

— Кастрировать маньяка! — багровея от ненависти, прокричал пожилой господин благообразного вида.

Женский визг раздался с другой стороны:

— Он залез ко мне под юбку!

Судаков не сомневался, что имеют в виду именно его.

— Побойтесь Бога! — попытался он усовестить провокаторов. Но на него окрысилась вся похоронная процессия.

— Надругательство над покойником!

Преследователи, разумеется, обнаружили полковника.

— Пидарас! Он даже жмурикам проходу не дает!

Сергей Павлович вовремя покинул негостеприимную толпу скорбящих. Разбойничий топор лихих людей просвистел мимо его уха. Поразительно, что убийственные намерения гробокопателей встретили бурное одобрение публики вполне интеллигентного вида. Не братва хоронила своего крестного отца. Даже заплаканная вдова, похожая в черном платке на монашку, вскинулась и истошно проверещала:

— Повесить маньяка за яйца!

«Это заговор!» — похолодел Сергей Павлович. Что однако не помешало ему припуститься от заговорщиков сломя голову. Более того: контрразведчик ощутил отчетливое желание стать маньяком, а вернее, безумцем. Сергея Павловича, к примеру, подмывало выбросить напыщенного генерала из гроба и самому занять его место. Только опасение, что это будет неверно понято озверевшими скорбящими, удержало Судакова от кощунственной проказы.

Не отказался бы полковник и от такой шалости, как надругательство над вдовой на могиле ее покойного мужа. Но, во — первых, могилы еще не существовало, а, во — вторых, вдова была не в его вкусе.

«Со мной бес играет!» — суеверная, но здравая мысль полковника Судакова в дальнейшем нашла подтверждение.

* * *

Самые непримиримые скорбящие во главе с сухопарой, спортивного вида вдовой кинулись преследовать возмутителя спокойствия.

«Это нонсенс! — успел подумать Сергей Павлович. — Я невинен, как агнец божий!»

«Поэтому они и хотят отдать меня на заклание!» — догадался чекист, не оставляя попыток избежать жертвоприношения. В толпе преследователей Судаков разглядел майора Коробочкина, который целился в него из пистолета, но медлил с выстрелом, опасаясь попасть в кого‑нибудь из своих.

Теперь Судаков не удивился бы, даже если б в погоне за ним принял участие покойный генерал.

«Это фантасмагория! За мной гонятся химеры!»

Неожиданная догадка Сергея Павловича означала: если все происходящее ему привиделось, проще говоря, является его галлюцинацией, нужно остановиться. Отдаться вампирам. Ничего гадостного они совершить не в силах, будучи порождением воспаленного воображения.

Редкие проблески сознания не могли унять панический ужас контрразведчика.

— Всех передавлю танками! — мания преследования кнутом подгоняла чекиста в сторону невозвратного безумия.

4.

Когда майору Коробочкину преградила дорогу похоронная процессия, он не желал противиться намекам судьбы, покорно к ней пристроился. Меланхолично следуя за гробом малознакомого генерала, Станислав Сергеевич неожиданно ощутил беспричинное волнение. Разрастаясь, оно стало переходить в злость. Насколько можно было судить по бессвязным выкрикам скорбящих, это чувство овладело многими.

— Кастрировать маньяка!

— Надругательство над покойником!

— Пидарас!

— Повесить маньяка за яйца!

Вполне обыкновенные изречения, но не на кладбище. Остракизму подвергся полковник Судаков.

Едва увидев загнанного беглеца, Станислав Сергеевич испытал к нему приступ ненависти. Необъяснимая злость, накопившаяся в сыщике, с готовностью излилась на контрразведчика.

«Его голыми руками не возьмешь! — хладнокровно рассудил майор. — Надо отогнать Судака подальше от людей и снять его из пушки».

Двое перепачканных в глине доходяг с топорами, гнавшихся за полковником, несмотря на свои зверские рожи, вызвали у Станислава Сергеевича умиление.

«Милые вы мои мужики… — с сентиментальной слезливостью подумал о них сыщик, — все равно быстроногого таракана не догоните! Я помогу вам, братцы!»

5.

Спасаясь бегством от траурной процессии, по дьявольскому наущению превратившейся в разъяренную толпу, Сергей Павлович ворвался в мастерскую гробовщика.

Несколько готовых к употреблению гробов стояли на полу в ожидании начинки.

«Лечь в гроб и притвориться покойником? А кто меня накроет крышкой?» — заметив в мастерской девчушку, Судаков обратился к ней ласковым голосом:

— Миленькая, у меня к тебе одна маленькая просьба…

Не узнав еще, в чем состоит просьба, кроха завизжала на все кладбище:

— Насилуют!

«А что, это идея!» — неожиданно осознал Судаков.

У девочки выпали все молочные зубы, отчего она мило по-детски шамкала. Это всегда волновало Сергея Павловича.

— Спасите, насилуют!

В мастерскую ворвалась толпа преследователей.

— Дяденька хотел меня в гробу изнасиловать! — рыдания коварного ребенка прозвучали очень эффектно.

Полковник Судаков был бы оскоплен, если б не испустил командирский крик:

— Молчать! Я гомункулус доктора Ознобишина! В соответствии с Конституцией Российской Федерации имею право на существование!

Остолбенением толпы линчевателей Сергей Павлович воспользовался для того, чтобы выпрыгнуть в окно — ногами вперед. Как это принято у гомункулусов.

* * *

При выпадении из окна на контрразведчика снизошло озарение.

Он осознал, что всемирный заговор против него организован Игреком. Мальчик стремится его уничтожить чужими руками! Существует лишь один способ прекратить кровавую вакханалию — ликвидировать самого Игрека, любимое детище полковника Судакова.

Поднявшись с земли, Сергей Павлович не успел еще стряхнуть с себя осколки стекла, как услышал из мастерской капризный взрыд малютки:

— Спасите! Я больше не девушка!

Толпа разгневанных защитников знала один способ спасения поруганной невинности: кастрацию насильника.

Прозвучал воинствующий клич:

— За яйца!

— К ноге!

Вместо того чтобы вразумить дикарей, контрразведчик попытался избежать с ними встречи. Просветительская миссия капитана Кука его не вдохновляла.

* * *

Полковнику Судакову удалось оторваться от своих преследователей метров на двадцать. Наверно, желание контрразведчика остаться мужчиной превосходило желание дикарей его оскопить.

Целью Судакова был Игрек. Требовалось вцепиться ему в глотку или сунуть два пальца в глаза — чтоб кончилось убийственное наваждение. А лучше всего: пиф-паф!

Сергей Павлович наткнулся на всеми забытый сиротливый гроб генерала. Судаков обратил внимание на чрезвычайно недовольный вид покойника. И совершенно понимал его:

«С такими провожающими и умирать не захочется!»

Устремившись к могиле Алевтины, полковник не ошибся. Надгробным изваянием на ней издалека возвышалась скорбная фигура Игрека.

* * *

Хриплое, с присвистом дыхание дикарей уже достигло слуха Сергея Павловича, но и величественный в своей невозмутимости тиран был от беглеца на расстоянии плевка.

Творец предоставил обеим сторонам конфликта равные возможности, однако вмешательство доктора Ознобишина (тоже не посланца Дьявола) нарушило справедливое равновесие.

Не желая докучать Игреку своей опекой, Иннокентий Иванович маялся поодаль. Узрев, что к его пациенту устремился ловец душ, доктор кинулся ему наперерез.

Охваченный болезненной страстью задушить Судакова, психиатр не отдавал себе отчета в том, что одержим манией преследователя.

Впоследствии ученый, хладнокровно проанализировав свои порывы, сделает заключение, не делающее ему чести: ярость благородная, кинувшая его на уничтожение контрразведчика даже ценой собственной жизни, была инспирирована посторонними силами. Источник их безмолвно взирал на дело мозга своего.

* * *

Из‑за взбесившегося доктора полковник Судаков вынужден был отклониться в сторону.

— Пиф — паф! — в исступлении проорал он деспоту в лицо. Попытка вытащить пистолет из кобуры не удалась. Оружие оказалось тяжелее гири.

Нелепая беготня суетливых человечков среди могил занимала Игрека не меньше компьютерной игры. Для того, чтобы изменить жизненную коллизию, ему не требовалось даже нажимать на «мышь». Легкое умственное усилие — и ситуация совершенно менялась. Толпа очумевших дядь и теть давно могла бы разорвать Судакова в лоскуты, если б Игрек пустил игру на самотек. Но он в совершенстве овладел искусством игры кошки с мышкой. Если последнюю лишить шанса на спасение, игра становится неинтересной. Оставив Судакову шанс на победу — возможность прорваться к могиле Алевтины и задушить Игрека Первого, игрок испытал приятное щекотание нервов.

Не сумев сцапать кошку, мышка могла пенять только на себя. Впрочем, у людей всегда невероятная путаница с тем, кто — кошка, а кто — мышка.

* * *

Рычащая толпа дикарей — с одной стороны, и Ознобишин — с другой, оставили Сергею Павловичу для спасения узкий коридор. Полковник устремился по нему, как бык в загон.

Дорожка меж могил привела его к свежевырытой яме, предназначенной для заждавшегося погребения генерала.

Без промедления контрразведчик прыгнул в чужую могилу, сразу ставшую для него своей.

Увы, Игрек ничем не мог помочь старому знакомцу. Всякая игра интересна, лишь пока не нарушаешь ее правил. Единственное, чем властитель смог помочь Судакову, — он предотвратил массовое падение его преследователей в могилу. Они горели желанием растерзать жертву своими руками. Даже беззубая девчушка, зачем-то стянувшая с себя трусики, готова была убить извращенца своим телом.

Благодаря гуманизму Игрека Первого на голову чекиста всего лишь посыпались проклятия его толпы и трусики невинного создания.

Игрек Первый почувствовал, что нарушил неписаные, но жесткие правила игры и она сразу же отомстила ему тем, что стала скучной. К счастью, Судаков остался жив, поэтому кошки — мышки могли длиться еще долго.

Мог, например, прилететь вертолет и спустить в могилу веревочную лестницу, чтоб спасти бывшего Брокгауза. А когда скрюченная от страха фигурка уже оторвется от земли, в нее вцепится девочка. Отодрать Судакова от лестницы она не сможет… и он обнимет девчушку, возьмет ее в воздух. И в небесах изнасилует… У него, кажется, есть пагубная склонность к сексу с маленькими девочками…

«Нет, лучше пусть кто‑нибудь спустит в могилу деревянную лестницу, — решил игрок. — И по ней спустится мертвый генерал…»

От такого поворота сюжета у Игрека Первого дух захватило. Но, едва загоревшись, он вынужден был остыть. На покойников власть всемогущего не распространялась.

Униженный и разочарованный своим бессилием, Игрек Первый вовсе потерял интерес к интриге с жалким (обкаканным — судя по гадостному запаху) человечком.

Предоставленные самим себе, люди поступили с загнанным в яму зверем по своему разумению. Движимые комсомольским энтузиазмом, они стали забрасывать могилу землей, совершенно забыв о бесприютном генерале.

Заживо похороненный контрразведчик время от времени издавал утробное урчание:

— Гады… гады… гады…

Если б на кладбище случаем оказалась жалостливая Кукушка, она забралась бы на раскидистый дуб и куковала бы живому мертвецу бесконечно, чтоб, умирая, он верил в долгую счастливую жизнь.

Доверху наполнив яму землей, гробокопатели с радостными криками и песнями стали прыгать на ней, утрамбовывая насыпь. Голенькая девочка, просившая больше не считать ее девушкой, от полноты счастья даже описалась.

Первыми опомнились родственники беспризорного генерала.

— Вообще-то за могилу заплачено…

— Мы дачу продали, чтоб в таком дивном месте могилку купить…

— Умопомрачительном!

— А этот бесплатно залез…

— На халяву!

— Что ж, генерал теперь дома, что ль, останется, в холодильнике?

Скорбь членов генеральской семьи не разделил посторонний.

— А пускай вместе в могиле лежат!

Гуманное предложение вызвало бурю негодования генеральских родичей:

— Задаром вместе? Выкинуть оттуда хитрожопого!

Игрек Первый был тут совершенно ни при чем.

6.

Московские жители были весьма озадачены тем, что танки, вползавшие в город со всех сторон, внезапно остановились. И, не заглушив моторы, дали задний ход.

По радио на всякий случай прокрутили старую запись песни с подходящими словами, которые бодро поет покойный певец:

«…А город подумал, А город подумал: Ученья идут… А город подумал: Ученья идут…»

На самом деле город подумал:

«Пошли‑ка вы все на хуй с вашими ученьями!»

7.

Обладая уникальной профессией, Муха трудился не покладая рук. Возможно, он был единственным связником между тем светом и этим, поэтому его осаждали полчища невидимок. Иногда за потусторонние услуги с ним расплачивались на этом свете, но мостом между двумя мирами он служил бесскорыстно. И нашим, и вашим.

Как он мог, к примеру, нажиться на поручении духа Алевтины — отыскать ее бесприютное тело, сообщить, под каким ковриком спрятаны ключи от квартиры, и телефоны Тининых родителей.

Где может обретаться искомое тело, лишенное всех человеческих связей балерины и не приобретшее Алевтининых?

Задав себе этот головоломный вопрос, многоопытный пограничник с ходу дал на него бодрый ответ: «На панели!»

* * *

За несколько ночей поисков Ирины Муха прослыл у местных путан извращенцем, который только присматривается, принюхивается, но никого не снимает. Более того, он вел сам с собой вслух пространные разговоры.

Разумеется, лейтенант Мухин не сообщал непосвященным, что общается с душами усопших проституток, которые охотно залетали сюда по ночам на огонек. Наверно, не хотели терять профессию.

Естественно, их не покупали духи мужчин. О сексе на том свете Муха мог бы рассказывать долго и вдохновенно, но в более подходящем месте, чем международный отель, — в Воробьевке.

* * *

В одну из ночей Мухе повезло. В холле отеля он заприметил Алевтину с крохотным, говорливым японцем. Не зная японского языка, пограничник сразу перевел восхищенный лепет клиента: «Крупная женщина! Какая роскошь!»

Японец, несомненно, не был духом, а Муха умел переводить только с потустороннего. Загадка озаботила лейтенанта.

— Как ты его понимаешь? — полюбопытствовал он у Алевтины.

— Так ведь по-нашему чешет!

Успокоившись, псих выполнил поручение Алевтининой души.

Ирина до того была тронута заботой о ней покойницы, что поспешно распрощалась с японцем и отправилась к своим родителям.

Выяснилось, что у Алевтины замечательные родители, с которыми Ирина очень подружилась. Старики, впрочем, не знали, что с ними подружились. Они как любили свою дочь, так и продолжали ее любить.

Многих друзей Алевтины Ирина тоже сохранила. Но со старым любовником порвала всякие отношения.

И почувствовала, что Алевтина ее за это не осуждает. А с маленьким японцем Ирина продлила отношения. И Алевтина снова, как показалось путане, не возражает против такого использования своего тела.

После того, как бывшую балерину окружили Алины друзья, она стала куда лучше относиться к самой себе и к чужой плоти. Прекратила мучить ее в постели со всякими паршивцами.

Со своего японца Ирина перестала брать деньги. Растроганный ее бескорыстием, он принялся делать путане подарки, по стоимости во много раз превосходившие прежнюю почасовую оплату.

Дама стала отказываться от презентов, тогда очарованный японец сделал ей предложение. Когда Ирина его отвергла, неугомонный японец попытался сделать себе харакири.

Хранительница Алевтининого тела уловила, что его хозяйка не против брака с отчаянным самураем. Ирина вообще нередко ощущала ласковое присутствие Ведьмы в жизни. Вероятно, та разрывалась на части между ней и Игреком. Осознав это, балерина подумала, что Тине было бы очень удобно, если бы они с Игреком поселились вместе. Ведьма стала бы их ангелом — хранителем. Но даже ради Алевтины выходить замуж за Долговязого балерина не хотела, а он и думать забыл об удивительной барышне.

От японца Ирина историю своей жизни утаила. Не его это дело. Пожив с ним, бывшая путана обнаружила, что в ее японце скрывается еще один японец. А иногда и два. Случалось, что в нем пробуждался кто-то четвертый.

Впрочем, для того, чтобы хранить в себе много всяких людей, совсем не обязательно быть японцем.