Прочитайте онлайн И снова о любви | Глава 16

Читать книгу И снова о любви
2418+1101
  • Автор:
  • Перевёл: О. Корчевская
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 16

Июнь был чудесный: яркое солнце, свежий воздух, послеполуденные часы по средам на покрывале с вышитыми розами. Мне нравились звуки музыкальной шкатулки, доносившиеся из грузовика мороженщика, и запах зефира, который жарили соседи, и выведенная красными чернилами вдохновляющая буква «А» — моя экзаменационная оценка.

— Из всех моих учеников ты подаешь самые большие надежды, — сказал учитель рисования.

Это был последний день занятий. За открытыми нараспашку окнами ходили ученики, болтали, расписывались друг у друга в альбомах, и я прислушивалась к их голосам, пока учитель не сказал что-то о работе на летних каникулах. Он протянул мне визитку, на которой был напечатан бруклинский адрес и слова «Рисуем вместе».

— Что это за место? — поинтересовалась я.

— Реабилитационный центр для взрослых людей с психическими отклонениями, — пояснил он. — С синдромом Дауна… черепно-мозговыми травмами… и тому подобным. Программа арт-терапии. Директору, моему приятелю, требуется помощь. Вот я и подумал о тебе. Человек с таким талантом может принести много пользы.

У меня талант. Неужели он это сказал? Мысленно повторяя слова учителя, я едва не проехала свою станцию. А потом решила заглянуть в центр «Рисуем вместе».

Он находился в нескольких кварталах от нашего дома, на первом этаже трехэтажного викторианского здания с дорическими колоннами и широким крыльцом. Приятелем моего учителя оказался мужчина за тридцать с темной бородкой клинышком, в очках с тонкой оправой. Звали его Джулиан. Он сказал, что мне дали хорошие рекомендации, и без лишних слов принял на работу.

В тот вечер за ужином мама без умолку болтала о моей новой работе.

— Люди сразу распознают талант. А ты собралась растрачивать свою жизнь на учительство. — Она протянула руку за моей тарелкой, положила гору салата с макаронами и посмотрела на папу. — Идет и просто находит себе работу! Вспомни Эвелин в ее возрасте. Как я умоляла ее поработать летом, а она даже в «Бургер кинг» заявление написать не пожелала.

Мама мной гордилась, и это здорово, но мне были не по душе комплименты за счет сестры. Эвелин в последнее время вела себя доброжелательно, всегда спрашивала о Блейке, когда звонила. И проявила заботу, снабдив меня адресом своего врача, хотя оказалось, что мне нельзя принимать таблетки.

Я узнала это неделю назад. Тайком записалась на прием и прошла через унизительное обследование: хлипкий больничный халат, латексные перчатки, холодный инструмент, напоминавший ложку для обуви или средневековое орудие пыток. Когда все закончилось, я чувствовала себя марафонцем, пересекшим финишную черту. Сидя в гинекологическом кресле в халате из ткани не толще бумажки, я вспоминала программу «Пи-би-эс» об обряде инициации. Африканским мальчикам режут бритвой лица, и шрамы остаются на всю жизнь — требует ритуал посвящения, ничего не поделаешь. Пока врач за столом изучала мою медицинскую карту, я думала: «Это мой ритуал посвящения. Теперь я такая же, как Саммер и другие девочки, которые регулярно посещают гинеколога и честно глотают противозачаточные таблетки. Я — член клуба „Заимела парня“».

Я перевела взгляд на доктора — пышнотелую женщину средних лет. Листая карту, она озадаченно хмурилась.

— Я не знала, что вы страдаете мигренями. Таблетки вам не подходят, мисс Митчелл. От них головные боли только обострятся.

Затем она вручила мне несколько брошюр о беременности и венерических заболеваниях (можно подумать, мы не проходили чего-то подобного на уроках по половому воспитанию) и сказала:

— Лучше, если ваш молодой человек будет использовать презервативы. Никогда нельзя быть уверенной, что мужчина ничем не болен, какие бы байки он вам ни рассказывал.

Зря я переодевалась в эту дурацкую хламиду.

И Блейк мне ничего не рассказывал. Потому что я не спрашивала.

В одну из суббот по окончании учебного года состоялся мой первый визит в «Дельмонико». Я сидела рядом с Блейком и видела, что ему некомфортно. На нем, как и на мистере Эллисе, был костюм. Он то и дело оттягивал воротник, словно не мог дышать.

— Привыкай, — сказал Дэл. — Тебе носить галстук все лето.

Рейчел, Ли и Идалис тоже присутствовали. Мы все сидели за круглым столом в кожаных креслах. В помещении царил сумрак, хотя на улице полыхало заходящее солнце. Малиновый ковер, изысканный канделябр…

Пока я читала врученное официантом меню с заоблачными ценами, сидевшие за столом передавали по кругу корзинку с хлебом. Когда корзинка дошла до Ли, та оставила ее возле себя.

— Можно мне хлеба, Ли? — попросила я.

Она не отреагировала, хотя сидела рядом, и продолжала намазывать маслом булочку. Я повторила просьбу.

— Вон он, хлеб, — буркнула она, не глядя в мою сторону. — Сама достань.

— Ли! — сурово произнес Блейк. — Не смей так разговаривать с Ари.

Он сидел с другой стороны от меня и тоже поразился ее грубости.

— Блейк! — обратилась к нему Рейчел тем же строгим тоном, каким он говорил с Ли. — Не лезь не в свое дело! Девочки сами разберутся.

«В чем разберутся?» — думала я. Между тем Блейк протянул руку через тарелку Ли и забрал хлеб. Мы растерянно переглянулись.

Вернулся официант с карандашом и блокнотом в руках. Блейк заказал бифштекс «классический», и я тоже — просто не знала, что выбрать. Остальные спрашивали у официанта паштет из гусиной печени, но ведь «Дельмонико» не французский ресторан.

Стейк мистера Эллиса стоил больше полусотни долларов. Он был настолько непрожаренным, что мне пришлось отвести глаза, когда мистер Эллис принялся его резать. От вида сырого мяса меня с души воротило.

— Ты будешь по нам скучать, Стэн? — спросила Рейчел. — Калифорния так далеко.

Именно по этой причине мы все и собрались. Рейчел и Ли в тот вечер улетали в Лос-Анджелес из аэропорта Кеннеди, и это был прощальный ужин.

— По оплате вашей аренды я точно скучать не буду, — отозвался мистер Эллис.

И поблагодарил меня за то, что порекомендовала «Банкеты от Тины».

— Тина готовит бесподобно. И дочь у нее красавица. Она ваша подруга, не так ли?

— Да, — ответила я и подумала, что мистер Эллис скорее всего любит пересоленную еду, а когда мы с ним впервые встретились, он назвал меня «хорошенькой», но ни разу не сказал, что я красавица. Он вообще со мной почти не говорил, только «здрасьте» и «до свидания». Вполне возможно, он и фамилии моей не знал.

— Кем работает ее отец? — поинтересовался он.

— Психиатром.

Мне показалось, это произвело впечатление на мистера Эллиса.

— Понятно. А ваш, Ари?

— Он полицейский. Детектив по расследованию убийств.

— Очень благородно, — кивнул он.

Я не поняла, впечатлила ли его такая работа, но предпочла принять слово «благородно» за комплимент. А еще я старалась выкинуть из головы, что «красавица» лучше, чем «хорошенькая», и сосредоточилась на Блейке, который был неотразим в костюме. Впрочем, от меня не укрылось, что ему не терпится переодеться.

После обеда мы отправились в аэропорт в лимузине, заказанном мистером Эллисом, — как на выпускной бал. За ужином Дэл и Идалис уговорили на двоих бутылку вина и сейчас вели себя шумно и нагло. Блейк молчал, и я спросила его, в чем дело.

— В этот день умерла моя мать, — шепнул он мне на ухо.

Он сказал это так, словно она умерла именно этим утром или днем, а не много лет назад.

— Значит, сегодня годовщина?

Он кивнул и грустно произнес:

— Тринадцать лет. Утром мы ездили на кладбище.

Я взяла его за руку. Скоро мы прибыли в аэропорт, водитель выгрузил багаж, и все вышли из машины. Я хотела обнять на прощание Ли, несмотря на то что за всю дорогу она не проронила ни слова и психовала в ресторане, но она не замечала меня.

— Ли! — Я бросилась за ней ко входу в аэровокзал. — Не хочешь попрощаться? Дай мне свой новый телефон и адрес, чтобы не терять связь.

Обернувшись, она посмотрела на меня так, будто я сказала нечто оскорбительное.

— Ты что, издеваешься? — бросила она и пошла дальше.

— Ли! — позвала я снова. — Что происходит?

Она остановилась, потом схватила меня за запястье и отвела в сторону, подальше от своих родственников. Я смотрела на золотистые крапинки в ее глазах, на коричневые веснушки. Она права, их было сто тысяч миллионов.

— Зачем тебе мой телефон? — спросила она. — Ты не звонила мне, даже когда нас разделял всего лишь мост. А говорила, мы будем вместе до моего отъезда в Калифорнию. Помнишь, в Хэмптонс? Но я, как обычно, просидела все это время у себя дома. Видела тебя только в школе или с Блейком. Он был на вечеринке в День памяти в доме твоей сестры. Интересно знать, почему я не получила приглашения?

Я оторопела. Она говорила быстро и громко, проходящие мимо люди с чемоданами и портпледами в руках смотрели на нас.

— Н-ну да, — промямлила я, заикаясь, — в последнее время мы редко виделись. Я думала, ты готовишься к отъезду.

Она закатила глаза и презрительно усмехнулась:

— Не убедила! Ты познакомилась с Блейком и моментально забыла обо мне. Воспользовалась мной, чтобы подобраться к нему… И это происходит не в первый раз. Моими кузенами интересуется море девушек. По головам идут, лишь бы добиться своего. Я считала, ты не из их числа… Думала, ты другая. Надеялась, что мы все сможем стать друзьями. Но я ошиблась. Ты вытерла об меня ноги и даже не заметила.

В памяти всплыл ужин из четырех блюд и крем-брюле. Я вспомнила, как напрашивалась на приглашение в Рокфеллер-центр. Как Ли просила Рейчел не давать мне советов, с кем встречаться, когда та заметила, что Блейк и я подходим друг другу.

— Я не нарочно… — начала я, но Ли подняла руку, не желая выслушивать мои оправдания.

Возможно, я лгала. И подспудно все рассчитала. Я чувствовала себя ужасно, думая о том, как дружелюбно она вела себя в мой первый день в Холлистере, а я бросила ее одну на катке. Мысль, что я ничем не лучше Саммер, меня огорошила. Я ставила своего парня выше всех. Из-за меня Ли просиживала дома пятничные вечера. По моей вине несколько последних месяцев компанию ей составляли лишь цветные карандаши. Хуже того, такое с ней уже случалось, и теперь она считала меня человеком, способным перешагнуть через кого угодно. А я никогда не причисляла себя к людям такого сорта.

— Мне очень жаль, — выдавила я.

— Все это просто слова, — усмехнулась Ли. — Тебе от них легче?

Нисколечко. Я хотела, чтобы легче стало Ли, но было слишком поздно.

— Ты, наверное, скоро приедешь повидаться, — кротко сказала я. — Ну, то есть… Мы могли бы встретиться, и тогда…

Она скрестила руки на груди.

— Да, приеду. Повидаться со своей семьей.

Я поняла намек и кивнула. Вокруг хлопали дверцы автомобилей, отовсюду звучали слова: «Хорошо долететь»…

— Ладно… И все же дай мне свой новый телефон. Обещаю, я позвоню…

— Не надо одолжений! — Ли резко развернулась и зашагала к терминалу.

Конечно, я не заслуживала ее дружбы. Но я решила, что все улажу. Возьму у Блейка ее новый адрес, напишу письмо, попрошу прощения за все. Пожалуй, это будет значить больше, чем обычные извинения.

Она подошла к Рейчел. Та вместе с каким-то парнем — у него был русский акцент — пересчитывала свои чемоданы. Я забралась в лимузин, где сидели Блейк и Дэл с Идалис. И думала о Ли.

— У тебя есть новый адрес Ли? — спросила я у Блейка.

— Конечно, — ответил он, достал из кармана бумажник, порылся в нем и вложил мне в руку визитку «Эллис и Хаммел». На обратной ее стороне был написан адрес. — Она разве тебе не дала?

— Забыла, наверное, — ответила я, засовывая визитку в кошелек. Хорошо, что Ли не поделилась с Блейком своим мнением о том, какой я человек. От этой мысли мне стало еще хуже.

Блейк кивнул:

— Она сегодня весь вечер грубила. Не похоже на нее. Волновалась перед отъездом, наверное.

Он тоже не заметил моего предательства. Мы были слишком заняты друг другом, чтобы думать о Ли, хотя оба знали, что нужны ей. Я кивнула Блейку и прислонилась лбом к окну, глядя, как мистер Эллис протягивает деньги носильщику.

Дверь открылась, и мистер Эллис сел рядом с Блейком.

— Приходится давать большие чаевые, — произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Иначе эти люди тебе припомнят — отправят твой багаж в Москву.

— Да, — выговорил Дэл, — проклятые коммуняки.

Он был пьян и, наверное, хотел так пошутить, но мистер Эллис не засмеялся, и мне стало неловко. Он повернулся спиной к Дэлу и заговорил с Блейком о выходе на работу в понедельник. Я отвела взгляд — мне показалось, что разговор частный.

Мы вышли в Верхнем Ист-Сайде, а мистер Эллис остался в лимузине. Он пробормотал что-то насчет клиента и умчался прочь.

В лифте я старалась не смотреть, как Идалис и Дэл целовалась в углу, словно были одни.

Я надеялась, что в пентхаусе они уймутся. В гостиной Дэл сунул кассету в видеомагнитофон, и мы все вместе устроились на диване, но как только пошли вступительные титры, они вновь принялись ласкать друг друга. У Блейка кончилось терпение.

— Пойдем погуляем, — предложил он, сжав мое запястье.

Идалис оторвалась от Дэла и схватила меня за руку.

— Да, — сказала она, — почему бы вам не прогуляться наверх, в спальню Блейка?

«Наверх, в спальню Блейка». Она выговаривала это долго и медленно, развязным тоном, чем смутила и оскорбила меня. Я была уверена, что знаю, о чем она думает: что я лишена сексуальности, как Дебби Бун, а она — вся такая эротичная, как Мадонна. Блейк потянул меня за руку и поднял с дивана. Дэл закатил глаза.

— Оставь ее в покое, Идалис, — попросил он, и я была ему за это благодарна.

Мы с Блейком вышли на улицу. Небо затянули облака, вдали раздавались раскаты грома. Блейк не проронил ни слова по дороге в Центральный парк, где люди уже начали вскакивать с травы, потому что небо озарила зловещая бело-голубая молния.

Блейк подвел меня к скамейке, и мы сели. Он ослабил галстук, вынул бумажник и показал мне желтеющий снимок молодой женщины. У нее были большие голубые глаза и длинные светлые волосы, разделенные пробором посередине, как в старой рекламе бальзама «Велла». Загорелая, с царственной осанкой, она казалась человеком, с которым в жизни не должно было случиться ничего плохого.

— Это твоя мама? — спросила я.

Он кивнул и долго смотрел на дома в отдалении, а потом рассказал, что она умерла, когда Дэл играл в бейсбол в Малой лиге. Блейк, Дэл и мистер Эллис ушли на матч, а она осталась дома. Вернувшись домой, Дэл нашел ее на полу в кухне.

— Аневризма сосудов головного мозга, — пояснил Блейк. — Врач, который делал вскрытие, сказал, что мы ничем не смогли бы ей помочь. Но Дэл считал, что это его вина… Говорил, что спас бы ее, если бы остался дома. Он больше никогда не играл в бейсбол. А у него хорошо получалось.

Интересно, хоть кто-нибудь сказал Дэлу, что это не его вина?

— Мне жаль, — произнесла я. — Уверена, сейчас она бы тобой гордилась.

Блейк улыбнулся. Прогрохотал гром, молния разорвала пополам небо, а мы, обнявшись, сидели на скамейке, не обращая внимания на тяжелые капли дождя. Мне было все равно, промокну я или нет, ведь мне казалось, что я нужна Блейку, как и он мне.

В одну из пятниц в конце августа мой начальник Джулиан признал, что большинство сотрудников уволилось, не проработав и недели. Место угнетало, и все из-за людей, приходящих сюда на занятия. Их называли учениками, хотя им было за двадцать и даже за тридцать лет. Со всеми нянчились родители, приезжали вечером и забирали домой. Ученики с удовольствием занимались рисованием карандашами и пальчиковыми красками.

Одного из них звали Адам. Двадцатидвухлетний, с симпатичными ямочками на щеках, в своей школе он наверняка пользовался популярностью среди девчонок, пока пять лет назад не получил сильный удар по голове во время футбольного матча. После этого он слегка повредился в уме и порой тихо бормотал что-то. Светлым пятном в его теперешней жизни были картинки, которые я рисовала для него карандашом — горы и озера. Они ему очень нравились, потому что раньше он часто ходил в пешие походы и на рыбалку, а мне нетрудно было рисовать снова и снова, раз уж это делало его счастливым.

— У тебя есть парень? — спросил он.

— Да, — вздохнула я, думая о том, что отвечаю на этот вопрос уже шестой раз и что если бы с ним не произошло несчастье, он бы мог выбрать любую девушку, какую пожелает.

— Ты хорошенькая, — сказал он. — Похожа на Белоснежку.

Я едва не разревелась. Я убеждала себя, что занятия рисованием активизируют умственные способности Адама и что в один прекрасный день он поправится, надо лишь продолжать работать.

Блейк считал, что я занимаюсь добрым делом. Он сказал мне об этом однажды вечером, когда я зашла к нему в офис. Мы стояли в приемной у стойки красного дерева со словами «Эллис и Хаммел», напечатанными от края до края сверкающими золотыми буквами.

— Уже уходишь? — прозвучал голос рядом.

Мы повернули головы и увидели мистера Эллиса с кипой бумаг в руках.

— Я оставил материалы по делам, которые ты просил, на твоем столе, папа, — сказал Блейк.

Мистер Эллис улыбнулся и похлопал Блейка по плечу.

Несколько минут спустя мы сидели в «корвете». Блейк пожелал заехать домой переодеться перед ужином. В пентхаусе он отправился к себе в комнату, а я сидела на диване и любовалась видом из окна. Открылись двери лифта, и в фойе показался Дэл. Он зашел за сережкой, которую Идалис потеряла, когда в последний раз была здесь.

— Мы расстались, — сообщил он, усаживаясь рядом со мной. — Я так устал от ее бредней.

Неужели это правда? Я пристально смотрела ему в глаза. Сегодня они были скорее зеленые, чем серые.

— Что ж, — сказала я. — Думаю, у тебя все наладится.

Шрам на губе искривился от улыбки. Потом на лестнице появился Блейк, и Дэл заговорил об «Эллис и Хаммел».

— Знаешь, чем занимается на работе твой парень? — спросил он, и я покачала головой. — Помогает отцу и его партнерам захватывать компании, чтобы порядочные люди оставались без работы.

Я взглянула на Блейка. Он выглядел усталым.

— Прекрати, Дэл, — сказал он.

Дэл не слушал.

— А знаешь, что еще они делают, Ари? Подают в суд необоснованные иски о неправильном лечении. И выигрывают. Поэтому медицинские страховки стоят так дорого, и больным раком их не оплатить.

— Хватит уже! — возмутился Блейк и схватил меня за руку.

В машине он заявил, что не хочет оставаться на Манхэттене.

— Поехали в Хэмптонс, закажем еду домой. Надоел мне этот город.

Я не возражала. По дороге он не проронил ни слова, когда мы ели пиццу на кухне — тоже. Пил пиво, смотрел в пустоту, и я знала, в чем дело.

— Тебе необязательно там работать, — сказала я.

— Я должен, Ари. Не могу подвести отца.

Ночь была теплая, и чтобы поднять ему настроение, я предложила полежать в шезлонгах у бассейна, но Блейку захотелось плавать.

— Мне не в чем, — сказала я, и он велел мне сходить наверх — там Рейчел оставила один из своих купальников.

Это было ярко-розовое бикини, нижняя часть которого завязывалась на бантик на левом бедре. Я нашла его в ящике комода среди футболок и парео, в спальне с отраженным светом. Стоя на белом ковре у огромного зеркала, я рассматривала свои тощие ноги, узкую талию и грудь. В лифчике купальника между грудями образовалось слабое подобие ложбинки. Я не считала их совершенными, как Блейк, но и не видела в них ничего ужасного. И решила выйти к бассейну в одном бикини, без футболки.

Затаив дыхание, я спустилась по лестнице, прошла через патио и выдохнула, только когда Блейк мне улыбнулся. Затем он подхватил меня и бросил в воду.

— Идиот! — вдруг вырвалось у меня.

Пока я терла глаза, он нырнул в бассейн, и все снова стало расплывчатым. Он увлек меня в угол, я положила руки ему на плечи.

— Тебе этот купальник идет гораздо больше, чем Рейчел, — заявил он.

Волосы его были приглажены назад, свет от лампочек на дне бассейна отражался в глазах, и я вспомнила, как поднимала свой кусочек мрамора к солнцу.

— Куда мне до Рейчел. Она красивая.

— Это ты красивая, — сказал он.

«Красивая» звучало гораздо лучше, чем «хорошенькая». Я улыбнулась и потрогала его амулет-стрелку.

— У вас с Ли одинаковые кулоны.

— Они достались нам от бабушки, всем троим. Мне, Ли и Дэлу. Но он свой не носит.

— Ты в последнее время разговаривал с Ли? — спросила я, вспомнив о письме, которое я отправила ей в конце июня.

Битых полчаса я копалась в открытках с надписью «Прости меня» в «Холлмарке» и наконец выбрала котенка с грустными глазами и маргариткой в лапке. В тот вечер я долго сидела за столом и писала: «Я не понимала, что делаю», и «Надеюсь, ты простишь меня», и «Пожалуйста, позвони». Но Ли не позвонила и не написала ответ, и я решила, что она меня не простила. Наверное, открытка показалась ей глупой.

— Да, — ответил Блейк, — на днях. А ты разве с ней не созванивалась?

— Уже давно, — сказала я как ни в чем не бывало, перевела взгляд на его татуировку и сменила тему: — Что это означает?

Я обвела указательным пальцем круг, крест и три перышка. Мы шли по дну бассейна, и он объяснил, что этот знак называется «колесом исцеления», это священный символ для коренных американцев. Кроме того, он приносит удачу. Блейк получил его от одного старика из племени шони в Джорджии.

— Не говори об этом при отце, — попросил Блейк. — Он знает о татуировке, но очень рассердился, когда обнаружил ее у меня. Всю жизнь пытается убежать от Джорджии… хочет навсегда забыть, что в нас течет кровь шони.

Ничего удивительного. Я вспомнила «Эллис и Хаммел», и пентхаус, и мать Блейка с ее аристократическими предками. Представила, как мистер Эллис пробивал себе путь, получал образование, выигрывал судебные тяжбы, чтобы иметь возможность жить в Верхнем Ист-Сайде и забыть, что когда-то ел листовую капусту и пироги «Колибри».

— Но ведь он дал твоему брату индейское имя, — возразила я.

— Он не хотел. Просто это имя его отца, тут никуда не денешься. Пришлось. — Блейк опустил голову в воду, намочил волосы, откинул их назад, проведя по ним пальцами, а я смотрела, как капли падают на его щеки. — В любом случае молчи про татуировку. У Джессики такая же, и он тоже был недоволен.

Раньше я о Джессике не слышала, но догадалась, кто это. Блейк попросил прощения, заметив, что неприлично парню говорить о своей бывшей подруге.

Он был прав. Неприлично. Тошнотворная волна ревности прошла от желудка вверх. Я представила белокурые волосы и фургон с цветочными горшками. Блейк спал с Джессикой целых два года.

— Что с ней случилось? — спросила я, будто знать ничего не знала об этом.

— Без понятия. Она перестала отвечать на звонки. Я отправился к ней, чтобы поговорить, — оказалось, она уехала. Без объяснений.

Жестокий поступок, Блейк такого не заслуживал.

— О, мне жаль, — сказала я.

Он пожал плечами, однако изобразить равнодушие у него не получилось.

Потом мы целовались. Вода в бассейне была теплой, губы и язык Блейка — тоже. Он развязал верхнюю часть купальника, снял ее и коснулся ртом моей груди. Я забеспокоилась о соседях, но мистер Эллис владел огромным участком; сомнительно, чтобы кто-нибудь увидел нас с расстояния в два акра.

— Все, хватит, — внезапно произнес Блейк. — Иначе я не смогу остановиться.

Я ужасно не хотела останавливаться. Все это щекотало мне нервы. Но когда верх от купальника уже был на месте и мы обсыхали в патио, я образумилась. Мы расположились в шезлонгах, Блейк читал «Нью-Йорк пост», а я размышляла о том, какой он молодец, что не зашел дальше там, в бассейне. Мне предстояло много чего обдумать, прежде чем я смогла бы принять от него то, что он когда-то давал Джессике.

— Блейк! — позвала я.

Он читал статью в спортивном разделе, «„Янкиз“ сокрушают „Канзас-Сити“».

— Да?

— Сколько у тебя было девушек?

Наконец-то я решилась! После разговора с Эвелин в День памяти этот вопрос не давал мне покоя. Его нужно было непременно прояснить, потому что неприятности имеют свойство появляться в самых неожиданных местах.

Блейк опустил газету.

— Такое не принято рассказывать.

— Никуда не денешься. В наше время людям приходится об этом говорить.

Он кивнул. И поднял два пальца.

— Правда? — спросила я. — Джессика, а еще кто?

Он закатил глаза.

— Она была старше меня. Я почти не знал ее… Мы встретились в баре, куда меня затащил Дэл. И она пошла за мной в туалет… Так секс и происходит, если люди не заботятся друг о друге. В общем, ничего хорошего. — Он выпрямился и свесил ноги с шезлонга. — Послушай, Ари. У меня нет ни СПИДа, ни другой заразы. Хочешь, я сдам анализы, чтобы ты не волновалась?

Мои тревоги отступили, и я покачала головой, но Блейк продолжал настаивать. Затем, взглянув на часы, он сказал, что нам пора возвращаться в город.

Я пошла наверх. Купальник уже высох, и я вновь принялась изучать себя перед зеркалом. Дверь была открыта. Увидев отражение Блейка — он шел по коридору, — я окликнула его. Он стоял рядом со мной на ковре, и я указала на свою грудь.

— Как по-твоему, я… несимметричная?

Он шутливо поднял кулак к моей щеке.

— Прекрати. Если еще хоть раз спросишь об этом, ты у меня пожалеешь.

Я засмеялась. Мы опять стали целоваться, хотя Блейк и предупредил, что уже почти девять и нам предстоит долгий путь.

Ну и что? Мама просила меня возвращаться не слишком поздно, не выходя за пределы разумного, а до «пределов разумного» еще как до луны. Я улеглась на кровать и поманила Блейка пальцем. И как будто вновь наступил полдень среды, в этот раз на белом стеганом одеяле, набитом перьями, мягком, как поле из ватных шариков.

— Ари… — произнес Блейк. Он был сверху, все еще без рубашки. Обнаженная грудь, мускулы на животе, дорожка из волос, которая начиналась от пупка и скрывалась в плавках, — все это вызывало дрожь в моем теле, и я не знала, как долго еще смогу оставаться приличной девочкой. — Я тебя люблю.

Я ахнула. Мне хотелось ответить ему тем же, но он не позволил. Он просил меня не произносить эти слова, пока я не буду готова и точно уверена, и я собралась было сказать, чтобы он замолчал, потому что я на самом деле готова и уверена. Но у меня не получилось — он вновь поцеловал меня, потянулся рукой к бантику на бедре и развязал его.

Я занервничала. Его ладонь оказалась у меня на талии, скользнула ниже. Вспомнилась плавающая в бассейне Идалис и брошенные Дэлом слова: «Уверен, тебе этого хочется».

Блейк отодвинулся в изножье кровати. Я знала, что он собирается сделать. То, о чем многие умалчивали или о чем глупо хихикали. То, что считалось безопасным, ведь от этого не забеременеешь. И что якобы позволяло обойти все католические обычаи.

— Не бойся, Ари. Больно не будет, я обещаю, — заверил он.

Нижняя часть купальника уже лежала на ковре. Мне действительно было не больно. Я чувствовала его губы и язык, его густые волосы, касающиеся внутренней стороны моих бедер, немного спустя страстный толчок сотряс мое тело и исторг из меня звуки, похожие на те, что я слышала из-за стены спальни Эвелин и Патрика, но я закрыла лицо рукой, чтобы кричать не так громко.

Это было сладко, удивительно, невероятно — все равно что в одиночку слопать целую коробку шоколадных конфет. Впрочем, я бы никому на свете не рассказала, что занималась этим.