Прочитайте онлайн Говорящий ключ | Глава шестаяВека за годы

Читать книгу Говорящий ключ
2012+3075
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава шестая

Века за годы

Караван экспедиции покидал стан оленеводческой бригады ясным утром на другой день после волчьей облавы. Отсюда уже недалеко оставалось до хребта Джугджур. Это чувствовалось по местности, постепенно принимающей горный характер. Тропа шла по берегу мелкой быстрой речушки, то уходя от нее в сторону обрывистого склона сопки, то прижимаясь к самой воде.

— До Качанды раз пятнадцать перейдете вброд речку: тропа все время кочует с берега на берег. У них там праздник, как раз успеете, — сказал Ультенай. Он вместе с Урангиным пошел проводить экспедицию до границы оленьего пастбища. Урангин решил остаться в оленеводческой бригаде, где у него, как у старшего оленевода совхоза, было много дела.

— Праздник? Что за праздник? — спросил Воробьев.

— Медвежий, известно, — обернулся шедший впереди Марченко. Поверх вещевого мешка у него была привязана мехом наружу шкура волка, за которого старатель хотел получить в селе премию. — Медведя выкормили, теперь убьют его, съедят — вот и праздник... Таежный.

Ультенай, взглянув на старателя, загадочно улыбнулся и ничего не ответил. Воробьев не стал расспрашивать о подробностях, приняв слова Марченко за шутку.

У поворота реки, где тропа перебегала на другой берег, оленеводы распрощались с разведчиками, Урангин, пожелав Воробьеву успеха, сказал:

— Осенью я тоже пойду в разведку. Буду искать новые пастбища. Оленей у нас прибавляется, надо создавать еще два стада по тысяче голов. Вот тогда, может быть, встретимся. Вы идете к реке Накимчан, я такой же маршрут наметил. В Качанде будете, передавайте от всех нас привет председателю колхоза Хабарову. — Он крепко стиснул геологу руку.

Оленеводы, опираясь на ружья, стояли у берега до тех пор, пока последний вьючный олень благополучно перешел брод. Воробьев и Большаков переправились последними. У Николая Владимировича было такое чувство, будто он расставался с давно знакомыми людьми, старыми товарищами. Видимо, то же самое чувство испытывали и все остальные члены экспедиции. Большаков долго шел молча, ведя на поводу своего пегого конька. Трубка у проводника погасла, но он, не замечая этого, посасывал ее.

— Хорошие люди, — задумчиво сказал он. — Настоящие люди, советские. Один день были с ними вместе, а привыкли — все равно будто свои. Урангин ученый человек, все равно инженер, в Москве учился. В городе не хотел оставаться, пошел в тайгу. Почему пошел? Хлеба много надо, мяса много надо, всего много надо, чтобы народу хорошо жилось. Коммунизм строить надо. Урангин приехал оленей разводить. Большому начальнику сказал: пускай другие бумаги пишут, а я в тайгу пойду, там дел много. Ультенай совсем старик... хромой. В тайге тяжело таким... Первый бригадир, однако, — проводник развел руками. — Какая сила его держит?

— Та же сила, что и нас с вами, Кирилл Мефодиевич, любовь к Родине, желание сделать ее еще богаче, а жизнь народа — краше, счастливее.

— Правду говоришь, начальник — Большаков, раскурив трубку, выпустил целое облако дыма. — Сегодня в тайге переночуем, завтра в полдень в Качанду приедем. Пускай не звали, все равно гостями будем... Праздник там.

— Медвежий. Интересно!

— Какой медвежий? — удивленно вскинул седые брови-метелки проводник. — Такой праздник давно век отжил. Даже в самых глухих стойбищах его теперь не празднуют.

— А разве Качанда — не глухое стойбище? В трехстах километрах от моря, в безлюдных горах стоит.

— Качанда — глухое стойбище? — снова удивился Большаков. — Совсем запутался, начальник. Двадцать пять лет назад с партизанами ходил. В Качанде стояли: всего два дома было, купец жил да поп, остальные юрты ставили, землянки рыли. Теперь там большое село, хорошее село. Клуб есть, почта, телеграф, радио, магазин, — перечисляя, он загибал пальцы, — больница, детский сад. Станцию электрическую построили. Завтра свет загорится.

— Вот оно что! А мне Марченко сказал — медвежий праздник.

— Марченко — слепой, отсталый человек, — перебил Большаков. — Когда он праздник медвежий видел? Десять лет прошло, однако. Совсем ослеп, жизни не видит. Эвенков дикарями считает... Э... — проводник даже приостановился: — Не эвенки дикари, Марченко дикарь. Таким же, как десять лет назад, остался. Золото ищет, найдет — гуляет, пропьет все — опять ищет. — Он бросил гневный взгляд на старателя, шедшего шагах в двадцати впереди. — Инди-ви-ду-лист.

Не выговорив трудного слова, Большаков с сердцем махнул рукой.

— Дикарь, совсем единоличник.

— Индивидуалист, — подсказал геолог.

— Ага... инди-вы-ду... Тьфу! Леший его забери, зачем такие слова? По-русски говорить надо, просто.

За время пути коллектив экспедиции сплотился, стал дружной семьей. Лишь Марченко по-прежнему держался в стороне. Он редко вступал в разговор, не расспрашивал других и о себе ничего не рассказывал. Впрочем, все поручения Воробьева или Юферова выполнял аккуратно. Его нелюдимость Николай Владимирович приписывал образу жизни старателя-одиночки и замкнутому характеру.

***

После совместной охоты с Ниной Афанасий Муравьев Почувствовал какую-то тревогу. Он стал совсем по-другому относиться к девушке и при встрече с ней смущенно потуплял взгляд. Он неожиданно заметил, как густы золотистые волосы Нины, как красивы ее глаза. Девушка по-прежнему была ровна со всеми взрослыми спутниками, но зато около нее все время находился Виктор.

Со своим длинным ружьем, патронташем и ножом у пояса, в кепке без козырька, лихо сдвинутой на затылок, мальчик выглядел очень живописно. Он сначала стеснялся разговаривать с девушкой, но потом, почувствовав искреннее расположение к себе, привязался к Нине. Дома его не баловали лаской, отца он почти не помнил, а мать, занятая работой, мало уделяла ему внимания.

Привязчивый и преданный по натуре, Виктор с открытым сердцем шел навстречу дружбе с Ниной. Это не мешало ему дружить и с Саней, который стал постоянным спутником Юферова. Исполняя все мелкие поручения мастера, Саня быстро завоевал его расположение, и Юферов уже жалел, что смышленый мальчик идет с ними только до Качанды. Во время работы такой расторопный помощник всегда пригодится.

Переправившись вброд через мелкую, быструю речку, караван вошел в распадок с живописными обрывами и кручами. Речка превратилась в ручей, шумно струящийся по камням.

— Завтра утром будем в Качанде, однако, — сказал Большаков.

Услышав его слова, Саня и Виктор о чем-то долго шептались перед тем как лечь спать. Они побаивались, как бы их обман не открылся после прихода в Качанду. Ничего путного ребята не смогли придумать и решили, что утро вечера мудренее.

Утром экспедиция, преодолев крутой подъем, вышла на голую, без растительности, верхушку сопки. Перед разведчиками развернулся неповторимый вид хребта Джугджур. Вершины гор виднелись подернутые легкой дымкой тумана. На некоторых из них блестел снег, хотя был уже конец июня и поспела первая таежная ягода — жимолость. Тропа, извиваясь, уходила вниз, в широкую долину, окруженную сопками, покрытыми лесной чащобой. Там, словно на дне глубокой тарелки, виднелось село, над игрушечными домиками вился дымок, голубая полоса реки, делая петлю, огибала село и терялась в дальнем конце долины.

— Смотрите, олени! — крикнула Нина.

По склону двигалось стадо северных оленей. Они толпились, медленно спускаясь вниз. Позванивали колокольчики, подвешенные на шеи животных, вокруг с лаем носились быстрые остроухие собаки, удерживая стадо в куче. За стадом шли пастухи.

— Колхозное стадо перегоняют. Качанда! — сказал Большаков, показав вниз, и тронул своего коня.

Вскоре караван под многоголосый лай собак вступил на широкую улицу таежного села. Большаков был прав. Качанда совершенно не походила на знакомое Воробьеву по литературе эвенкийское стойбище с его дымными юртами и землянками. Это было обычное село, не хуже многих, виденных геологом на западе в густо населенных районах Дальнего Востока. Широкая, поросшая травой улица тянулась вдоль реки. Деревянные, крепко срубленные дома весело смотрели друг на друга стеклами окон. Некоторые из домов были украшены резьбой, своеобразный орнамент которой радовал взор. Геолог заметил, что большинство зданий крыто железом и построено недавно.

Вдоль улицы с обеих сторон стояли новые желтоватые столбы, а по ним тянулись провода из конца в конец и к каждому дому. Жители этого дальнего селения строились просторно. Здесь за легкими изгородями буйно зеленели огороды. Улица пестрела празднично одетыми людьми, многие из них были в национальных эвенкийских нарядах. Большаков, ехавший впереди каравана, снял шапку и раскланялся на обе стороны. Некоторые жители были ему знакомы. Кроме того, в тайге, где населения мало, принято здороваться с каждым.

Пройдя вдоль улицы, караван повернул в переулок, полого спускающийся к реке. Здесь все дома были новые. Около одного из них, где на широком крыльце стояла группа эвенков, разглядывающих караван, Большаков остановился и слез с коня. Стайка ребятишек, черноглазых и черноволосых, окружила оленей, громко разговаривая на своем языке.

— Здорово, однако, — произнес Большаков.

— Здравствуйте, — хором ответили ребята, заглушив голоса взрослых.

— Хабаров здесь?

— Я Хабаров, — сказал спускавшийся с крыльца высокий эвенк в офицерском костюме без погон. На его груди — два ряда орденов и медалей, повыше которых блестела золотая звездочка Героя Советского Союза. На смуглом, энергичном лице Хабарова виднелись следы сильных ожогов. Окинув взором Большакова, он воскликнул, протягивая руку:

— Кирилл Мефодиевич! Не узнал, богатым будешь! Давно у нас не был, давно! Куда путь держите?

Хабаров говорил по-русски совершенно чисто, без малейшего акцента. Большаков представил председателю колхоза Воробьева, который, сказав о цели экспедиции, попросил приюта на одну ночь.

— Располагайтесь здесь, — Хабаров широким жестом показал на смежное с правлением здание, видимо только что достроенное. — Это наши новые детские ясли... пока в них ничего нет. Имущество сложите тут, а ночевать по квартирам устроим. Рады вашему приезду. У нас праздник сегодня, будете нашими гостями.

Когда олени были развьючены, Саня и Виктор взяли свои вещевые мешки.

— Прощайте, товарищ начальник, — Саня протянул руку Воробьеву. — Мы до своих пойдем.

— Вернешься домой, передай привет отцу и матери, — наказал геолог.

Нина грустно простилась с Виктором, к которому успела привязаться, а Юферов посоветовал Сане обязательно учиться на геолога-разведчика.

Разведчики, сменив дорожную одежду на лучшую, которая у них имелась в запасе, разбрелись по селу. Николай Владимирович, Юферов, Вавилов пошли осматривать хозяйство колхоза. Большаков, зарядив свою трубку изрядной порцией табаку, сел на бревна у правления со старыми знакомыми и повел неторопливую беседу. Марченко, надев широкие шаровары и небрежно набросив пиджак, отправился сдавать шкуру волка. Нина и Муравьев немного замешкались, вышли из дома последними. Поверив Марченко, что в селе будет медвежий праздник, они решили взглянуть на медведя, пока его не убили, но не знали, куда идти. Из затруднения их вывела полнолицая девушка с черными длинными косами. Она была в сером костюме, на лацкане которого Нина увидела комсомольский значок и медаль «За трудовую доблесть».

— Вижу, наши гости не знают, куда пойти, — как-то особенно приветливо улыбаясь, сказала она, подойдя к Нине. — Вас я уже знаю, вы радистка экспедиции. Мне ваш начальник рассказал о вас. Я тоже радистка, работаю здесь на метеорологической станции. Зовут меня Ингой.

Через полчаса все трое уже чувствовали себя настоящими друзьями. Инга повела их в переулок, соседний с тем, где находилось правление колхоза. Здесь в закутке между двумя домами, кончающемся глухим забором, позванивая цепью, ходил бурый раскормленный медведь. Его шерсть лоснилась. Маленькие глаза плутовато поглядывали на людей, от которых его отгораживала лишь деревянная перекладина, прибитая к стенам домов. В углу, стояла грубо сколоченная будка.

— Миша, Миша! — позвала Инга, протягивая руку.

Медведь тотчас приподнялся на корточки, свесил голову набок, умильно поглядывая в ожидании подачки.

— Нет ничего, мишенька, завтра принесу, дорогой, — Инга показала пустые руки. — Вот ведь зверь, а все понимает. Его в позапрошлом году охотники из тайги принесли. Маленький был, карапузик... А сейчас целый медведище. Скоро его отправят в зоологический сад. В Москву поедет миша.

— В Москву... А медвежий праздник? — спросил Муравьев. — Я слышал, что медведя убивать будут.

— Медвежий праздник! — Инга рассмеялась. — Я его в детстве видела, а теперь, думаю, больше не увижу.

Инга, прислонясь к перекладине и запустив руку в густую шерсть медведя, рассказала друзьям, что за праздник сегодня в селе. Медведь, довольный лаской девушки, терся головой о ее ногу и глухо урчал.

— Разве можно такого красавца убить? Он у нас совсем ручной. Кроме собак, никого не обижает. Собак, правда, недолюбливает: надоедают они ему. Бороться любит, просто удивительно. Если его поборют, то немного сердится, надо его тогда чем-нибудь угощать — пряником, конфетой. Он поборет — рад, даже глаза блестят. Побежденного не отпустит, пока тот не угостит его чем-нибудь.

— Хитрый мишка, — рассмеялась Нина. — Сам победил — приз давай, премию. Его победили — тоже премию. Без ошибки действует. Может быть, поборешься с ним, Афанасий?

— С таким лешим?.. Что я — с ума сошел? Вот Дашута и разговаривать бы с ним не стал. Сразу положил бы на обе лопатки. Тот сильней любого медведя.

Инга рассказала несколько забавных историй о мишке. Как-то раз зверь оборвал цепь, забрался на дерево и запутался там в обрывке цепи. Чуть не задушился. Много трудов стоило освободить перепуганного, ревущего зверя. Сойдя с дерева, он сразу же убежал в свой закуток.

— Плохо одно, — говорила девушка, — научили нашего мишку водку пить. Зимой охотники, как придут из тайги после удачной охоты, сами выпьют и его угостят. Да и каждый праздник не забывают мишу, угостят обязательно. Пойдемте в клуб, скоро начнется вечер.

В конце переулка показался раскачивающийся из стороны в сторону человек. В карманах его пиджака торчали бутылки. Нина узнала в нем Марченко, получившего-таки премию за волка, и подтолкнула Афанасия. Тот, сообразив в чем дело, подхватил Ингу под руку, увлек ее за собой. Нина облегченно вздохнула. При выходе на улицу она оглянулась. Марченко не было, он куда-то исчез. Афанасий, несколько раз порывавшийся что-то спросить у Инги, осмелел.

— У вас в селе шаман есть?

— Шаман, конечно, есть — глаза девушки заискрились лукавством. — В прошлом году его купили для улучшения породы скота. Еле довели за триста километров, по бездорожью.

— Шамана купили? Да ведь он человек! — воскликнул Афанасий.

— Зачем человек, бык породистый на молочнотоварной ферме.

— Значит, настоящего шамана уже нет?

— Почему нет? Тоже есть. Только он сейчас сторожем на нашей метеорологической станции работает и давно уже не шаманит. Такой плутоватый седенький старичок, совсем непримечательный. — Инга на секунду о чем-то задумалась, в глазах погасли озорные огоньки. — Почему вас интересует шаман, медвежий праздник?.. Все, о чем мы уже забывать стали, а вот библиотеку, школу и даже электростанцию вы оба не заметили, — сказала она.

— Библиотека, школа... да мы все это знаем, видели много раз, сами учились, а живого шамана не встречали.

— И не встретите больше. Разве в книгах да в кинофильмах о прошлом. Сегодня у нас в Качанде вспыхнет электрический свет. Вот наша электростанция, зайдемте.

Они вошли в здание. В помещении было довольно светло от нескольких керосиновых ламп. Посредине его поблескивала новыми частями паровая машина. Рядом с нею стоял генератор, а против него, у стены, новенький распределительный щит с рубильниками и приборами. Высокий эвенк, лет тридцати, в праздничном костюме нетерпеливо поглядывал на стенные часы. Двое других работали у машин. В топке гудело пламя. Механик стоял у распределительного щита. Увидев гостей, он, радостно улыбаясь, сказал:

— Еще один час потерпите, товарищ Инга... Всего часик. Ведь целые века обходились без электричества, обойдемся как-нибудь и в этот последний час. Правда?

— Каким образом вы доставили сюда через тайгу, горы, бездорожье это оборудование? — удивилась Нина.

— Дорога у нас есть... зимой. Райисполком дал трактор, а мы послали людей, чтобы расчистить путь где надо, — ответил механик. — Каждую зиму наш колхоз отправляет в район до трехсот оленьих нарт с мясом, меховым сырьем и меховыми изделиями, ведь у нас тысяч семь оленей. Обратным путем эти нарты доставляют продукты, товары. Вот таким обозом и шел трактор... Я сам ездил. Да разве одну электростанцию мы привезли? А лесопильную раму, а радиоузел? Да еще целую библиотеку в три тысячи книг. Теперь у нас не колхоз, а настоящий университет. — Последние слова механик произнес с видимым удовольствием.

Нина подумала, что, пожалуй, он прав, и таежное село Качанда становится для эвенков университетом новой жизни.

Клуб, самое большое здание села, был переполнен. На праздник пуска электростанции собралось все взрослое население Качанды. На стенах просторного помещения и столах, покрытых белыми скатертями, горели керосиновые лампы. Сегодня они были еще нужны, а завтра заботливые хозяйки поставят их куда-нибудь в дальний угол, по соседству с жирником, отжившим свой век еще раньше. Ломились столы от обильного угощения, хозяева и гости в ожидании начала торжества вели задушевную беседу. Большаков, Юферов и Воробьев занимали почетные места за первым столом, где разместились знатные люди колхоза. У многих на груди виднелись ордена и медали, заслуженные в дни Отечественной войны и в мирном труде. Председатель Хабаров, еще более подтянутый, чем днем, и по-особому торжественный, поднялся на трибуну.

— Сегодня мы зажигаем лампочку Ильича, — сказал он просто, и его голос был слышен в самом дальнем углу клуба. — Мне хотелось бы бросить взгляд в прошлое, чтобы еще ярче увидеть не только настоящее, но и будущее. Наш заведующий клубом пишет книгу об истории эвенков. Попросим его прочитать несколько страниц.

Откинув назад падающие на глаза волосы, из-за стола поднялся высокий человек. В зале воцарилась глубокая тишина. Перелистав первую страницу, он стал читать громко, отчетливо, на русском языке, чтобы было понятно и гостям.

— В тысяча шестьсот тридцатом году красноярский казак Иван Москвитин открыл Ламское (ныне Охотское) море и основал Усть-Ульинский острожек. Через тридцать лет весь Охотский край был присоединен к России. Первые русские землепроходцы застали здесь кочевые племена, жизнь которых даже бывалым казакам показалась особенно отсталой. Наши предки одевались в звериные шкуры, промышляя зверей с помощью лука и стрел. Со времен Москвитина до Октябрьской революции прошло почти триста лет. Путешественники, посетившие Охотское побережье перед Октябрем, увидели ту же отсталость эвенков, что и Москвитин. Кочевые племена за это время вымерли на две трети. Там, где стоит наше село Качанда, до революции находилась церковь да два деревянных дома, принадлежавших попу и скупщику пушнины. Наши отцы и деды, из которых многие сидят здесь, жили в юртах и приезжали в Качанду лишь для продажи мехов да на праздники. О школе, больнице, клубе, конечно, понятия не было. В дореволюционной энциклопедии было написано, — Громов открыл заранее заложенную книгу. «… Громадное большинство тунгусов живет очень бедно. Случаи голодной смерти среди них чаще, чем среди какой-либо из других сибирских народностей, и нередко гибнут не только отдельные лица, но и целые семьи и даже маленькие роды.

Причиной этого является их бесхозяйственность».

Вывод «ученого» о «бесхозяйственности» эвенков показался присутствующим настолько нелепым, что в зале долго стоял смех. Да и как было не смеяться людям, у которых на груди были ордена и медали, полученные за доблестный труд, если колхоз имел миллионные доходы от своего обширного хозяйства, если каждый из колхозников был зажиточным.

Дав стихнуть веселью, вызванному мрачными выводами энциклопедиста, Громов продолжал:

— В восемнадцатом году у эвенков появились первые местные Советы. Но борьба советской власти с бандами белогвардейцев, скрывающимися в тайге, закончилась только к лету двадцать третьего года. В том же году в Качанде был открыт кооператив, а еще через несколько лет появились школа, изба-читальня, больница. В тридцатом году был создан колхоз имени Ленина. Начался переход к оседлой жизни. Сейчас Качанда — богатое колхозное село. За время советской власти нами пройден во много раз больший путь, чем за триста лет.

Века — за годы! Вместе со всем народом Советского Союза эвенки строят новое коммунистическое общество.

Внезапно вспыхнул ослепительный свет. Яркие лампы загорелись под потолком клуба, осветив сцену, убранную хвоей, из десятков уст вырвались восторженные возгласы. Многие впервые видели, как горит электрическая лампа. Чей-то звонкий девичий голос запел:

Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек..,

Песню подхватили другие. В нее вливались все новые и новые голоса.

Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек...

Оленеводы, охотники, рыбаки, доярки, хозяева и гости пели от души на двух языках, и песня от этого казалась еще прекраснее:

От Москвы до самых до окраин, С южных гор до северных морей, Человек проходит как хозяин Необъятной Родины своей!..

...Столы отодвинуты, молодежь кружится в веселом танце. Большаков и Юферов потихоньку выбрались из клуба. И без того светлая северная ночь показалась им днем. На всех столбах горели лампочки, заливая ярким светом улицы Качанды. В одиночку и группами по улице ходили люди, останавливались у столбов, прислушивались к гудению проводов, удивляясь ослепительному свету. Они еще не привыкли к тому, чтобы ночью на улице села было так же светло, как днем. Только в переулке, где привязан медведь, света не было. Проходя по переулку, Большаков и Юферов услышали чье-то невнятное бормотание. Большаков остановился, прислушался и сразу узнал голос Марченко.

— Эх! Михаил Потапыч, родненький, выпить у нас больше нечего... доконали. Споем, что ли? Споем, миша! «Когда б имел златые горы... » Пой, коли Марченко поет. Ты думаешь, он напрасно в тайгу попер, шишки... Пой, миша! Эх, где наша не пропадала, пой! «Так наливай, брат, наливай».

К голосу Марченко присоединилось какое-то глухое утробное урчание. Большаков шагнул вперед, заглянул в закуток. За ним подошел Юферов.

— Кто там?

— Друзья-приятели выпили, — усмехнулся Большаков, — песни распевают, однако.

Юферов Заглянул в загородку, отступил в сторону. В закутке, прислонясь к забору, сидел Марченко. Одной рукой он обнимал лежавшего медведя, а другой дирижировал сам себе. Медведь покачивал головой и ворчал.

— Вот так номер! — воскликнул Антип Титыч.

— Меня звал, других звал — не пошли, все хотели на празднике быть. Компаньона искал, нашел все же... Подходящий компаньон, однако. — Большаков рассмеялся. — Пускай проспится, сам перепугается, на карачках вылезет.

— Как бы не случилось чего, задерет его медведь.

— Зачем задерет? Зверь смирный... тоже выпил немного за компанию. Пусть поют. — Большаков зашагал дальше. Юферов, махнув рукой, пошел за ним. Вслед им неслись «Златые горы» и урчание мишки.

***

На рассвете караван экспедиции покидал Качанду. Марченко прибежал к самому отходу, растрепанный и ошеломленный.

— Хорошо ли почивали, Алексей Петрович? — подмигнув Большакову, спросил Юферов.

— Хорошо... У приятеля одного... заночевал.

— У приятеля, говоришь? У Михаила Потапыча? Знаю, знаю. Это который не моется, не бреется, зато люди его боятся, — под общий смех заключил мастер.

Село еще было погружено в сон, когда караван вытянулся по главной улице. Нина посматривала по сторонам, надеясь увидеть Ингу. Но ее не было. Вдруг громко заговорил большой репродуктор, установленный на здании клуба. Знакомый голос Инги произнес:

— Говорит Качанда, говорит Качанда. Привет смелым разведчикам земных недр. Желаем счастья и удачи. Ждем вас обратно, дорогие товарищи! Доброго пути! Доброго пути!

Нина остановилась, помахала рукой в сторону маленького домика радиостанции.