Прочитайте онлайн Говорящий ключ | Глава пятаяНа стане оленеводов

Читать книгу Говорящий ключ
2012+3077
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава пятая

На стане оленеводов

Бригадир оленеводов Александр Ультенай принадлежал к числу людей, наружность которых запоминается с первого взгляда. В его невысокой, плотно сбитой фигуре чувствовалась сила и ловкость жителя тайги. Смуглое, с резкими чертами лицо пожилого эвенка могло показаться суровым, если бы не глаза, смягчающие это впечатление. В них светился огонек душевной доброты много испытавшего на своем веку человека. Одежда оленевода представляла собой смесь обычной русской и национальной — эвенкийской. Поверх черной рубашки-косоворотки он носил меховую безрукавку, украшенную по краям ярким орнаментом вышивки. На ногах — короткие летние торбаза из выделанной оленьей кожи, голову накрывала фуражка, поверх которой была наброшена сетка накомарника.

Приветливо встретив экспедицию и показав, где поставить палатки, Ультенай вместе с Урангиным куда-то ушел. Вернулись они через час, неся на длинной жерди тушу оленя. Палатки были уже поставлены, и около них весело пылал костер. Разведчики собирались варить ужин. Опустив оленя на траву невдалеке от костра, Ультенай сказал Воробьеву:

— Согжой, которого застрелил Урангин, мясо нежное, все равно как домашний олень. Мы вам принесли, для всех хватит.

Николай Владимирович не стал огорчать гостеприимного хозяина отказом. Скоро мясо дикого оленя варилось в котлах. Оно оказалось очень вкусным. Разведчики наперебой хвалили Урангина за меткий выстрел. Плотно поужинав, стали располагаться на отдых. Сказывался длинный переход, сделанный в этот день. Все изрядно утомились.

Николай Владимирович спустился к речке. Она журчала по камням недалеко от стана, среди берегов, поросших высокой бархатной травой. Здесь геолог увидел пастухов, собравшихся в тесный кружок вокруг Урангина. Воробьев, присев рядом с ними, прислушался к неторопливой беседе эвенков. Урангин рассказывал оленеводам о плане развития животноводства и соревновании колхозов и совхоза за лучшее сохранение молодняка.

— Волки нам крепко вредят, — сказал Ультенай.

— А много здесь волков? — спросил Воробьев.

— Покоя нет от них, так за стадом и ходят. Куда мы перекочевываем, туда и волки. Осторожный зверь, близко к себе не подпускает. С неделю назад важенка от стада отбилась... Пока мы ее разыскивали, волки раньше нашли... зарезали.

— Облаву надо сделать, — посоветовал Урангин.

— Народу мало. Я заприметил распадок между сопок, где волки днем скрываются; чтобы окружить их, надо человек двадцать охотников, а нас всего пятеро...

***

Ночью где-то недалеко залаяли собаки, затем раздался выстрел, второй и человеческий крик, призывающий на помощь.

Воробьев, откинув полог большой палатки, где отдыхали разведчики, крикнул:

— Волки напали на оленей, берите ружья, за мной!

Захватив карабин, он быстро побежал следом за оленеводами.

Большое стадо оленей сбилось в кучу на берегу реки, метрах в двухстах от палаток. Самцы, выставив ветвистые рога, били копытами о землю и тревожно храпели.

Вокруг стада метались лохматые остроухие лайки. Собаки, видимо, боялись отбегать дальше в тайгу. Они жались ближе к стаду и людям. Когда Воробьев, запыхавшись, прибежал к стаду, он увидел оленеводов, столпившихся около лежащей на земле важенки. Оленуха была еще жива, она пыталась поднять молодую голову, ее большие, красивые глаза, казалось, с мольбой смотрели на людей. Из рваной раны на шее важенки с хлюпаньем лилась кровь. Ультенай молча вынул длинный нож и прекратил ее мучения.

— Ты чего же прозевал? — вытирая нож о шерсть важенки, спросил он у молодого, стройного пастуха с двуствольным ружьем в руках.

— Отбилось несколько оленей... Пока за теми ходил, волки на нее напали. Я стрелял, ранил одного, думал — убил, а он снова поднялся, убежал туда, наверное, и сейчас там. — Пастух показал на лесную заросль, островком чернеющую посредине обширной долины, за которой виднелись горы.

Тем временем подошли встревоженные Воробьевым разведчики. Нетерпеливый Афанасий Муравьев тотчас же направился к лесу, но Юферов задержал его.

— Не спеши, коза, в лес. Послушаем лучше, что хозяин скажет, что скомандует, — он кивнул на Ультеная, задумчиво посасывающего трубку.

— Если гости нам помогут, то, пожалуй, сумеем устроить облаву. — Ультенай взглянул на Воробьева, ожидая ответа.

— Конечно, мы выйдем с вами. — Воробьев оглядел толпившихся вокруг людей. Все разведчики были здесь. Вот, опираясь на карабин, стоит Кирилл Мефодиевич Большаков, рядом с ним Павел Вавилов и радистка Нина. Даже равнодушный ко всему Алексей Марченко явился со своим старым ружьем. — Народу в самом деле порядочно, и все готовы помочь оленеводам.

— Артель добрая собралась, хоть на тигра облаву устраивай, не упустим, — расправил усы Юферов. — Пожалуй, можно начинать, утро уже.

— Какое утро? Вечер, видишь — заря догорает, — показал на пламенеющий горизонт Афанасий Муравьев.

— Конечно, заря... только утренняя. Скоро солнце и войдет.

— Вечер, Антип Титыч, ведь мы заснуть как следует не успели... Солнце недавно закатилось.

— Мели, Емеля, твоя неделя.. Говорю — утро!

— Два часа ночи, — решил их спор Большаков, взглянув на массивные карманные часы с крышкой. — Ни утро, ни вечер. Темней уже не будет. Я думаю, ждать утра не следует. Надо окружить этот лесок теперь же. Тех, у кого нет ружей, пустим загонщиками. Они пусть с этого края идут, кричат, шумят. А с другой стороны леса стрелки в засаду встанут. Волки будут уходить к горам. Здесь мы их и перехватим, однако.

Ультенай согласился с предложением Большакова, Пересчитав людей, он разбил всех на две группы — загонщиков и стрелков. Командовать загонщиками остался Урангин. Все остальные, проверив оружие, растянулись длинной цепочкой вслед за Ультенаем, который повел стрелков обходным путем к противоположной стороне леса, в глубину распадка. Было светло, как в вечерние сумерки. Заря над горами разгоралась, предвещая скорый восход солнца. Охотники шли в полной тишине по тропинкам, протоптанным оленями. Среди стрелков находилась и Нина, горячо запротестовавшая, когда ее хотели определить в загонщики, и Саня с Виктором на правах вольноопределяющихся. Они просто пристроились к стрелкам.

Широкая долина клином уходила к горам, постепенно суживаясь между покрытыми лесом сопками. В середине долины, словно остров, раскинулась заросль густого кустарника с группами деревьев. Эта заросль начиналась в полукилометре от реки и тянулась километра на два, нигде не примыкая к горам. От сопок ее отделяла полоса тундры, поросшая ягелем — излюбленным кормом оленей. Ультенай, наклоняясь вперед, шел по тропе, безошибочно выбирая самые удобные места.

— Странная походка у вашего бригадира, он словно бежать собирается, — шепотом сказал Воробьев молодому пастуху, поднявшему ночную тревогу.

— У него пальцы на обеих ногах отрезаны, давно, однако, еще мальчишкой был, обморозил.

В середине леса, там, где от него, словно крыло гигантской птицы, выдавалась опушка, Ультенай оставил Нину, а шагов через полсотни — Афанасия Муравьева. Бригадир строго наказал им быть осторожными и не подстрелить вместо зверя кого-нибудь из загонщиков.

— За нас вы не бойтесь, — успокоил его Муравьев, — промаха не будет.

— Раз, два — и мимо, как по сове, — вспомнил Марченко.

Николай Владимирович смотрел на старателя и не узнавал его. Марченко оживился, равнодушное выражение лица его исчезло, глаза блестели, походка стала бесшумной, словно у крадущейся к добыче кошки. Старое, потрепанное двуствольное ружье как-то особенно ловко висело у него на плече.

— А вы промаха не дадите? — спросил он.

— У меня ружье пристреляно. На полсотни метров рябчика бью, — отозвался Марченко. — Нину с Афанасием Ультенай нарочно здесь оставил, чтоб не путались под ногами... охотники... — Он рассмеялся. — Одну Ниночку побоялся все же бросить в тайге, охранника к ней приставил. Хитрый старик!..

— А вдруг зверь набежит?

—Нет! Я волчью повадку знаю. Волк будет уходить тайгой в самый конец распадка, здесь он не выйдет, слишком широка тундра между лесом и сопками. Зверь осторожный, на него самая трудная охота. Недаром за каждого убитого волка премию дают.

Ультенай начал расстановку стрелков. Критически посмотрев на Саню и Виктора, он оставил их вместе под отдельным кустом — шагах в ста от опушки леса. Следующий пост занял Воробьев, а остальные ушли дальше по еле заметной оленьей тропке. Далеко над зубчатыми вершинами сопок скользнул первый луч солнца. Вспыхнули позолотой узорные края облаков. Со стороны реки донесся глухой звук выстрела. Это загонщики сигналили о том, что они двинулись по лесу.

Муравьев и Нина, не подозревая хитрости Ультеная, оставившего их далеко от места предполагаемого выхода волков, расположились в засаде. Нина выбрала для этой цели ясень, под раскидистой шапкой которого было уютно, как в шалаше. Муравьев также подыскал себе закрытое от свежего утреннего ветерка местечко под деревом. Высокая густая трава серебрилась прозрачными каплями. Листья деревьев блестели, как после дождя. Был тот утренний час, когда тайга оживает после короткой северной ночи. Муравьев долго стоял, прислонившись к стволу дерева, и прислушивался к неясным шумам леса. Вот, будто спросонья, свистнула какая-то птичка, ей отозвалась другая, где-то близко хрустнула ветка. Афанасий насторожился, но, кроме птичьего пересвиста, ничего больше не услышал. Стало скучно стоять в одиночестве, и он потихоньку направился в сторону Нины.

— Тише, тише... шумишь, как медведь, — шепотом встретила его девушка.

— Медведь, говорят, умеет ходить в тайге бесшумно, а я вот не могу, все ветки под ногами трещат.

— Научишься... ведь ты в городе жил.

— В Куйбышеве. Эх, хорошо у нас там... Волга! — вздохнул Афанасий, присаживаясь около Нины на толстый корень дерева, выступающий из земли.

— А здесь... разве плохо! Смотри, красота какая... Тайга! — Нина обвела вокруг рукой.

— Хорошо! — согласился Афанасий. — Когда закончу учиться, обязательно приеду сюда на прииск работать. Полюбил я тайгу, приволье... Смотришь и не знаешь, что там дальше, за этими сопками, какие ключи, речки, распадки...

— Железо, уголь, золото...

— Так то под землей!

— Все равно. За сопками, речками, распадками, неведомо где, а люди ищут и находят.

— Хочешь, стихотворение прочитаю о тайге?.. Недавно написал, плохое только, наверно. — Взоры их встретились. Афанасий потупил глаза, слегка покраснел и, скрывая смущение, достал из кармана блокнот. — Вот слушай.

Ширь таежная, ширь бескрайняя, Если б мог я тебя обнять... Сердце слушать твое большое, Целовать, как родную мать...

— Знаешь, Афоня, мне твои стихи нравятся... — задумчиво сказала Нина, в глазах ее мелькнул лукавый огонек. — Если бы медведь мог писать, он, пожалуй, тоже такие стихи написал: «Ширь таежная, ширь бескрайняя!..»

— Ну вот... Хожу, как медведь, стихи пишу, как медведь... Тоже мне, критик! — обиделся Афанасий.

— Да нет, в критики я не гожусь. Я немного не так сказала. Если бы ты был медведь, то такие же стихи писал бы. Да, да, серьезно. Ходил бы по тайге, разворачивал муравейники, любовался природой, ширью бескрайней... Ни хлопот, ни забот. Людям надо эту ширь осваивать, строить, искать, а медведю — чем глуше, тем лучше. Вот я и говорю. Стихи у тебя ничего получаются, но только мысли в них... медвежьи. За таежной ширью да тишью бескрайней у тебя не видно людей, которые эту самую ширь раскорчевывают да тишь нарушают. Тысячу лет назад тайга еще более дикой была, но ведь мы стремимся не к прошлому. Сейчас наши люди природу преобразуют, подчиняют ее себе. Мне кажется, Афоня, что мы должны чувствовать себя хозяевами тайги, а не бессильными созерцателями ее дикой красоты. Попробуй написать такое стихотворение, чтобы в нем не только тайга, но, главное, человек был виден, его дела.

— А ведь ты правду говоришь, — согласился Афанасий. — Напишу обязательно. Мне тоже думалось: чего-то не хватает в моих стихах, а чего — не знаю. Ты читала Петра Комарова? Вот у него в стихотворении «Олень-цветок» хорошо сказано:

Рожок трубил, и мне казалось — Я не звериный слышу бег, А вся природа отозвалась, Когда к ней вышел человек.

Вдали раздался выстрел. Муравьев потянулся за ружьем, стоящим у дерева. Нина огляделась вокруг. В лесу было тихо, в вышине плыли освещенные первыми лучами солнца легкие облака. Загорался день. Спрятавшись за стволы деревьев, оба некоторое время стояли затаив дыхание, вглядываясь в глубину леса. Афанасий не пошел на свое место. Он предложил Нине наблюдать за лесом со стороны реки, а сам взял под прицел другую сторону. Скоро стал слышен шум, производимый загонщиками. С минуты на минуту ожидая появления волков, охотники до боли в глазах всматривались в чащу. Мечтая о метком выстреле в матерого волка, Муравьев крепко сжимал ружье, но лес по-прежнему оставался безмолвным. Любопытный бурундучок, взбежав по стволу дерева, уставился на человека черными глазами-бусинками. Афанасий махнул на него ружьем, бурундук испуганно свистнул и исчез.

Крики загонщиков приближались.

— Пустое дело... Нет в лесу волков, — громким шепотом сказал Муравьев, выходя из-за дерева. — Слышишь, Нина, скоро загонщики до нас дойдут.

— Молчи, — шепнула девушка, притягивая его за рукав к себе, за ствол ясеня, — видишь, сохатый...

Муравьев замер. Всего шагах в двадцати от него, величественно подняв голову, обремененную огромными лопатообразными рогами, стоял лось. Чутко прислушиваясь к шуму загонщиков, он не замечал охотников, тесно прижавшихся к стволу ясеня. Ноздри сохатого тревожно вздрагивали, втягивая воздух. Прямые, как у лошади, уши двигались, улавливали звуки. В его огромном теле, казалось, каждый мускул был напряжен. Горбоносая голова сохатого медленно повернулась в сторону охотников, ноздри втянули воздух, он фыркнул, учуяв запах людей, тряхнул головой, свисающая на подбородке кожаная складка — серьга — закачалась. Неслышно переступив длинными ногами через лежащую на его пути валежину, сохатый плавной рысью побежал в сторону тундры, отделяющей лес от сопок. Темно-бурый, с ногами светло-пепельного цвета, гордо неся свои тяжелые рога, лось пробежал в нескольких шагах от дерева, за которым притаились Нина и Афанасий. Никто из них даже не подумал о том, чтобы выстрелить в этого могучего красавца.

— Уф!.. — тяжело перевел дыхание Афанасий, проводив взглядом сохатого. — Не годимся мы с тобой, Ниночка, в охотники. Пропустили такого зверя!

— А зачем он нам? Мясо есть, шкура не нужна, ответила Нина.

Афанасий предупреждающе поднял руку, притаился ка деревом. В глубине чащи, где выделялся своей белизной ствол стройной березы, мелькнуло гибкое тело зверя. Афанасий медленно поднял ружье. Бесшумно, словно не касаясь земли, прямо на охотников выбежал сероватый зверь величиной с собаку. Его уши кончались мохнатыми кисточками.

— Стреляй, рысь! — крикнула Нина, забыв про свое ружье.

Афанасий, не успев как следует прицелиться, дернул за спусковой крючок. Необычно громко грянул выстрел. Рысь метнулась в сторону и большими скачками стала уходить обратно в лес. Нина вскинула короткий карабин. В прогале между деревьями на секунду опять показался силуэт рыси. Хлестнул выстрел, зверь скрылся в чаще леса.

— Эх ты, охотничек! — разочарованно протянула радистка. — Твой дробовик чем заряжен был, пулей?

— Нет, дробью.

— На волка дробью! Замечательно... А когда на рябчиков будешь охотиться, пулей зарядишь? Упустили рысь, смех. Пойдем взглянем.

Нина стреляла наудачу, не надеясь на большом расстоянии попасть в бегущего зверя. Велика же была ее радость, когда в зарослях низкого кустарника они увидели мертвую рысь. Афанасий выволок ее за задние ноги на чистое место. Это был крупный экземпляр хищника, весом более десяти килограммов, с мягким пушистым мехом. Широкие лапы рыси с острыми длинными когтями произвели на охотников внушительное впечатление. Они перевернули зверя и нашли след пули, ударившей в голову под ухо. Вдали раздались голоса загонщиков, перекликавшихся между собой. Афанасий крикнул несколько раз, и скоро к ним подошел Урангин с другими оленеводами.

— Ого!.. Удачно поохотились. Эта кошка похуже волка. Телят истребляет, а зимой были случаи и на взрослого оленя бросалась. Лежит на сучке дерева, ждет, когда олень окажется под нею, потом вскочит на него, перегрызет шею. Кто ее подстрелил? Она?! — Урангин с уважением взглянул на Нину, похвалил ее за удачный выстрел. — Шкуру мы снимем вам на память, а мясо у рыси несъедобное... Что ж, вы несите свою добычу к лагерю, а мы пойдем дальше.

Он ловко связал все четыре лапы рыси вместе и просунул меж ними тут же вырубленную жердь. Афанасий и Нина взяли на плечи концы жерди и зашагали по тропе к стану. Сзади слышались крики загонщиков, удаляющихся в конец распадка.

***

Пожалуй, больше всех волновались самые молодые охотники — Саня и Виктор, затаившиеся под раскидистым кустом черемухи. Получив в подарок от Воробьева настоящий военный бинокль в желтом кожаном чехле с медными бляшками, Виктор чувствовал себя на седьмом небе. Он то и дело вынимал бинокль из чехла и прикладывал его к глазам, разглядывая то далекие вершины сопок, то просто вершины рядом стоящих деревьев, на которых каждый листик становится видимым. В такой бинокль все пароходы рассмотреть будет можно, как на ладошке. Только жаль, не скоро придется вернуться к морю. Но это ничего, и в тайге есть на что поглядеть. Виктор, на зависть Сане, приставив бинокль к глазам, стал рассматривать склоны сопок. Затем он перевернул бинокль наоборот и ахнул от удивления.

— Ох, как далеко! Смотри, Саня, сопки какие малюсенькие... — Он передал бинокль Сане. Тот с видом полнейшего равнодушия повертел его, взглянул вдаль и вернул бинокль другу.

— Ничего себе, бинокль подходящий!

Саня был рад за друга, завидовал ему и не понимал, как мог начальник экспедиции подарить такую прекрасную вещь, да еще за мечту, как он сказал. Подумаешь, мечта!

Для практического Сани это было просто непонятно. Мечтать и он умел, а до сих пор ему за это ничего не подарили. Наоборот, Филипп Васильевич, заметив такое душевное состояние мальчика, покрикивал: «Размечтался, а корове сена подбросить забыл! Ну, живо... сбрось свежего с сеновала!» Или того хуже. Посылал с каким- нибудь поручением на рыбалку — за семь верст киселя хлебать... Помечтаешь, когда у тебя отец такой, не любит, чтобы другие сидели без дела, да и сам не сидит. Другое дело — Витька. У того отца нет, а мать круглый день на работе, мечтай себе сколько влезет. Вот и домечтался, получил бинокль ни за что ни про что, а ему, Сане, шиш с маслом, разве это не обидно? Одних замечают, а других нет. Саня даже пригорюнился, а на другой вечер часа два сидел у костра, устремив взгляд в его пламя. Он вовсю старался придать своему лицу мечтательное выражение, так что от жары пот с него катился. А вдруг начальник подойдет да спросит:

«О чем задумался, Воробей-охотник, что тебе примечталось?»

Тогда Саня будет поумней Витьки. Он сначала эдаким печальным взглядом поглядит на двустволку начальника! — настоящая ижевка! — а потом скажет:

«Примечталось мне, товарищ начальник, будто вы меня с собой взяли и будто я стал копать ямку да нашел такой самородок, такой самородок... с нерпу, а то даже и больше, с целого кита».

«Зачем тебе такой огромный самородок-кит?»

«Я велю на это золото построить в Москве самый большой, самый красивый дом».

Тогда начальник снимет с плеча свою ижевку.

«Возьми, — скажет, — друг Саня, за красивую мечту».

Но начальник даже к костру в тот вечер не подошел и ни о чем его не спросил. Что ж поделаешь, коли не везет!

На волчью облаву Саня пошел с твердым намерением отличиться, убить здорового волка, такого, чтобы другим завидно было, чтобы все хвалили, перестали звать воробьем, а звали бы просто охотником. Он проверил патроны и зарядил свою старенькую «чемпионку» самым надежным патроном. Этот патрон был тяжелей всех и из него высовывался тупой кончик жакана.

Виктор тоже был вооружен одноствольным ружьем, но другой системы — берданкой. Это ружье, даже по сравнению со старым Саниным, казалось настолько древним, что Саня, когда Виктор стрелял, отходил подальше — ненароком разорвет. Берданка до сих пор хранила следы прежней красоты. Она была очень легкой и длинной, такой длинной, что на целую четверть торчала стволом над головой хозяина, когда он ставил ее к ноге. Весь ствол берданки, порядочно изъеденный ржавчиной, пестрел искусной гравировкой. При внимательном осмотре можно было еще разобрать сцену охоты, изображенную на стволе ружья. Приклад из красного дерева давно уже треснул, был склеен, а затем связан в цевье тонкой бечевой, намотанной в два раза, и все же оставался удобным. Он, казалось, так и влипал в плечо, а рука как-то особенно удобно охватывала его, когда палец тянулся к спусковому крючку. Наверное, замечательный мастер делал это ружье, если служит оно полвека и досталось Виктору от отца, тому — от деда.

Когда донесся сигнальный выстрел загонщиков, мальчики насторожились и, еще больше затаясь, стали наблюдать за лесом. Отсюда было хорошо видно в обе стороны. Проходила минута за минутой, взошло солнце, а волки из леса не показывались. Стало скучно ожидать. Ребята зашептались, обсуждая проекты окончательного присоединения к экспедиции. Время от времени Виктор поднимал бинокль, обводил им вокруг. Внимание его привлекла крупная птица, бесшумно парившая над лесом. Скоро к ней присоединилась другая, и обе, резко взмахивая крыльями, полетели в сторону охотников. Виктор заметил в когтях одной из птиц что-то темное, наверно, какой-то зверек.

— Орлы! — шепнул он другу.

Между тем орлы, не замечая притаившихся охотников, кружились над большой лиственницей со сломанной вершиной, растущей с края леса, всего в сотне шагов. Только теперь ребята заметили на лиственнице, немного ниже излома, огромное гнездо, сложенное из веток. Виктор заметил в гнезде двух уже оперившихся птенцов. В бинокль хорошо было видно, как птенцы раскинули крылья и, открыв крючковатые клювы, играя, наскакивали один на другого. Когда тень орла прошла над ними, орлята, бросив забаву, подняли отчаянный писк, требуя пищи. Та птица, у которой в когтях была добыча, опустилась на край гнезда. Сильными движениями она разодрала зверька. Виктор так и не успел разглядеть, белка это была или колонок, а то, может быть, зайчонок — так быстро орел расправился с добычей.

— Орел-могильник, видишь, сам орлят кормит, а орлица летает, — тоном знатока сказал он, передавая бинокль Сане.

— Ха!.. Могильник! Сам ты могильник! Где это видано, чтобы у могильника в хвосте белые перья были? — воспользовался случаем Саня, чтобы немного сбить спесь с товарища (а то совсем загордился своим биноклем). — Могильник, тот больше падалью промышляет, потому и прозвище у него такое — могильник. Орлан белохвостый, вот что это, сразу по хвосту видно. Орлица птенцов кормит, а сам охраняет, видишь, парит.

Против того, что это не могильники, а орланы, Виктор возражать не стал, он и сам заметил свою ошибку, но с последним заключением друга согласиться не мог. Попробуй, определи, где здесь орлица, а где орел, оба одинаковы, значит, поспорить можно.

— Орел!.. Видишь, у него клюв какой загнутый и когти, аж страх берет.

— Клюв загнутый, когти... ох ты, голова — два уха! А у того, который летает, когтей, что ли, нет или клюв незагнутый? Смотри, какой огромный... ого! Сразу видно — орел! У них завсегда орлица сама птенцов кормит.

— Орел кормит!

— Орлица!

— Орел!

— Заладил: орел да орел...

— Конечно, орел. — Виктор осекся. Споря, он не отнимал бинокля от глаз, а опустив, смотрел через него прямо в лес. Деревья были совсем рядом, просто рукой дотянуться можно, и каждый листик на них заметен. Вдруг в поле зрения бинокля появился какой-то огромный зверь, вернее даже не зверь, а лишь свирепая его морда с широким лбом, с ощеренной клыкастой пастью. Зверь тотчас же исчез из поля зрения. Виктор, выронив бинокль, схватился за свою длинную берданку, поняв в чем дело. Прямо на ребят выскочил из лесной чащобы волк. Он заметил охотников, на всем скаку остановился, сел на зад, тормозя лапами по траве. Зверь был старый, седой, опытный, но от растерянности он несколько секунд сидел, упираясь передними лапами и оскалив зубастую пасть. Ребята также растерялись. Первым пришел в себя Саня. Вскинув централку к плечу, он поймал на мушку лобастую голову с торчащими ушами, нажал спусковой крючок. Сухо щелкнул курок, выстрела не последовало, осечка. Саня мгновенно снова взвел курок. Волк тоже не терял времени, он сделал легкий прыжок в сторону, щелкнул пастью, как показалось Сане, презрительно взглянул на него и стремглав бросился к сопкам.

— Врешь, не уйдешь! — шептал Саня, выцеливая хищника. Снова щелкнул курок, опять осечка. — Бей, чего стоишь! — крикнул Саня Виктору, ведущему длинным стволом берданки вслед за волком. Виктор вздрогнул, грохнул выстрел. Волк по-прежнему убегал скачками. Пока мальчики перезаряжали ружья, он ушел далеко, и два выстрела вслед ему не достигли цели. Друзья с чувством горечи посмотрели один на другого.

— Мазила! — ехидно произнес Саня.

— А ты чего кричал под руку — бей! Я прицелиться не успел, ударил. Прозевали, а такой волчище. Теперь уж к нам не выбегут.

— А все ты виноват: затеял спор — орел да орел!

— Конечно, орел!

— Орлица! У меня осечка, капсюль отсырел, а он водит своей оглоблей, нет вдарить сразу.

— Оглоблей! — обиделся Виктор. — Это у тебя самострел, когда хочет, тогда и стреляет.

— Сказанул! Коли б не осечка, я эту волчиху сразил бы за милую душу, в самый лоб прицелился.

— Волчиху! Да то волк был...

— Волчиха.

— Волк, у него бакенбарды...

— Эй вы, орлы! В кого стреляли? — подошел Воробьев.

Услышав подряд несколько выстрелов, он бросился на помощь ребятам, опасаясь, что вместо волка, чего доброго, может и медведь набежать. Ребята рассказали о неудаче, скрыв свой спор об орлах.

— Волк или волчиха — неважно, все равно упустили... Покажи патрон, почему у тебя осечка получилась?

Взяв у Сани патрон, Воробьев осмотрел капсюль, хорошо пробитый ударником, подбросил патрон на ладони.

— Почему такой тяжелый, чем заряжал?

— Жаканом.

— Одним?

— Конечно, одним.

Николай Владимирович кончиком ножа извлек свинцовую пулю из гильзы, и на его ладонь посыпалась крупная дробь — пороха в гильзе не было. Саня покраснел от смущения и готов был провалиться сквозь землю. Он понял, что в минуту разговора с отцом насыпал в гильзу вместо пороха дроби.

— Вот тебе и осечка! Капсюль сработал нормально да взрывчатка отсутствовала. А если бы тебе, Саня, пришлось один на один с мишкой столкнуться, тогда что? У тебя остальные-то гильзы таким же манером заряжены?

— Они у него сразу чтобы и на медведя и на гусей, — уколол товарища Виктор.

— Дело! Новое изобретение Александра Филипповича Дашуты... Ну-ка, давай патроны проверим. — Воробьев тщательно проверил все патроны неудачливого охотника, но они были заряжены правильно.

— Случайно это получилось, товарищ начальник, — осмелел Саня, — торопился я...

— Случайности не должно быть. Первый раз случайно, второй — совпадение, а третий —уже привычка. Чтобы не было плохой привычки, не надо допускать и случайности. Так-то, други, наматывайте себе на ус. Ну, что ж, пошли. Вот уже загонщики идут, будем им помогать.

Неподалеку слышались крики загонщиков, треск ломаемых ветвей идущими напролом людьми. Воробьев и чувствовавшие себя неудачниками ребята присоединились к загонщикам с левого фланга. Саня грустно подумал, что теперь не видать ему ижевки начальника, хоть сто лет мечтай. После такого казуса ни за что не подарит.

Охотники вернулись на стан к полудню, отягченные добычей. Они принесли шкуры двух матерых волков и четыре молодых. Оба старых зверя были убиты Ультенаем, двух молодых волков застрелили Марченко и Павел Вавилов, стоявшие на смежных постах, по одному волку добыли Большаков и молодой пастух, поднявший ночную тревогу. Облава оказалась удачной, оленеводы радовались избавлению от хищников, опустошавших стада. Воробьеву и Юферову не посчастливилось. Оба они стояли ближе всех к Нине и Муравьеву, слышали их выстрелы, Ожидали выхода волков из лесу, но хищники прошли в глубине чащи. На Ультеная, сидевшего в засаде в самом конце леса, где с обеих сторон близко подступали сопки, сразу выбежало два матерых зверя. Бригадир не растерялся, он одним выстрелом убил наповал первого зверя и двумя пулями догнал другого. Волки были крупные, лобастые, серо-желтого цвета, с большими клочкастыми бакенбардами. Воробьев, попытавшийся поднять одного из них за задние лапы, удивленно воскликнул:

— Да он полсотни килограммов весит!

— Больше. Пуда по четыре в каждом, — сказал Ультенай. — Этот серый черт, бывает, весит килограммов восемьдесят. — Он вынул нож. — Такой зверь, даже собака его мяса не будет есть, брезгует, однако. Зато сами волки охотно поедают своих собратьев. Надо шкуры снимать, целиком будет тяжело нести их.

На подходе к лагерю молодой пастух, шагавший впереди с волчьей шкурой на плечах, запел по-эвенкийски. Его голос, свежий и сильный, далеко разносился вокруг.

— О чем он поет? — спросил Воробьев Ультеная.

Бригадир прислушался к словам песни.

— Он сочиняет сам. Он поет: «Я иду по зеленой цветущей тайге. Надо мною голубое небо, ярко светит солнце. Хорошо, айя* (* Айя - хорошо). В нашем стаде много оленей, тысяча оленей. Все это совхозные олени, они принадлежат государству. Значит, они наши олени, мои олени, айя, хорошо! Я иду по зеленой цветущей тайге. Удачной была охота. Тяжелая шкура волка лежит на моих плечах. Мы убили много волков. Нам помогли русские, которые ищут в земле железо, ищут уголь, ищут золото. Больше волки не будут нападать на стадо. Мы сбережем оленей, айя, хорошо... Красное знамя совхоза опять останется в палатке нашей бригады. Спасибо русским, они братья эвенков. Айя, хорошо!».

Вечером, как всегда, у костра собрались разведчики. Большаков, попыхивая неизменной трубкой, чинил порванную на охоте тужурку. Юферов чистил ружье, Нина варила ужин, а остальные обсуждали события дня. Афанасий Муравьев, бледнея при мысли, что Нина может обмолвиться о его неудачном выстреле дробью по рыси, каждый раз сводил разговор на волков.

— Замечательный стрелок бригадир Ультенай, тремя выстрелами свалил двух таких зверей, а ведь он по второму вслед стрелял. Здорово бьет, без промаха.

— Век в тайге, глаз острый, наметанный, — Воробьев подбросил в костер хворосту. — Он не только отличный стрелок, но и лучший бригадир в совхозе. Знаток своего дела. Бригада второй год держит переходящее Красное знамя.

— Да... Об Ультенае можно сказать только хорошее, — задумчиво сказал Юферов. — У него за плечами почти шестьдесят лет, а не каждый молодой за ним угонится. — Юферов взглянул на Муравьева и провел рукой по усам, скрывая улыбку.

Афанасий потянулся за дровами для костра, хотя надобности в том не было. Сердце его замерло. «Неужели Нина рассказала мастеру об этом злосчастном выстреле?» — подумал он и облегченно вздохнул, когда Юферов продолжал:

— В молодости с Александром Ультенаем случилось большое несчастье. Конечно, в наше время этого не было бы, но тогда эвенки были бесправными, забитыми. Случилось это в разгар зимы тысяча девятьсот шестнадцатого года. Впрочем, я расскажу вам по порядку, как слышал от других.

Все придвинулись ближе к Юферову. Он, набив табаком трубку, прикурил ее от головешки, привычным жестом поправил прокуренные усы и не спеша повел рассказ.

— ...Ехал тайгой в ту зиму какой-то большой начальник.

От юрты к юрте, от стойбища к стойбищу передавалась эта новость, и эвенки поспешно снимали юрты, откочевывая в сторону от дороги. Никто не знал, что за начальник, зачем и куда он едет, но лучшее не попадаться ему на глаза... Хорошего не будет.

Когда Трофим Хабаров пришел с этой вестью в юрту старого Ультеная, тот коротко взглянул на сына, и Александр стал готовиться в путь, прислушиваясь к рассказу гонца.

Эгден люче (большой русский) везут упряжкой в шесть оленей: на нарте сделана кибитка, из которой люче не вылазит, даже если свалится нарта. Он только страшно ругает каюров. В каждом стойбище начальник оставляет загнанных оленей и берет свежих, сзади на другой нарте едут два казака.

Ультенай снова взглянул в сторону сына — что-то долго собирается мальчишка. Но того уже не было в юрте. На легких лыжах он стремглав мчался вниз, к берегу озера. На другой его стороне, верст за двадцать, было кочевье сородичей Ультеная. Еле заметная, занесенная снегом лыжня вела к нему напрямик, сокращая расстояние. Через полчаса быстрого бега Александр остановился и оглянулся назад. Над сопками вихрился снежный туман, порыв ветра ударил в лицо. Струйки взметенного снега змеились по равнине озера, занося лыжню. Начиналась пурга. На широком озере, где нет приметных ориентиров, легко сбиться с пути. Ударят, закружат снежные вихри, исчезнет все за сплошной белой завесой — и тогда ничего не увидишь дальше вытянутой руки. Горе путнику в такое время. Собьется он с дороги и будет кружить в белой мгле, пока не выбьется из сил, и если неопытен он, то найдут его весной, когда растают наметенные сугробы.

Подгоняемый ветром, шел Александр вперед, но уже исчезла под снегом лыжня и скрылись берега озера. Тогда, на минуту остановившись, он свернул в сторону. Где-то недалеко, на мысу, стояло зимовье — маленькая бревенчатая избушка, срубленная русскими охотниками. Руководствуясь скорее каким-то подсознательным чутьем, чем приметами, эвенк вышел к зимовью. Около камелька, сделанного из разрубленной пополам железной бочки, он нашел охапку дров, а на полке, сложенной из жердочек, оказалось несколько сухарей, кусок юколы и щепотка соли, завернутая в тряпочку. «Хороший человек ночевал, — подумал эвенк, — оставил дров и продуктов для того, кто придет после». Растопив камелек, он снял торбаза и меховые чулки, чтобы высушить их. В избушке стало тепло, а на душе легко и радостно. Он обогнал сердитого русского начальника и ушел от пурги. Теперь она воет за стенами зимника, пытаясь пробраться в щели. Положив сухую юколу на камелек, чтобы она отмякла и слегка, поджарилась, Александр достал расшитый бисером кисет и набил трубочку.

Отец Александра, старый Ультенай, экономя табак, подмешивал в него мелкую стружку тальника. Чем тяжелее был год, тем больше было в табаке стружки. Иногда табаку совсем не было. Тогда Ультенай крошил старые прокуренные трубки и добавлял в это крошево все той же тальниковой стружки. Вспоминая прошлое, Ультенай говорил: «Тогда мы курили чистый табак» — и это считалось признаком высшего благосостояния семьи. Такого времени Александр не помнил. Если Ультенай говорит: «В табаке была половина стружки», каждый понимал, что жили так себе, средне. Теперь Александр курил табак, только на одну треть дополненный тальником: с осени охота была удачливой.

Порывы ветра становились все сильней, сотрясая ветхие стены зимовья. Камелек раскалился докрасна, в зимовье запахло подгорелой юколой.

Вдруг у зимовья раздался собачий лай, затем дверь широко распахнулась, и в облаке снежной пыли появился человек с ружьем за плечами. Заглянув внутрь, он посторонился, пропуская другого.

— Проходите, ваше благородие. Теперь, слава богу, переждем погоду, а не будь собаки, беда! На дымок вывела собачка-то.

Тучный человек, закутанный в меха, казалось, заполнил собой маленькую избушку. Сбросив доху, он подошел к печке и, обогреваясь, протянул к ней руки. Затем недовольно взглянул в сторону эвенка и коротко бросил:

— Выставить тунгусишку!

— Пурга, ваше благородие, — сказал один из казаков.

— Они привыкшие, — отозвался другой. — Все равно как собака, зароется в снег и переждет. Эй ты, выметайся, живо!

Испуганный Александр молчал. Он догадался, что перед ним начальник, но не понимал по-русски, не знал, чего от него хотят.

— Эмришь, эмришь, езжай!

— Да он разговаривать не умеет. А ну, помоги, Антип!

Казаки подхватили эвенка под руки и, сопровождая пинками, выбросили за дверь в сугроб снега. Если бы Александр встретил в лесу медведя, он не уступил бы ему в единоборстве. Но теперь страх обуял его, ему показалось, что казаки стоят в дверях, целясь в него из своих ружей. Обжигая голые ноги о снег, он стремглав скатился вниз, на равнину озера и исчез во мгле.

— Он добежал? — спросил Муравьев.

— Добежал к своим сородичам, но ноги были обморожены. Началась гангрена. Случайный приезд земского врача спас его от смерти. Ему отрезали пальцы обеих ног. В юрте старого Ультеная прибавилось нужды, в кисетах стало больше тальниковых стружек, чем табаку.

Около костра долго царило молчание. Каждый из слушателей Юферова как-то особенно живо ощутил те огромные перемены, которые произошли в жизни забитого прежде эвенкийского народа.

— А теперь, в нашу эпоху, Александр Ультенай стал всеми уважаемым человеком, передовым бригадиром совхоза, — как бы подводя итог своему рассказу, сказал Антип Титыч и принялся набивать трубку.