Прочитайте онлайн Говорящий ключ | Глава четвертаяТигровая падь

Читать книгу Говорящий ключ
2012+3089
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава четвертая

Тигровая падь

Самолет доставил на стан полевую радиостанцию и девушку с вьющимися волосами, золотым ореолом осеняющими мягкие черты лица. Девушке на вид можно было дать не больше восемнадцати лет. Взглянув на ее хрупкую фигурку, Воробьев подумал, что эта девушка не выдержит всех трудностей таежного похода. Пожалуй, лучше будет отослать ее домой, поближе к папе с мамой.

— Нина Дмитриевна Одуванчик, — отрекомендовалась девушка, первая протянув маленькую крепкую руку. — Послана к вам коллектором и радисткой. Вы знаете, товарищ начальник, мне у вас очень понравилось. — Внимательные голубые глаза с чуть заметной тревогой встретились с глазами геолога. Готовый сорваться с языка Воробьева совет — ехать назад, почему-то обернулся стереотипной фразой:

— Очень приятно. А меня называйте — Николай Владимирович... Воробьев. Значит, будем работать вместе.

Антип Титыч Юферов, отозвав Воробьева в сторону, забубнил:

— Ну чего... Ну чего вы нашли приятного? Не понимаю! Возиться с нею в дороге? Отошлите, ради бога, этот «одуванчик» обратно. Ей пионервожатой быть или ребятишек в детском саду на прогулку водить. Хлебнем с ней горя, поверьте старому таежнику. Одуванчик! Не хватало у нас еще одуванчиков, лучше бы уж багульником называлась, все же растение таежное, а то... одуванчик! — Он сердито дернул себя за ус и снова раздраженно повторил: — Одуванчик! Дунь на нее — рассыплется! Тоже нашли кого послать в тайгу.

— Поговорите с ней сами, Антип Титыч, — взмолился Воробьев. — Я вас уполномачиваю. Расскажите ей о трудностях, может быть, сама обратно запросится.

— Поговорю, пожалуй, а то прислали ребенка...

Юферов расправил усы и решительно зашагал к палатке девушки. Нина сразу поняла о чем будет говорить с ней этот на вид угрюмый, медлительный человек, встретила его приветливо. К такому приему она была подготовлена заранее. Провожая ее на стан, начальник управления Постриган сказал:

— Вас, возможно, попытаются спровадить обратно. Не сдавайтесь, держитесь по-комсомольски. Там, знаете, есть такой буровой мастер Юферов. Хороший старик, но со странностями. Против вас будет.

Присев на чурбак, заменяющий табуретку, Антип Титыч откашлялся для начала и вымолвил:

— Н-да... в тайгу собрались... Она, матушка, неприветлива. В тайге разные звери живут, —продолжал свою линию Юферов, — медведи...

— И зайчики..., — добавила девушка, пряча смеющиеся глаза под ресницами.

— Тоже и рысь... Опасное животное.

— Бурундуки..., — мечтательно продолжала радистка, сложив руки на коленях и покусывая губы, чтобы сдержать смех.

— Бурундуки, те — ничего, те на людей не бросаются, а вот медведь другое дело... Где ему, бурундуку, — с неловкостью заключил Антип Титыч, почувствовав, что девушка разгадала, его ход.

— Знаете, оставьте свой сказки, — сказала девушка и откровенно рассмеялась. — Меня все равно не испугаете, давайте-ка я лучше вам пуговицу пришью, видите, на ниточке болтается.

От радистки Юферов пришел хмурым, сердитым. Он ругал себя за то, что так неразумно затеял все это дело.

— Уговорил? — Спросил его Воробьев, когда тот вернулся на полянку, где геолог расположился почистить ружье.

— Где там, — Антип Титыч махнул рукой, — пуговицу мне пришила, а сама смеется, — не запугаете, говорит, мне уже двадцать лет. У меня, говорит, отец охотник. Мы с ним в приморской тайге не таких зверей видели как ваши бурундуки. Вас, говорит, в тайгу пускать одних опасно... Это меня-то!.. Все пуговицы, говорит, растеряете. Да... Удивительно настойчивая молодежь пошла. Этой девчонке в городе, в садике гулять, а она — в тайгу... Я, говорит, никаких ваших трудностей и знать не хочу.

Впрочем, скоро Воробьев и Юферов убедились, что радистка не будет для них обузой. Она оказалась на редкость веселой и неунывающей девушкой. В тот же день она наладила радиостанцию, связалась с геологоразведочным управлением. Выслушав отчет Воробьева, Андрей Ефимович Постриган поторопил с выходом.

***

Директор совхоза Иннокентий Слепцов сдержал свое обещание — прислал оленей и вдобавок выделил опытного провожатого. Через день, на заре, экспедиция тронулась в путь.

Хороша тайга по утрам. Едва заалеют вершины гор и прохладный туман поднимется над реками и ручьями, тайга начинает жить звериной жизнью. Вот хрустнули ветки под чьими-то быстрыми ногами. Из темной зубчатой стены елей выходит стадо чутких диких оленей, направляясь к водопою. Впереди, осторожно вышагивая, идет огромный самец — поводырь, высоко вскинув красивую голову с тяжелыми ветвистыми рогами. Он готов в любой миг предупредить о грозящей стаду опасности. На огромном стволе старого кедра появляется красногрудый дятел, начинает проворно долбить полусгнившую кору. По лесу разносится звонкое: «тук, тук», словно где-то работает дровосек. А вот бурундучок, распушив хвост, выбежал из ветвей сосны на пригрев и замер, как бы любуясь красотой восхода. Солнце встает огромным золотистым шаром, осветив вершины леса, морем разлившегося во все стороны. Кедр, пихта, высокая лиственница — сколько тут различных пород. Свистя крыльями, над верхушками деревьев проносится стайка стремительных турпанов* (* Турпан — разновидность диких уток). Высоко в небе тянется на север косяк казарок: с высоты небес доносится тревожное гоготанье. Легкая белка-летяга, раскинув меховые крылья-перепонки, перелетает с дерева на дерево. Простая пушистая белочка завистливо стрекочет ей вслед, а к ней незаметно крадется гибкий, готовый к прыжку соболь.

От пенька к пеньку, от муравейника к муравейнику медленно бредет бурый медведь. Завидя его, храпит и клонит рога сохатый. Но вот появился человек. И замирают звери, прячась в зарослях. Только крикливые сойки где-то затевают ссору да в вышине по-прежнему перекликаются гуси. Хорошо в такие дни пробираться меж вековых лиственниц, прислушиваться к таинственным лесным шорохам. Легко вливается в грудь пропитанный хвойным запахом воздух. И никогда не расставался бы с тайгой, волнующе прекрасной, как сказка.

Караван экспедиции далеко растянулся по таежной тропе. Впереди, верхом на олене, ехал бригадир оленеводов Олонго Урангин. Маленькое седло хорошо укреплено на лопатках оленя. Урангин сидит высоко подняв колени, и вся его поза кажется очень неудобной, но привычный оленевод чувствует себя не хуже, чем на коне. За бригадиром, тоже верхом, едут трое оленеводов эвенков. Каждый из них ведет за собой вереницу вьючных оленей. Следом за оленями идут лошади с тяжелыми вьюками на седлах. Первую лошадь ведет за повод самый молодой разведчик Афанасий Муравьев. Ему впервые пришлось участвовать в далеком таежном походе с экспедицией, о чем он мечтал еще мальчишкой. Окончив второй курс горного техникума, он был послан на стажировку.

За вьючными лошадьми, попыхивая неизменной трубкой, ехал на своем пегом коньке Большаков. Он чувствовал себя не у дел. Оленеводы вели караван по знакомым им тропам к заброшенному в глубине тайги эвенкийскому селу Качанде. Там предполагалась смена оленей и отдых, перед тем как углубиться в неизведанные еще дебри. Большаков был единственным конным, остальные, в том числе Воробьев, шли пешком. Благодаря помощи оленеводов весь груз и даже личные вещевые мешки были завьючены. Люди шли налегке, ступая вслед один за другим. Караван замыкали Юферов и Воробьев, оба вооруженные легкими карабинами. Охотничьи ружья имелись у большинства разведчиков.

Николай Владимирович был доволен составом экспедиции. Только Марченко вызывал у него какое-то смутное беспокойство. Первые дни его тревожила новая радистка. Слишком уж хрупкой и нежной казалась ему девушка. Он даже предложил ей ехать верхом на коне или олене, но радистка наотрез отказалась, заявив, что скорее он сам выбьется из сил, чем устанет она. Теперь красная косынка девушки мелькала впереди, рядом с Муравьевым. Вместе с ними шел Павел Вавилов. Он на год старше Муравьева и ровесник радистки. Павел широк в плечах, ловок и быстр в ходьбе. Он местный уроженец. Все они — комсомольцы, на них можно положиться.

В средине дня сделали небольшой привал. По совету Воробьева комсомольцы выпустили первый «боевой листок». Половина листка была занята передовой статьей, посвященной заключению договора с экипажем драги, затем следовало несколько мелких заметок, а в самом конце, выше голубого почтового ящика, была помещена карикатура на Алексея Марченко. Он был изображен с большим камнем в руке. Хотя Марченко мало был похож на себя, но все его сразу узнали по необъятно широким шароварам. Из его рта, словно клуб дыма, струилась надпись: «Вот бы самородок на пуд, тогда плевать на всякие экспедиции... гуляем!»

Разведчики теснились у «боевого листка», вывешенного на стволе лиственницы, добродушно посмеиваясь над Марченко. Тот, вынув изо рта трубку с длинным чубуком, равнодушно сказал:

— Что ж, пожалуй, не отказался бы от такой находки.

Постояв минуту, Марченко отошел от «боевого листка». Это был крепко сбитый человек, с большим старательским опытом, хорошо знавший тайгу. Однако к работе он относился без огонька. Казалось, его совершенно не интересует цель экспедиции и в ее успех он не верит. Как-то, рассказывая собравшимся у костра разведчикам легенду о Говорящем ключе, Воробьев заметил ироническую улыбку, промелькнувшую на лице старателя, спросил:

— Ты что, Марченко, так скептически настроен?

— Ничего вы не найдете, — махнул он рукой.

— Зачем же вы идете в экспедицию? — в упор спросил Воробьев.

Марченко отвел глаза в сторону, ответил:

— Надо же где-нибудь работать, а побродить я люблю. Век — в тайге.

Путь экспедиции, избранный по совету Большакова через бывшее стойбище, теперь колхозное село Качанду, не был самым прямым к цели похода. Идя по нему, экспедиция отклонялась к западу на добрую сотню километров, но зато до самого села тянулась хорошая проторенная тропа. От Качанды Большаков рассчитывал вывести экспедицию к верховью реки Накимчан и по ней спуститься вниз до ключа Светлого.

Оленевод Урангин одобрил план Большакова, сказав, что легче пройти лишних сто километров по тропе, а затем воспользоваться удобным водным путем, чем пробираться напрямик нехожеными местами. По-русски Урангин говорил свободно, был по-военному подтянут. Легкая ватная фуфайка, перехваченная широким ремнем, красиво облегала его крепкие плечи. На ремне висел длинный самодельный нож в деревянных ножнах, украшенный искусной резьбой. Короткий кавалерийский карабин, патронташ и полевая сумка дополняли его снаряжение. Воробьев, не успев достаточно хорошо познакомиться с оленеводами до похода, на одном из привалов подошел к оленеводу-проводнику. Урангин сидел на валежине, записывая что-то в старую тетрадь. Ватная телогрейка его была расстегнута, пояс с ножнами лежал в стороне. Мельком взглянув на грудь, Воробьев увидел орденскую ленточку.

— Где предполагаете остановиться на ночлег, товарищ Урангин? — спросил геолог.

— Думаю, пройдем сегодня еще километров пятнадцать. Остановимся у Тигровой пади. Там есть мох для оленей, — ответил Урангин, откладывая тетрадь, и, подняв веселые, немного сощуренные глаза, продолжал. — Садитесь, товарищ начальник, ноги в походе надо беречь. От Тигровой пади прямой путь к реке Чалкун. Там стан третьей оленеводческой бригады нашего совхоза. Дня через четыре доберемся туда.

Воробьев присел.

— На каком фронте были? — спросил геолог, взглянув на орденскую ленточку Урангина.

— На первом Белорусском.

— В пехоте служили?

— Снайпером был.

— О! Неплохая специальность! Хороших снайперов у нас высоко ценили. Бригадиром теперь работаете?

— Нет. Старшим оленеводом фермы. У нас стада на триста километров вокруг совхоза кочуют. Только что вернулся домой из объезда, а директор попросил вас проводить. Тебе, говорит, все тропы в тайге знакомы.

— Сколько же времени занял у вас объезд стада?

— Два месяца, — Урангин улыбнулся, увидев удивление геолога, и добавил: — У нас десять стад, в среднем по тысяче голов. Для них много ягеля надо, долго стоять на одном месте не годится. Каждая бригада ежегодно совершает со своим стадом целое путешествие. Ранней весной пастухи ведут оленей за триста километров от Качанды на богатые мхами пастбища в предгорьях хребта Джугджур. Сейчас они подошли к самой Качанде, а осенью уйдут за двести километров на реку Улчибай. Потом всю зиму будут двигаться короткими переходами, чтобы олени могли искать мох на свежих пастбищах, и к марту снова подойдут к горам. Там у нас есть городьба, в которую можно загнать все стадо.

— Значит, они никогда не бывают дома?

— Они всегда дома, — улыбнулся Урангин. — Для оленевода тайга — родной дом. С ними кочуют и их семьи! Женщины готовят пищу, пастухи смотрят за оленями. Несколько человек управляются с огромным стадом. Настоящие пастухи знают оленей, умеют пасти их следы.

— Следы? — удивился геолог. — Как можно пасти следы?

В глазах Урангина вспыхнули веселые искорки, лицо расплылось в улыбке.

— Тысяча оленей разошлись в разные стороны: туда, сюда, верст за десять, — стал пояснять он, — как их упасти?

— Не знаю, я бы, пожалуй, не справился, — признался геолог.

— А упасти просто, — Урангин взял обломок ветки и очертил им на земле круг. — Здесь олени ходят, юрта стоит в центре. Пастухи обходят вокруг всего стада, смотрят следы. Если какой олень ушел далеко, идут за ним по следам и находят. Сделал круг, следов нет — значит все олени в стаде. По следам смотрят за стадом оленеводы. Как же еще можно усмотреть за оленями, если их очень много?

— Просто? — повторил Воробьев. — Да для этого настоящим следопытом надо быть.

— Наши пастухи и есть настоящие следопыты. Бригада Ультеная, где мы заночуем завтра, держит переходящее красное знамя совхоза. Сами увидите какой это оленевод. Нет ли у вас с собой последнего номера газеты?

— Найдется, — Воробьев открыл полевую сумку, достал аккуратно свернутую газету. — Берегу, есть хорошая статья об американском империализме. На дневке прочитаю для всех.

— Наши эвенки очень интересуются политикой. Куда ни приедешь, первый вопрос у пастухов — что на белом свете творится. — Урангин помолчал и задумчиво добавил: — Мой отец так и умер неграмотным, а мне довелось Институт народов Севера окончить. Народ меня посылал учиться! Он с меня и спрашивает. Я не только старший оленевод совхоза, но и лектор райкома партии.

Когда караван тронулся в путь, Урангин дал своему верховому оленю отдохнуть, а сам пошел вместе с Воробьевым и Ниной впереди. Из-за мелких задержек караван несколько раз останавливался, и они далеко обогнали его.

Долина сузилась. С обеих сторон ее теснили невысокие сопки, густо поросшие леском. Тропа снова пошла между деревьями, то теряясь в чаще, то выходя на поляны. Урангин присматривал место для ночевки. Вдруг Хакаты громко залаял и стремглав бросился вперед. Воробьев сбросил ружье с плеча, вглядываясь в густую стену леса.

— Там люди, — остановил его Урангин, — знакомые. Собака больше не лает на них.

Они ускорили шаг и через минуту вышли на обширную поляну, в центре которой протекал небольшой ключ. У самой тропы пылал костер. Хакаты прыгал вокруг мальчика с веснушчатым, курносым лицом, пытаясь лизнуть его в губы. Тот отталкивал собаку, грубовато говорил:

— Обрадовался, обрадовался, хватит тебе прыгать-то. Подумаешь, тоже друг!

Другой мальчуган, с вьющимися русыми волосами, стоял рядом, опираясь на ружье. Оба юных таежника были одеты в легкие ватные тужурки, опоясанные широкими патронташами с поблескивающими ружейными патронами. С боков у них висели самодельные охотничьи ножи. У костра лежали вещевые мешки. Ребята, очевидно, пришли недавно и только что- успели развести костер.

— Здравствуйте, таежники, — подойдя к ним, поздоровался Воробьев. — Далеко ли путь держите? О!.. Да это Саня! Вы как сюда попали, друзья?

— Здорово, товарищ начальник, — степенно ответил Саня, подавая руку. — Мы в Качанду идем, — он кивнул в сторону товарища и так же степенно, как Воробьеву, подал руку Нине и Урангину.

— Это Саня, сын председателя колхоза Дашуты, — представил Воробьев смущенного мальчика своим спутникам, — Знакомьтесь — охотник и будущий разведчик земных недр. А твой товарищ тоже геолог?

Нет, он в моряки пойдет, — ответил Саня, принимая слова Воробьева как должное. — Ты чего стоишь! Витька? Не видишь, что с тобой хотят познакомиться?

Виктор опустил ружье, подошел к Воробьеву и, вспыхнув до корней волос, протянул ему руку, подражая Сане.

— Виктор Нигей!

— Ничей? — переспросил Николай Владимирович.

— Нигей, — с отчаянной ноткой в голосе повторил Виктор. — Это фамилия наша такая... Нигей!

— А я думал — ничей, хотел было в экспедицию зачислить. Раз ничей, думаю, пусть будет нашим, — пошутил Воробьев.

Нина окончательно привела мальчика в смущение, задержав на его лице пристальный взгляд. Виктора выручил подход каравана. Поляна заполнилась шумом и движением.

Юферов зычно отдавал команду, указывая, где ставить палатки. Виктор бросился помогать развьючивать оленей. Николай Владимирович, не обращая внимания на суматоху, продолжал допрашивать Саню.

— Что же вы забыли в Качанде?

— У меня там тетка живет, а у Виктора сестра родная... Мы погостить, — соврал Саня. — Отец сказал: «Выйдете в Тигровую падь, подождете денек, пойдет экспедиция, вас с собой захватят до Качанды». Наказывал нам привет передать и это самое... как его... почтение. Кавалерийский привет, говорит, пехотинское почтение начальнику товарищу Воробьеву.

— Ага, вон что, значит, кавалерийское почтение, — рассмеялся Николай Владимирович и, подозвав Юферова, распорядился: — Антип Титыч, устройте этих орлов в палатку и зачислите на довольствие.

— Это что еще за пичужки? — встопорщил усы Юферов, с удивлением глядя на Саню.

— Андрей Ефимович Постриган прислал, — схитрил Николай Владимирович. — Пишет в записке: «Удовлетворяя просьбу бурового мастера Юферова по поводу замены радистки Нины Одуванчик комсомольцами, посылаю двух учеников горного ремесленного училища товарищей Нигей и Дашуту. Радистку немедленно отправьте на прииск».

— Что же они умеют делать? В бабки играть? Вот не было печали, да черти накачали. Нет! Нет! Я протестую, Николай Владимирович. Отправьте их обратно, а Нину отпускать нельзя. Она нам ко двору пришлась, молодец деваха. Да как же мы тогда без радиостанции обойдемся? Ведь не близко идем, к лешему на кулички. — Мастер критически осмотрел насупившегося Саню. — Чего только они там думают? Посылают мальчишек, будто бы у нас детский сад, а не экспедиция!

— Помнится мне, ты также был против Нины, а теперь за нее горой стоишь. Смотри, и здесь ошибешься. Придется все-таки приказ начальника управления выполнить. — Воробьев, взглянув на огорченное лицо мастера, не выдержал серьезного тона, подмигнул растерянно смотревшему на него Сане.

Юферов заметил это.

— А я уж подумал и вправду их к нам прислали, — повеселел он.

— Ребята идут в Качанду, — пояснил Воробьев. — Филипп Васильевич Дашута просил захватить их с собой. Это его сын Саня. Кстати, Дашута передал тебе... Саня! Что батька велел передать товарищу Юферову?

— Кавалерийское почтение, пехотный привет... Говорит, крепко пожми ему руку.

— Пожать руку! — Антип Титыч с сомнением оглядел хрупкую фигуру мальчика и осторожно стиснул его руку в своей железной ладони. — Ну, коли так, пойдем, Воробей-охотник, в нашу палатку, там место для вас обоих найдется.

Нечаянно сорвавшееся у Юферова слово не пропало даром. Прозвище «Воробей-охотник» словно прилипло к Сане надолго. Он не обижался на это, хотя предпочел бы, чтобы его прозвали просто «охотник», без прибавки. Ребята скоро перезнакомились со всеми разведчиками и стали чувствовать себя в экспедиции словно равноправные ее члены.

Воробьев приказал завьючить вещевые мешки мальчиков, и они шли налегке, лишь с патронташами и ружьями. Ребята старались быть полезными, помогали в пути следить за вьючными лошадьми и оленями. К ним все быстро привыкли. Саня с увлечением слушал рассказы разведчиков о прошлых походах в тайгу, о неизведанных еще богатствах, таящихся в недрах земли. Антип Титыч Юферов, заметив интерес мальчика ко всему, что связано с горным делом, узнав о его мечте стать геологом, еще больше подогрел это стремление, рассказав несколько интересных случаев из своей таежной практики. Однажды он поднял с дороги кусок кварца и, протянув его Сане спросил:

— Что за камень?

— Кварц, дядя Юферов.

— Молодец, Воробей-охотник. Кварц — это первейший спутник золота. В кварцевых жилах металл вкраплен. Как-то на Белой горе — приисковый участок такой есть — подобрал я камень пуда на два, смотрю — в изломе блестит, раздробил его, промыл и добыл граммов двести золота. На крупных приисках, там, где имеется рудное месторождение металла, существуют специальные бегунные фабрики. На этих фабриках камень дробят, перемалывают, отделяют от металла.

Саня жадно впитывал в себя все эти рассказы. Окончательно освоившись, он пользовался каждым случаем, чтобы спросить о чем-либо у Юферова, Нины, Муравьева. Только к Николаю Владимировичу он не подходил, побаиваясь, как бы начальник экспедиции не понял всей правды. Но Воробьев больше не расспрашивал ребят. Объяснения Сани показались геологу вполне правдоподобными. Послать сына километров за двести пятьдесят — было похоже на Дашуту, старавшегося воспитать в сыне выносливость, умение преодолевать трудности.

Разведчики часто мечтали о будущем. Разговор обычно начинался между Ниной и Воробьевым, а затем становился общим. Сидя вечером у костра после тяжелого похода, хорошо помечтать о днях, когда в самых глухих уголках тайги лягут широкие дороги, возникнут города и поселки. Воробьев пользовался свободным временем, чтобы рассказать разведчикам о великих стройках Родины, о том, для чего нужны драгоценные металлы, разыскиваемые разведчиками.

Ярко пылает пламя костра. От его света еще гуще становится сумрак ночи. Где-то рядом пофыркивают спутанные кони, доносится позвякивание колокольчиков на шеях оленей. Николай Владимирович рассказывает разведчикам о днях битвы на волжских берегах, участником которой ему пришлось быть.

— Теперь Волгоград восстановлен. На руинах, оставшихся после боев, вырос прекрасный город, вечный памятник доблести советского народа.

Большаков набивает свою трубку-носогрейку. Он любит слушать рассказы об Отечественной войне, и сам непрочь вспомнить дни, когда водил партизанский отряд по таежным тропам. Правда, было это давно, во время гражданской войны, но в памяти проводника все эти события хорошо сохранились. Он даже узнает сопки, реки, ключи, которые ему довелось видеть больше трех десятков лет назад. Рядом с проводником сидят Саня и Виктор. Лица мальчиков задумчивы. Наверное, они видят себя сейчас в блиндажах и окопах смелыми солдатами. Юферов, Вавилов, Нина — все под впечатлением рассказа. Николай Владимирович доволен. Значит, эта сама собой возникшая беседа не напрасна.

Есть на Волге утес...

— тихо запела Нина, и песня, раздвигая темные стены леса, плывет вместе с искрами костра, медленно взлетающими над деревьями. Она задумчиво смотрит на Виктора через разделяющее их пламя.

— Витя, скажи, о чем ты сейчас думал? — обращается Нина к мальчику, оборвав песню.

— Я?.. — встрепенулся Виктор.

— Да, вот сейчас, перед тем как я тебя спросила.

— Я хочу, чтобы вы меня взяли с собой в экспедицию.

— И все?

— Нет! — приподнявшись, сказал Виктор. — Я хочу найти настоящий самородок, вот такой, — он развел руками, — с оленя, а потом еще один, хоть малюсенький.

— Для чего ж тебе малюсенький, если будет другой, с целого оленя? — подтолкнул его Саня.

— В самом деле, зачем тебе такие самородки? Хотя бы тот, с оленя, уж очень большой, — заинтересовался Воробьев.

— Я отвез бы его в Москву, в Кремль, — выпалил Виктор, застеснялся, опустил глаза и добавил вполголоса: — Пусть на него построят самый большой, самый красивый дом в Волгограде.

— А малюсенький зачем?

— Я купил бы на него себе бинокль, — глядя в костер, тихо ответил Виктор.

Воробьев молча снял висевший через плечо на тонком ремне артиллерийский бинокль, подал его мальчику. Виктор взял бинокль, еще не понимая, зачем его дали ему.

— Это тебе за красивую мечту, дружок, а в экспедицию я не могу тебя взять, не проси.

— Что вы сделали, Николай Владимирович! — шепнул Юферов. — Такой замечательный бинокль... разве можно?

— У вас есть, а я возьму экспедиционный, обойдемся. — Воробьев взял Юферова под руку, отошел к палатке, чтобы не мешать Виктору вволю насмотреться на подарок.

Наутро караван тронулся в путь и вечером подошел к стану третьей бригады оленеводческого совхоза. Еще за несколько километров до него стали встречаться олени, пасущиеся на склонах гор, где зеленовато-белым бархатом выделялись лужайки мха-ягеля. Олени не пугались людей. Подняв увенчанные раскидистыми рогами головы, они смотрели в сторону каравана большими красивыми глазами. У многих из них не было рогов.

— Важенки, — пояснил Урангин. — Рога только у самцов растут. Видите, оленята!

Под тенью большого дерева стояли две важенки, около них паслись длинноногие, рыжеватые оленята. Привлеченные звуками колокольчиков, они с любопытством выглядывали из-за маток. В стороне спокойно пасся большерогий самец.

— Оленята, оленята! — Нина, протянув руку, пошла к ним.

— Не ходите, хозяин рассердится, — остановил ее Урангин.

— Какой хозяин? — оглянулась девушка.

— А вот, видите? — Урангин показал на рогача-самца. Тот, сделав несколько решительных шагов навстречу радистке, склонил голову и, сердито пофыркивая, ударял копытом о мягкий покров мха. Важенки, встревоженные приближением Нины, медленно пошли в сторону. Одна из них подталкивала носом олененка, то и дело останавливающегося, чтобы взглянуть на людей.

— Ого, какой сердитый! Охраняет! — девушка снова присоединилась к каравану.

Где-то впереди залаяли собаки, им отозвался Хакаты, Юферов взял его за ошейник. Завидев оленей, Хакаты взвизгивал, рвался к ним, видимо, принимая их за диких животных. Антип Титыч едва удерживал сильного пса. Урангин сбросил с плеча карабин и что-то высматривал в большом стаде оленей, пасшихся в полусотне метров от тропы. Своего верхового оленя он передал одному из проводников и теперь шел рядом с Большаковым впереди каравана. Следом за ним шли Воробьев, Юферов и Нина, с интересом разглядывавшая животных. Вдруг резкий пронзительный свист прорезал воздух. Олени испуганно вскинули головы. Один из них, вырвавшись из середины стада, стремительно бросился в глубь леса. Урангин вскинул карабин. Гулко грянул выстрел, и олень, как бы споткнувшись, упал на передние колени, перевернулся и остался недвижимым. Движение каравана приостановилось.

— Зачем домашний олень стрелял? — спросил внезапно появившийся из-за деревьев приземистый, широкоплечий человек, в короткой куртке, с ружьем в руках. Остановившись в пяти шагах, он строго оглядел разведчиков и, задержав взгляд на Урангине, шагнул к нему, протягивая руку. Его широкое смуглое лицо озарилось радостной улыбкой.

— Олонго!

— Ультенай, здорово! — Урангин, пожав руку оленевода, показал в сторону убитого оленя. — Я стрелял. Согжой!

— А, хорошо. Метко бьешь. — Взгляд его черных внимательных глаз вопросительно остановился на экспедиции. Урангин, коротко объяснив, кто перед ним, представил его разведчикам.

— Наш лучший бригадир Ультенай. Беспокоится он, думал — домашнего оленя убил, а он дикий, согжой.

Урангин объяснил, что согжой — предок домашнего северного оленя, еще сохранившийся в диком состоянии. Отличить его от домашнего может только опытный оленевод. Согжой иногда присоединяется к стаду, обхаживая важенок. Потомство при этом отличается неукротимым нравом, приручению не поддается. Поэтому оленеводы, если встретят согжоя среди домашних оленей или вблизи от места их выпаса, стреляют в пришельца. Шкура согжоя совершенно непроницаема для холода благодаря особому пористому устройству волоса. Оленеводы и охотники используют ее для постели. Ведь им нередко приходится ночевать прямо на снегу.

В сопровождении бригадира Ультеная караван скоро подошел к стану оленеводов. Две новые ровдужные* (* Ровдуга — выделанная оленья кожа без шерсти) юрты стояли на берегу прозрачной, как хрусталь, горной речки, а кругом расстилалась расписным ковром богатая растительность тайги. Здесь Воробьев решил сделать дневку. Рядом с юртами выросли белые палатки экспедиции.