Прочитайте онлайн Говорящий ключ | Глава одиннадцатаяЧерез пороги

Читать книгу Говорящий ключ
2012+3067
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава одиннадцатая

Через пороги

Под ногой хрустнул тонкий ледок. Воробьев взглянул на замерзшую лужицу, еще раз наступил, продавливая светлую корку льда, и подумал, что вот уже прошло лето. Скоро полетят белые мухи, ударят морозы, зашумит пурга. Тогда по снежному пути, пробивая новую дорогу, придут сюда, на ключ, люди, потянутся оленьи и конные транспорты. А следом за ними пойдут мощные гусеничные тракторы. Они доставят тяжеловесные части драги, электростанцию, лесопильную раму и другие механизмы. Оживет глухая тайга, наполнится шумом человеческого труда...

Темная осенняя ночь сомкнулась вокруг яркого костра. Николай Владимирович присел на чурбак рядом с Юферовым. Буровой мастер подбросил в костер дров, заглянул в котел с варевом.

— Подай-ка, Афанасий, разводящего, — протянул он руку.

Муравьев взял с пня большую поварешку и передал ее мастеру. Помешав в котле, Юферов зачерпнул супу, дунул на него, попробовал и выплеснул остатки на землю.

— Посолено в аккурат, а сыроват еще, пускай доваривается. В этот бы суп да пару уток! Или гуся... Слышите, гогочут, — указал он поварешкой в небо. В наступивших сумерках гусей не было видно. Зато их звонкое гоготанье слышалось и справа, и слева, и прямо над головой. Несколько косяков гусей тянулось по небу.

Воробьев встал, отошел от костра, прислушался к шуму реки, ясно доносившемуся из темноты. Его занимали не гуси, а эта темная река. Удобный путь к морю отрезан бурливыми порогами.

— Сможем ли мы спуститься по реке к морю? — спросил он у Большакова, возвратясь к костру. — От моря всего полсотни километров до села Свободного, где мы лошадей брали.

— Пороги... плот разобьем, — ответил Большаков, вынув изо рта трубку.

— Река серьезная, — подтвердил Кандыба. — На большой лодке или кунгасе я взялся бы провести, а плот — верная гибель.

— Вы что, Петр Иванович, лоцманом работали?

— Пришлось плавать по горным рекам, не чета этой. Баханча, например, зверь, а не река. От берега отчалишь и будто оглохнешь, ревет, голоса человеческого не слышно. Кунгасы для сплава делались крепкие. Команда — десять человек на кунгас. В реке, главное, разбираться надо, куда она свои воды направляет, где свал воды.

— Лодкой хорошо, однако, — согласился Большаков. — Я через пороги не плавал. А все же, думаю, можно. Кандыба сумеет, однако.

— Да... Но сумеем ли мы сделать большую лодку или кунгас? Лодки-то нет.

— Есть лодка! — вставил Ефремов, вскакивая с чурбана, на котором он сидел. — Есть лодка! — он хлопнул себя по лбу. — Как это я раньше не догадался! У самолета лодка целой осталась. Помята слегка, это ничего. Надо отъединить ее и притащить сюда. Лодка будет отменная. Всех поднимет.

Мысль летчика все нашли правильной. Здесь же было решено: на рассвете отправиться к месту аварии самолета, разобрать его и во что бы то ни стало доставить лодку к лагерю.

Утро выдалось ясное. Словно завороженные стояли горы. Снежная вершина сопки Дунгар сияла в лучах восходящего солнца. Над рекой и ключом лебяжьим пухом стлался легкий туман. У берега появилась тонкая корка льда. Разведчики, наскоро позавтракав, отправились вверх по ключу.

Антип Титыч уверенно шагал впереди, выбирая среди деревьев и кустов удобный путь. К вечеру лодка, хотя и с большим трудом, но все же была доставлена к лагерю, а на другой день все приготовления к плаванию были закончены.

Антип Титыч забил двери только что достроенного дома и спустился к бухточке в устье ключа. Здесь у берега покачивалось необычное судно. Разведчикам удалось как нельзя лучше приспособить лодку гидросамолета для плавания. Ее борта были обшиты поверху отесанными бревнами даурской лиственницы. В этой обводке имелись гнезда, заменяющие уключины для трех пар весел. На корме вместо руля было укреплено большое весло гребь, вытесанное из целого дерева. На носу также имелось гнездо для второй греби. Руководивший оборудованием лодки Петр Иванович Кандыба объяснил, как надо пользоваться боковыми веслами в узких местах реки.

К полудню все приготовления были закончены. Кандыба встал у кормовой греби, остальные взялись за весла. Юферов отвязал канат, закрепленный за дерево, и оттолкнул лодку от берега.

Кандыба, оглядев со своего возвышения, все ли в порядке, сказал:

— На лодке я лоцман, значит, и хозяин. Все мои приказы исполнять не раздумывая. А теперь слушай команду: весла в воду!

Гребцы ударили веслами, вспенив спокойную гладь бухточки. Большаков украдкой перекрестился. Лодка набирала ход и вышла в реку. Достигнув середины, она быстро поплыла вниз, гонимая течением и веслами. Через несколько минут скрылся за поворотом домик с красным флажком над крышей.

— Как же мы назовем наш пароход? — спросил Афанасий Муравьев, налегая что есть силы на весла.

— «Говорящий» — в честь ключа, — предложил Николай Владимирович.

— Добро, пусть будет «Говорящий», — согласился Постриган. Остальным название также понравилось.

— Сейчас нам придется оставить весла и взяться за носовую и кормовую греби, — произнес Кандыба. — Пороги близко. — Он приложил руку ко лбу, вглядываясь вперед.

Словно в ответ на его слова, донесся нарастающий гул. Течение реки ускорилось. Кандыба, помедлив минуту, подал команду. Боковые греби были быстро убраны в лодку, вместо них с носа поднялась такая же гребь, как на корме. Муравьев и Постриган присоединились к Кандыбе. К носовой греби встали Юферов, Ефремов и Большаков. Гул порога рос, он уже заглушал голоса людей. Большаков, выбив трубку о борт, наполнил ее свежим табаком.

Еще один стремительный поворот — и рев порога оглушил людей. Берега мелькали с калейдоскопической быстротой, стесненная в узком ложе река покрылась белыми бурунами над выступавшими из воды камнями.

— Бей направо, направо! — кричал лоцман. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись, и все же команда была еле слышна. Разведчики больше следили за взмахами его рук.

— Бей налево! — Взмах руки лоцмана, и греби с силой забили влево. — Легче, легче, корма, — кормовая гребь заработала слабее. «Говорящий» нырнул куда-то вниз, мутная волна с обеих сторон плеснула через высокие борта.

— Бей направо! — Трещат греби, в страшном усилии напрягаются мышцы людей, прямо перед лодкой возникает громадный вал с белой шапкой пены. Лодка стремительно взлетает вверх и зарывается носом в буруны. Холодная вода окатывает людей, и сразу наступает тишина. Лодка спокойно плывет по гладкой поверхности реки, сзади затихает рев порога.

— Проскочили! — смахнул пот с лица Кандыба. — Это еще цветочки, а ягодки впереди! Закуривай! — Разведчики скручивают цигарки, и улыбка набегает на лица.

— Да, крепко! — молвил кто-то.

— Кончай курить! Слышите? — поднял лоцман руку.

Впереди снова нарастал гул порога. «Говорящий» стремительно несся вниз и скоро вошел в «трубу».

В этом месте река становилась особенно узкой. Отвесные обрывы сопок сжимали ее каменными стенами, уходящими высоко вверх. На голых вершинах утесов во многих местах виднелись громадные глыбы камней, нависших над рекой. Взглянешь вверх и кажется, что вот-вот массивный обломок утеса в несколько тысяч пудов весом, каким-то чудом сохраняющий равновесие, стоя на остром углу, скатится вниз, взбунтует реку гигантскими каскадами брызг и похоронит под своей чудовищной тяжестью хрупкий кунгас. В такие моменты кажется, что река течет медленно, на самом же деле она несла свои воды с быстротой экспресса.

Вся сила течения сосредоточивается в середине реки, где катятся громадные волны. Туда смело и направил лодку Кандыба, зная, что ближе к берегам под более спокойной поверхностью кроются острые камни, способные в мгновенье разодрать дно лодки, смять ее и бросить в кипящий водоворот реки. В несколько минут промчался «Говорящий» по страшным бурунам, постоянно зарываясь носом в волны. Потом берега расступились, шум воды стал затихать, течение пошло ровнее. Оглянувшись назад, Воробьев крикнул:

— Смотрите, мы спустились под гору!

В самом деле, уклон был хорошо виден. Зимой здесь можно было скатиться на санях. С волнением смотрели разведчики на пройденное ущелье. Вдруг один из гигантских камней на вершине горы, мимо которой только что проплыла лодка, стал тихо сползать вниз. Вот он докатился до более отвесного склона, посыпались мелкие камни, затем громадная глыба, подпрыгивая на уступах, помчалась вниз. Обрыв! Как бы в раздумье, на одну неуловимую долю секунды замер осколок скалы над его краем, замер и сорвался вниз... Каскад брызг, словно гейзер, взметнулся на месте падения. Затем гул удара докатился до людей, глухим громом отозвался в сопках и замер вдали.

Прямо по носу кунгаса чернела мрачная скала. Течение разбивалось о нее, уходило к другому берегу.

— Бей направо! Кормовая, направо! — загремел Кандыба.

Лодка, казалось, неудержимо неслась прямо к скале. Она промчалась мимо нее лишь на расстоянии вытянутой руки и снова выплыла на стрежень. Впереди река вытянулась бесконечной лентой, сзади затихал грозный гул порогов.

— Греби убрать! Садись на весла, — скомандовал Кандыба, спокойно завертывая самокрутку.

Солнце близилось к закату. От напряженной работы на веслах люди устали. Кандыба стал присматривать место для причала. Левый берег, очень скалистый, обрывался в воду грядой отдельных утесов, между которыми виднелись небольшие заливы — заводи. Здесь можно было причалить, но вдоль берега из воды торчали верхушки подводных камней. Некоторые из них почти совсем скрывались под водой, и лишь след разбивающегося о них течения выдавал их присутствие. Правый берег, более отлогий, показался лоцману удобнее. К нему он и направил лодку.

— Суши весла, — приказал лоцман. Гребцы подняли весла над водой, и «Говорящий» тихо поплыл вдоль берега, гонимый лишь течением. Кандыба, орудуя кормовой гребью, легко держал лодку в правильном положении, не давая ей встать поперек течения.

— Что там впереди, человек, кажется? — показала Нина на черную точку у самой воды впереди кунгаса. Ефремов поднял бинокль к глазам.

— Медведь! — он потянулся за карабином, стоявшим у борта. — Грызет что-то...

— Бросьте, сейчас у него мясо рыбой пахнет. Лучше давайте припугнем Михаила Ивановича, — сказал Кандыба. Большаков одобрительно кивнул.

— Снежного барана смотреть надо. Медведь рыбу ест, мясо воняет. Весной хорошо, когда из берлоги встает. Пугнем, однако. — Проводник взял медный котелок со дна лодки. — Когда рукой махну, шуми больше, пускай бегает немного.

Медведь, занятый каким-то своим делом, не замечал приближения лодки. Ветер дул снизу и относил запах людей. Разведчики, разобрав разные гремящие предметы, ожидали знака Большакова. Зверь был уже близко. Повернувшись к лодке задом, он с аппетитом чавкал. Ветер донес запах разлагающейся рыбы. Прошла еще минута, и лодка почти поравнялась с ним. Большаков махнул рукой. Все разом ударили кто во что и закричали. Медведь рявкнул, мгновенно метнулся в сторону, перемахнул через лежавшую на берегу валежину и скрылся в кустах на склоне сопки, полого спускавшейся к берегу.

— Ого! Задал стрекача!..

— Улю-лю-лю! Держи его, держи!

— Миша, Миша, постой!

— Ух, ух-хх... подожди! — со смехом кричали разведчики вслед зверю.

— Кирилл Мефодиевич, правду ли говорят охотники, будто медведь может умереть со страху? — спросила Нина у проводника.

— Бывает... Я не видал, однако. Медвежью музыку слышал.

— Музыку?

— Ага. Слушаю — скрипит в тайге. Пошел на звук, смотрю — дерево, сломанное бурей, рядом медведица с двумя медвежатами. Сама то зацепит когтями щепу в изломе дерева, то оттянет да отпустит, дерево дребезжит. У медвежат уши так и ворочаются. Слушают музыку, однако.

— Вы убили их?

— Нет. Немного послушал и ушел.

Между тем течение реки снова усилилось, берега стали неприступными, издалека долетел рев порога... Кандыба, так и не выбрав места для ночевки, распорядился убрать боковые весла и поставить носовую гребь.

— Ого... сильно шумит! — прислушиваясь, сказал Воробьев. Каждый раз, когда лодка приближалась к порогу, он чувствовал невольную робость перед сокрушающей силой воды. Но стоило только лодке войти в кипящие буруны — и страх исчезал. Во всю мочь нажимая на весла, Воробьев видел на лицах товарищей выражение решимости, их движения становились четкими, упругими...

Так было и теперь. Гул порога заглушил голос лоцмана. Впереди вырос огромный вал, увенчанный пенистым гребнем. Лодка нырнула, взлетела на гребень, стоящий в месте падения воды, снова ринулась вниз и внезапно выплыла на сравнительно тихое место. Река мчалась здесь зажатая с обеих сторон гранитом скал. Впереди снова ревел порог и белели буруны.

— Бей направо, носовая, направо! — скомандовал Кандыба.

Гребцы налегли. Вдруг длинная гребь затрещала и сломалась у самой лопасти. Гребцы, еле удержавшиеся на ногах, попытались работать обломком.

— Запасную, запасную ставь! — крикнул Кандыба, пытаясь одной кормовой гребью удержать судно носом по течению. Юферов бросился к запасной греби, лежавшей вдоль борта, но было уже поздно. Нос судна относило влево, бурное течение развернуло лодку, поставило ее бортом поперек реки, затем повернуло кормой вперед. В следующий момент сильный толчок потряс судно, оно слегка накренилось и застыло на месте. Вода, разбиваясь о борта лодки, с шумом мчалась вниз, не двигая ее с места.

— Сели! — произнес Кандыба, выпуская из рук гребь. — На камень подводный затащило. — Взяв шест, он со всех сторон смерил глубину и нигде не достал до дна.

— Целая скала подводная, а мы на вершине сидим, даже оттолкнуться не от чего. Попытаемся раскачать лодку, давай все на нос — загрузим его, корма поднимется.

Больше часа бились разведчики, переходя с носа на корму, с правого борта на левый, снова на нос и корму, но «Говорящий» по-прежнему крепко сидел на подводном камне. Между тем вечерние сумерки окутали землю. Приближалась ночь. Кандыба решил прекратить бесполезные попытки и дать людям отдохнуть. Он предполагал, что вода в реке должна прибывать, как это бывает осенью. За ночь уровень может подняться, и лодка сама сойдет с мели.

На корме судна развели небольшой костер, дровами для которого послужила сломанная гребь. Горячий чай и сваренные еще на стане гуси, добытые Большаковым, подкрепили силы, вернули всем хорошее настроение. Кандыба установил поочередную вахту, чтобы разбудить остальных, если лодку стронет с камня. Но спать никто не хотел, хотя уже наступила ночь. Полная луна освещала бурливую реку. Как будто теснее сдвинулись скалистые берега, стали еще причудливее, чем днем. Непрерывный гул порога, до которого оставалось не больше ста метров, дополнял суровую красоту природы.

Воробьев смотрел на темнеющие уступы гор и думал о том, что скрывается за ними. Тайга, тайга и тайга, необозримое море лесов, сопки, перевалы, горные реки и ключи, заросшие мхом озера, болота, мари. А далеко за цепью гор, за тайгой и тундрой — холодный Ледовитый океан. Сколько труда еще придется положить людям, чтобы освоить этот девственный край!

— Любуетесь, Николай Владимирович? — прервал его размышления Постриган. — Красивы наши северные таежные реки.

— Очень! Только слишком дикие места. Много еще медвежьих уголков. Но придет время, когда и эти дикие места перестанут быть дикими. План освоения севера постепенно осуществляется. — Воробьев говорил горячо и убежденно. Заинтересованные беседой разведчики собрались в кружок.

— Все это в будущем, — сказала Нина, — а сейчас, в настоящем, мы сидим в лодке посреди реки, а сколько просидим, сами не знаем.

— Утром оглядимся получше, как-нибудь снимемся с камня. Сейчас пора отдохнуть. — Постриган плотнее завернулся в плащ.

— Утро вечера мудренее, — согласился Воробьев, делая вид, что укладывается спать на дне лодки. На самом деле он не сомкнул глаз до рассвета, опасаясь, что вахтенные могут пропустить момент, когда судно снимется с камня. В таком случае неуправляемую лодку могло утащить в порог.

Ночь прошла спокойно. Все так же гремел порог и плескала вода за бортом лодки. Чуть забрезжил рассвет, все уже были на ногах. Кандыба проверял метку, сделанную вечером в борту лодки на уровне воды, и только покачал головой.

— Убывает! На три сантиметра села вода. Эх, если бы суметь протянуть веревку до берега, да закрепить вон за то дерево, тогда мы, пожалуй, стянулись бы с камня.

Река была неширокой, всего метров двадцать отделяло лодку от правого берега и в три раза больше от левого. Пожалуй, до ближней береговой отмели можно было добросить тонкую веревку с грузом, но кто ее примет на берегу, чтобы за нее вытянуть канат и закрепить его за дерево, стоящее неподалеку? На берегу людей не было, значит, кому-то надо переправиться вплавь через узкий, но бурный поток. Эта мысль, высказанная Кандыбой, была тотчас подхвачена Воробьевым. Не задумываясь долго, Николай Владимирович стал раздеваться, чтобы броситься в ледяную воду.

— Не торопись! — остановил его Постриган. Подобрав со дна лодки щепку, он бросил ее за борт. Быстрое течение подхватило ее, завертело, понесло сначала вдоль берега, а затем на стрежень реки. — Видите, течение отбивает от берега. Вы не доплывете, унесет в порог.

— Пустяки... Я на Волге вырос. Плаваю как рыба.

— А я на Черном море, — сбрасывая меховой комбинезон, сказал Ефремов. — Уж если кому плыть, то мне.

Оба стояли рядом, ждали решения Постригана.

— Кто на камень посадил, тот и плыть должен, — сказал Кандыба, также сбрасывая телогрейку.

Ефремов, не обращая внимания на спор, стал раздеваться. Сбросив одежду, он обвязал тонкую веревку вокруг талии, решительно встал на борт лодки. Плечистый, стройный, покрытый ровным загаром, летчик был силен и ловок. Поправив упавшую на лоб черную прядь волос, он окинул взглядом товарищей. На секунду его взгляд встретился со взглядом Нины. Девушка опустила глаза, скрывая волнение. Сердце ее замирало от страха.

— В случае чего мы вас вытянем обратно, — сказал Воробьев, беря конец веревки. — Главное... — он не договорил. Летчик стремительно бросился в реку и исчез под водой, затем показался в нескольких метрах. Он плыл кролем, быстро продвигаясь к берегу. Но еще быстрей течение сносило его к порогу. Николай Владимирович постепенно выпускал веревку и скоро увидел, что ее длины недостаточно. Ефремов и наполовину не приблизился к берегу.

Веревка кончилась. Теперь она задерживала движение пловца, мешая ему. С минуту летчик, напрягая все силы, стремился к берегу. Веревка натянулась, течение давило на нее. Пловец стал сдавать, медленно отдаляясь от берега.

— Тянем назад! — крикнул Николай Владимирович. — Держись крепче, в порог унесет.

В ответ донесся голос летчика. Слов его никто не понял. На несколько секунд голова пловца скрылась под водой, затем она вынырнула ниже того места, где он скрылся. Резко взмахивая одной рукой, Ефремов поплыл к берегу.

— Отвязался! — вскрикнул Воробьев.

— Бочком плывет, режет воду, — впиваясь взором в далекого пловца, сказал Постриган. — Молодец... решил достигнуть берега во что бы то ни стало.

На лодке воцарилась тишина, все, не сводя глаз, следили за пловцом. Вот он недалеко уже от берега, на темном фоне воды мелькает рука. Но что это? Медленно, шаг за шагом пловец отдаляется на стрежень. Сильное течение, ударяясь о скалу, поворачивает к центру реки и непреодолимо несет смельчака за собой. Он все дальше и дальше от лодки, а впереди кипят волны порога.

Внезапно пловец прекращает усилия, больше не видно мелькающей руки, над водой чернеет его голова, вокруг которой уже кипят пенистые буруны. Еще минута — и дружный крик вырвался у побледневших людей. В начале порога, там, где река зажата с обеих сторон неприступными скалами, мелькнула голова пловца, на секунду показались его плечи и быстро взмахивающие руки, затем пловец поднял руку, как бы посылая последний привет, и скрылся в кипящем водовороте.

Прошло несколько напряженных минут, но Ефремов не показывался. Да и едва ли можно было увидеть его среди волн, бурлящих над камнями порога. Большаков снял шапку. На носу лодки, закрыв руками лицо, сидела Нина. Плечи ее судорожно вздрагивали.

***

Старый толсторог ни за что не хотел уступить молодому первенства в стаде. Упрямо склонив голову, увенчанную пудовыми, круто загнутыми рогами, снежный баран стоял на выступе скалы, ожидая натиска противника. На его рогах можно было увидеть тринадцать колец, что равнялось количеству прожитых бараном лет. Рога носили следы многих боев, выдержанных им в горах. Вот уже лет восемь подряд вожак не встречал достойного себе противника. Удар его массивных рогов был страшен, в него старый вожак вкладывал вес своего десятипудового тела и бил в лоб противника, словно тараном. Сегодня он встретился с сильным врагом, таким же крепким, да вдобавок вдвое моложе, чем он. Злобно роя землю копытом правой ноги, молодой баран смело ринулся в бой. Мгновение — и оба толсторога, встав на дыбы, ударились рогами.

Громкий костяной стук разнесся далеко, примешиваясь к однообразному гулу порога. Этот звук услышал человек, идущий вдоль берега реки. Он скинул ружье с плеча и настороженно прислушался. Сомнений не было. Где-то близко, за поворотом береговой скалы, дрались снежные бараны. Удары рогов сыпались один за другим. Человек бесшумно пошел на звук по узкой полоске отлогого берега, протянувшейся у подножия скалы. Если бы кто-нибудь из экспедиции оказался сейчас здесь, он тотчас узнал бы старшего оленевода Урангина, с которым разведчики расстались после облавы на волков.

Урангин, неслышно ступая, подкрался к повороту скалы и, прислонясь к гранитной стене, взглянул за угол. Бараны были еще далеко. Они дрались на выступе утеса, круто поднимающегося над берегом. То один, то другой из бойцов в пылу схватки оказывался так близко к обрыву, что, казалось, вот-вот он свалится с кручи, и тогда не нужно будет стрелять.

Урангин с минуту стоял неподвижно, наблюдая за схваткой. Его острые глаза различали подробности.

Ого, какие огромные, толстые рога у того крупного барана, что сейчас потеснил к пропасти своего противника. Старый, значит, мясо его невкусно, надо бить молодого, который, выдержав удар массивных рогов противника, еле удержался на выступе и сам перешел в атаку.

Оленевод ловко прополз до большого камня впереди и, притаясь за ним, поднял карабин. Он долго не стрелял, выжидая момента. Надо свалить барана так, чтобы он упал вниз, иначе его будет очень трудно достать с этого неприступного утеса.

Вот снова молодой боец нападает на старого барана. Рога у него не такие огромные, но силы больше. Зато старый толсторог опытнее. Он старается зайти так, чтобы противник оказался на уступе, и сбросить его вниз.

Снежные бараны осенью всегда бьются за право быть вожаком, но один другого они не убивают. Более сильный, вынудив противника к бегству, после зачастую ходит с ним в одном стаде. Иногда, затевая бой на краю пропасти, бараны сбрасывают вниз один другого или падают оба, разбиваясь о камни. Так и теперь старый толсторог прижал противника к обрыву. Сухой стук рогов раздается все чаще. Вот молодой, собрав все силы, продвинулся немного вперед; старый начинает уступать пядь за пядью.

Пора! Урангин прицелился, выждал момент, когда оба бойца поднимутся на дыбы для очередного удара, и спустил курок. Звук выстрела слился со стуком рогов. Молодой баран осел на задние ноги, перевернулся на бок, секунду задержался у обрыва и, увлекая за собой мелкие камни, рухнул вниз. Его противник, гордо подняв голову, оглянулся вокруг, потряс рогами, довольный одержанной победой, притопнул ногой, не торопясь отошел от края скалы и исчез из виду. Урангин бросился к своей добыче, лежавшей наполовину в воде.

Добытый оленеводом баран был очень тяжел. Урангин с трудом оттащил его на несколько шагов от воды. Через полчаса, разложив костер, он поджаривал ломтики печенки, насадив их на обструганные палочки. Но позавтракать ему не пришлось. Внимание его привлек коршун, описывающий круги над чем-то лежащим у самой кромки воды, там, где река, вырываясь из теснины скал, образовала у берега небольшую заводь с обратным течением.

«Другой баран, наверное, — подумал Урангин, приглядываясь. — Нет, не похоже. Что бы это могло быть?» Отложив в сторону недожаренную печенку, он не спеша направился к странному предмету. Чем дальше, тем быстрее становился шаг оленевода. Затем он пустился бегом, поняв, что коршун вьется не над трупом снежного барана, а над телом человека.

***

Горестное молчание долго царило в лодке. Люди старались не встречаться взорами, словно каждый чувствовал себя виновным в гибели летчика. Николай Владимирович Воробьев мысленно винил в случившемся одного себя. Нельзя было уступать этому горячему человеку право плыть. Но сделанного не вернешь, а попытку Ефремова должен повторить сам Воробьев. Взглянув на хмурые лица товарищей, Николай Владимирович сбросил одежду и стал обвязываться веревкой.

— Постой, начальник, — поднял руку Большаков. — Зачем напрасно — не доплывешь; другое думать надо, однако.

— Другого не придумаешь...

— Придумал немного. Собрать одеяла, брезент, шить парус, стащит.

— Парус... бесполезно, ветра-то нет.

— Ветер зачем? Водяной парус делать будем, течение сильнее ветра, однако. — Кирилл Мефодиевич невозмутимо принялся набивать трубку.

— Водяной парус! — сказали разом Воробьев и Постриган, поняв мысль проводника.

— Ты, Кирилл Мефодиевич, просто гений. Водяной парус — да ведь это идея!.. Течение здесь сумасшедшее, мигом стащит нас с камня.

— Зачем гений, просто Большаков, — улыбнулся проводник. — Сошьем парус, привяжем весла, к ним веревки, совсем хорошо.

Закипела работа. Разведчики собрали все пригодное для водяного паруса. Он получился настолько огромным, что Кандыба усомнился — выдержит ли его тягу канат, свитый еще на стане из остатков всех веревок от палаток и упаковки груза.

— Выдержит, — решил он, осмотрев канат. — Вяжите его по углам паруса. Если оборвет, значит, крепко мы сели — не стащить тогда лодку.

Водяной парус, спущенный с носа «Говорящего», тотчас наполнился быстрым течением. Канат натянулся, как струна, задрожал, судно медленно подвинулось вперед, скрежеща дном о камень. Разведчики бросились ставить носовую и кормовую греби. Еще минута — и «Говорящий», освобожденный из плена, закачался на чистой воде и, увлекаемый парусом, помчался к порогу.

— Руби канат! — крикнул Кандыба, занимая свое место у кормовой греби. — Руби, нам его обратно некогда выбирать. Кормовая, бей направо! Носовая — лево, лево! Навались!

Юферов обрубил канат водяного паруса. Разведчики заработали веслами, следя за движением руки лоцмана. Лодка стремительно взлетела на первый бурун порога, зарылась носом в воду и снова поднялась, словно норовистый конь. Мимо промелькнул острый камень, торчащий из воды, за ним другой, третий. В десять минут «Говорящий» промчался через порог, не задев за подводные камни. Крутые берега реки расступились, лодка плыла по спокойному широкому плесу. Нина, все время вглядывавшаяся в берега реки, вдруг закричала:

— Там люди, костер!..

Впереди, на отмели правого берега, дымился костер. У воды, размахивая шапкой, чтобы привлечь внимание людей, стоял человек. Возле костра, прислонясь к большому камню, сидел второй, он также делал знаки рукой, затем попытался подняться, но бессильно опустился на место. Кандыба повернул лодку к ним. Все с тревогой и надеждой вглядывались в быстро приближающихся людей.

— Урангин, оленевод! — воскликнул Афанасий Муравьев.

— Ефремов, Ефремов! — крикнула Нина и, не дожидаясь, когда «Говорящий» ткнется носом о берег, выпрыгнула на прибрежную отмель.

— Быть свадьбе! — улыбнулся Юферов, увидев, как летчик прижал к груди девушку. — Что, Николай Владимирович, чья правда? Вспомните, как я еще в начале похода вам говорил, — на свадьбе гулять доведется, чай, пригласят...

Буровой мастер направился к Ефремову, уже окруженному обрадованными разведчиками.

— Каким путем вы оказались здесь так кстати? — спросил Воробьев оленевода.

Урангин рассказал, как он месяц назад с двумя оленеводами вышел на поиски новых пастбищ для одиннадцатого по счету оленьего стада, организованного при ферме.

— Нашли ?

— Да, за сопкой, километрах в четырех, просторная поляна. Мху много, сейчас строим загон. Здесь богатые, нетронутые пастбища, место очень удобное, зимой хорошо будет оленям.

Николай Владимирович поблагодарил Урангина за помощь, оказанную летчику. Оленевод, выслушав его слова и глядя в воду за бортом лодки, сказал:

— Теперь до моря дорога гладкая. Только я вас не отпущу. Обедать будем. Барана я здесь подстрелил, мясо вкусное, на всю артель хватит.

— За этим дело не станет, спасибо за приглашение.

Через два часа, подкрепившись вкусным мясом снежного барана, разведчики продолжали путь, оставив на берегу оленевода, долго махавшего им шапкой. Гребцы не жалели сил, и лодка стремительно мчалась по течению. Урангин был прав: порогов больше не встречалось, и чем дальше, тем река становилась спокойнее, шире, а берега отложе. Скоро горы остались далеко позади, в порывах ветра чувствовалась близость моря.

— Морем пахнет, — сказал Большаков, глубоко вдыхая воздух. — От бухты Казачьей мы, пожалуй, морем плыть будем. Или пешком по бережку пойдем.

— Море видно, море! — закричала Нина, смотревшая в бинокль Ефремова. — И поселок какой-то на берегу бухты.

Все вглядывались вперед, где, сливаясь с небом, темнел простор моря.

— Поселок! — развел руками Большаков. — Откуда поселок, пустое место было, однако.

— На карте значится бухта Казачья, населенного пункта нет, — развернул карту Ефремов.

— Не было, — поправил Постриган, — а теперь есть. Мы, товарищи, заложили в тайге основание нового прииска, он тоже на карте не значится, но существует, к весне там вырастет горняцкий поселок. Здесь другие советские люди, рыбаки, начали постройку нового рыбного завода.

— Новое появляется везде, — с гордостью произнес Воробьев.

...Нам нет преград на море и на суше. Нам не страшны ни льды, ни облака, —

звучно запел Афанасий Муравьев, снова налегая на свое весло.

Над холодным разливом реки поплыла звонкая песня, словно быстрокрылая птица, обгоняя лодку:

Знамя страны своей, пламя души своей Мы пронесем через миры и века...