Прочитайте онлайн Говорящий ключ | Глава девятаяГде искать?

Читать книгу Говорящий ключ
2012+3088
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава девятая

Где искать?

Отправив Саню и Виктора домой, Воробьёв решил пройти вниз по реке до порогов. Кирилл Мефодиевич рассказал ему, что когда-то во время гражданской воины побывал здесь и хорошо помнит устье ключа, впадающего в реку там, где она устремляется в узкое ущелье. Проводнику последние дни нездоровилось. У остальных было много работы, и геолог решил идти один. Нина пробовала протестовать, ссылаясь на свою обязанность коллектора, но Николай Владимирович все же не взял ее.

С ружьем и сумкой за плечами он вышел со стана ранним утром, когда солнце еще не согнало росу с травы и деревьев. Отойдя с полкилометра, геолог вспомнил, что хотел взять с собой Хакаты, но забыл кликнуть его. Возвращаться не хотелось, и Воробьев продолжал путь в одиночестве.

По пути геолог то и дело вспугивал рябчиков, тетеревов, глухарей. Рябчики со свистящим шелестом перелетали вперед или в сторону и снова опускались. Глухари поднимались на деревья и, усаживаясь на ветки, равнодушно поглядывали на пришельца. Птица была непуганая, но Воробьев не снимал ружья с плеч. Дичи здесь было так много, что подстрелить птицу не составляло труда. Когда солнце стало спускаться за сопки, геолог разложил костер, переночевал, а на рассвете снова тронулся в путь.

К концу второго дня пути, пробираясь через цепкую заросль стланика, Николай Владимирович неожиданно вышел на звериную тропу. Тропа тянулась на несколько километров и, выведя его на склон сопки, незаметно исчезла. Геолог перевалил через сопку и спустился в падь, склоны которой густо заросли лиственницей. В середине пади было открытое место, и только ближе к центру теснилась группа белых берез.

Николай Владимирович огляделся. Местность напоминала долину древней реки, берущей начало у гряды сопок, над которыми возвышалась гора. «Тут должен быть ключ», — подумал геолог и через несколько сотен шагов действительно вышел на берег стремительно текущего, светлого, как кристалл, ключа. Его берега были песчаны и сухи, всюду виднелись отпечатки медвежьих следов и оленьих копыт. Николай Владимирович прошел с километр вниз по ключу и очутился в просторной долине. Здесь ключ, образовав небольшой тихий лиман, впадал в быструю и довольно широкую речку.

Утомленный переходом, геолог сбросил сумку и ружье, присел на берегу. Достав кружку, он зачерпнул воды. Прозрачная поверхность ключа зарябила, от лежавших на дне камешков пошли радужные круги. Встав на колени, Воробьев опустил руку в холодную воду, зачерпнул полную горсть гальки, среди которой блестело несколько камешков горного хрусталя. Перебирая их на ладони, геолог настолько увлекся, что не слышал шороха шагов, раздавшихся позади. Сердце его радостно забилось: среди гальки лежал маленький приплюснутый самородок. С минуту геолог разглядывал его, затем попробовал на зуб. Сомнений не оставалось. Это было золото.

— Уа-а-а! — рявкнул кто-то за его спиной. Николай Владимирович испуганно оглянулся. За ним стоял, поднявшись на задние лапы, большой бурый медведь, обдавая его смрадным дыханием. Инстинктивно геолог рванулся в сторону и свалился в ключ. В тот же момент грянул выстрел. Зверь, сделав крутой поворот, рявкнул и здесь же, бездыханный, рухнул на землю.

Николай Владимирович вышел из воды. На берегу неподвижно лежала туша зверя. Он сделал шаг вперед — медведь не двигался. Все говорило о том, что он мертв. Из судорожно открытой пасти стекала струйкой кровь. Геолог, все еще не доверяя, стремительно бросился к ружью, схватил двустволку и тотчас же отскочил назад. Зверь по-прежнему был неподвижен. Геолог подошел к нему, осмотрел рану. Какой-то меткий стрелок свалил зверя наповал, попав ему в сердце. Но стрелка не было видно. Впрочем, он мог скрываться в кустах, начинавшихся в десяти шагах от ключа.

— Кто стрелял, выходи! — позвал геолог.

Кусты зашевелились. От удивления геолог едва не свалился в воду вторично. Перед ним с карабином в руках стояла Нина. Синяя косынка на ее голове сбилась набок, в глазах бегали озорные искорки.

— Нина? Вы? — невольно воскликнул геолог.

— Я. Кажется, вовремя пришла?

— Зачем же вы прятались?

— Испугалась!

— Медведя?

— Сначала медведя, потом испугалась вас, думала — ругать будете.

— Значит, я все же страшный, страшнее медведя? — рассмеялся геолог.

— Он мертвый! А вы лезете из реки вроде водяного, тогда я в кусты.

— Спасибо, вовремя подоспели. А то бы...

— А то бы пришлось плыть на другую сторону реки, — подсказала девушка.

— Нет, дело могло кончиться хуже. Все же вы молодец... прямо в сердце!

— Что вы нашли, Николай Владимирович? Золото?

— Кажется, то было золото...

Пока геолог, отойдя в кусты, выжимал воду из своей одежды, Нина внимательно осмотрела дно ключа и его берег. В том месте, где ключ, впадая в реку, образовал наносную косу, она набрала полный лоток песку и, присев у воды, принялась за промывку. Искусству работать лотком ее научил Юферов. Увлеченная работой, она с волнением ждала, что вот-вот в лотке блеснет корявым боком тяжелый самородок или на дне лотка останется сразу целая щепоть золотого песка. Когда в лотке осталось несколько пригоршен тяжелых камешков и шлиха, по краям его желобка блеснуло несколько мелких крупинок металла.

Теперь требовалось настоящее искусство, чтобы, пропуская через лоток воду, не смыть вместе со шлихом через борт лотка и пылинки золота. Эти пылинки упрямо не желали оставаться в бороздке и ползли к краю лотка.

— Давайте, я отобью, — произнес Николай Владимирович, уже с минуту наблюдавший за ее работой. Взяв лоток, он с трудом закончил обивку. На дне лотка, в правом его уголке, осталась кучка мелких крупинок металла.

— Как мало! — разочарованно протянула Нина. — Разве это золото, так себе!..

— Золото, золото! Мы нашли богатый ключ, — перебил ее Николай Владимирович и радостно улыбнулся. — Подумайте, какое содержание металла может оказаться в песках, если в вынос его столько попало! Нам просто посчастливило.

— Почему посчастливило? Мы нашли то, что искали, — рассудительно отозвалась девушка. — Уже третий месяц в тайге.

Николай Владимирович задумчиво поворошил пальцами золотые крупинки.

— Если бы вы не подоспели... Интересно, как вы нашли меня?

— Я не искала. Шла за вами по пятам, не теряя из виду. Оставила записку, захватила на всякий случай карабин и отправилась по вашим следам, — она ткнула носком сапога в бурую шерсть зверя. — Ух, какой он лохматый!

А вот сейчас мы его разденем, шкуру снимем, — произнес геолог и, вынув нож, принялся за дело.

Однако снять с медведя его тяжелую шкуру оказалось делом не простым, особенно для новичка. Прошло полчаса, час, Николай Владимирович замучился сам, замучил Нину, а шкуру не снял и наполовину.

— Теперь я догадался, как надо. Тяните за это место, а я буду подрезать. Нет, что-то не то. Уф!.. Однако легче убить, чем раздеть его. Давайте перевернем на другой бок.

Они с трудом перевернули десятипудовую тушу, но дело шло по-прежнему медленно. Солнце уже начинало закатываться, оба проголодались и устали.

— Оставим до утра, — сдался геолог. — Признаюсь, мне приходилось охотиться лишь на зайца, да и то редко.

— Утро вечера мудренее, — согласилась Нина. — Вам посушиться надо.

Скоро запылал костер. В этот вечер он был особенно ярок, груда валежника, найденная невдалеке от берега, позволила щедро его поддерживать. В маленьком котелке закипел чай, сахар нашелся в рюкзаке Николая Владимировича. Поджаренный на шомполе карабина шашлык из медвежатины показался необыкновенно вкусным.

Быстро темнело. Искры от костра, поднимаясь высоко в небо, наверное, заставили уйти дальше в сопки не одного зверя. Хотя костер был жарким, но с реки тянул холодный ветерок. Николай Владимирович, предусмотрительно захвативший с собой кроме ватной тужурки прорезиненный плащ, набросил его на плечи Нины.

— Укладывайтесь спать, я подежурю.

— Николай Владимирович, вы заметили, какой особенный этот ключ? Он не похож на другие. Берега у него песчаные.

— Да, большинство ключей, здесь течет среди кочек в болотистых берегах. Завтра мы посмотрим лучше, сейчас ложитесь спать, я подежурю у костра, потом разбужу вас. Боюсь, без костра будет холодно.

Но Нине не пришлось заснуть. Несколько порывов ветра высоко взметнули пламя костра, затем стал накрапывать мелкий холодный дождь.

— Николай Владимирович, я знаю здесь близко пещеру, когда шла за вами — заметила. Давайте скроемся в ней.

— В темноте не найдете.

— Найду, вон там в скале за кустами.

Девушка, захватив карабин и фонарик, скрылась в темноте. Свет костра настолько сгущал и без того темную ночь, что Николай Владимирович тотчас потерял ее из виду, как только она вышла за пределы освещенного костром места. Скоро она вернулась.

— Нашла, пойдемте туда!

Через минуту оба укрылись под нависшими плитами скалы. Дождь усилился, порывы ветра забрасывали мелкие брызги под неглубокое укрытие. Нина засветила электрический фонарик, направила его луч в отдаленный угол грота, где он, сужаясь, немного поднимался вверх. Здесь темнело узкое отверстие.

— Надо посмотреть, — решил геолог и, взяв у Нины фонарик, с трудом пролез в узкий вход.

Шагов через десять лазейка расширилась, и Николай Владимирович оказался в довольно просторном гроте, в стенах .которого не было больше никаких отверстий.

Между тем погода разыгралась не на шутку. Небольшой дождь превратился в ливень, он вымочил оставленные у костра вещи.

— Придется ночевать в пещере, — сказал Николай Владимирович. — Забирайте вещи да идемте в эту нору.

В пещере было сухо и прохладно. В углу геолог постелил свой плащ, пол пещеры оказался песчаным. Геолог с удовольствием растянулся на нем, положив под голову рюкзак, Нина прикорнула рядом. Через несколько минут оба крепко спали, утомленные беспокойным днем.

А дождь все усиливался. Ночью Воробьев проснулся от сильного грохота. С отвесной стены падали камни. Выход из пещеры оказался закрытым.

***

Костер, оставленный Воробьевым и Ниной, не успел догореть, когда из темноты бесшумно появился человек с ружьем в руках и, с опасением осмотревшись, присел у огня. Если бы Воробьев выглянул в эту минуту из пещеры, он тотчас узнал бы Марченко. Старатель оброс курчавой бородкой, одежда его сильно истрепалась, лицо осунулось, стало похоже на профиль хищной птицы. Положив ружье, Марченко снял вещевой мешок, покопался в нем, достал какой-то продолговатый, туго набитый мешочек и полуметровый обрывок белого шнура. Минуты две он возился, соединяя шнур с мешочком. И без того угрюмое лицо его приняло злое выражение. Губы под щетинистыми усами шевелились, шепча слова угрозы по адресу геологов, добравшихся все же до Говорящего ключа.

Соединив мешочек со шнуром, старатель критически осмотрел их и решительно встал. Перекинул ружье через плечо стволом вниз, крадучись, направился к пещере. Шел осторожно, ни одна ветка не хрустнула под его ногами. Впрочем, если бы он даже не был так осторожен, все равно Воробьев и Нина не услышали бы его. Оба крепко спали, не подозревая об опасности, подстерегающей их. К тому же грот, где отдыхали геологи, находился так глубоко в горе, что звуки почти не проникали в него.

Марченко заглянул в темный лаз пещеры, напряженно прислушался. Немая тишина нарушалась лишь мерным шумом дождя. Огромная каменная глыба прикрыла старателя от дождя, тяжелой громадой нависая над входом в пещеру. Марченко вскарабкался по уступам скалы к основанию глыбы и долго шарил в темноте, нащупывая что-то. Наконец его рука попала в глубокую щель. Старатель осторожно выгреб из щели мелкие камешки. Дробно застучав, они посыпались вниз. Марченко, прильнув к скале, замер, слился с темными ее уступами. В пещере по-прежнему было тихо.

Через минуту, ловко спустившись вниз, Марченко черной тенью метнулся в сторону от пещеры. Под сводом, шипя и выбрасывая искры, тлел огонек, уходя все глубже в щель между глыбами базальта. Затем глухой звук взрыва заставил вздрогнуть землю. Своды пещеры тяжело осели, прочно закрыв узкий вход. Марченко, выйдя из укрытия, не таясь, подошел к беспорядочному нагромождению камней, постоял с минуту, прислушиваясь и злорадно усмехаясь, прочертил рукой в воздухе крест.

***

Исчезновение Воробьева и Нины встревожило всех участников экспедиции. Антип Титыч Юферов в сотый раз обдумывал, где искать Николая Владимировича и радистку. Разведчики бесполезно бродили по тайге, но никому из них не удалось даже наткнуться на какие-либо следы начальника экспедиции и его спутницы. Они словно канули в воду. Впрочем, следы были: полуободранная туша медведя на берегу ключа и залитые дождем остатки костра говорили о том, что Воробьев и Нина побывали здесь до последнего сильного дождя. Какое-то обстоятельство помешало Воробьеву снять с медведя шкуру. Юферов и Большаков никак не могли подумать, что Воробьев оставил медведя неосвежеванным просто из-за своего неумения это делать. Для обоих таежников это было совершенно обыденным делом. Поэтому они строили различные догадки о том, какая причина заставила геолога и радистку оставить медведя наполовину освежеванным. Дождь смыл другие следы, которые могли остаться на берегу ключа. Не было каких-либо признаков пребывания людей где-нибудь поблизости. Был один путь — по воде, но Большаков категорически отверг этот вариант, выдвинутый было Юферовым в первый день поисков. Он вывел Юферова на косу, показал на реку ниже ключа.

В полукилометре от впадения ключа берега реки суживались, с обеих сторон над водой высились отвесные скалы, образуя ущелье. Пройти здесь было нельзя. Кроме птиц да горных баранов, едва ли какое-нибудь живое существо могло удержаться на этих гладких скалах. Спуститься по реке без лодки тоже было невозможно. Стесненная скалами вода мчалась в ущелье с бешеной скоростью и даже издали были видны буруны, все время вскипающие на середине реки. Путь вниз по реке был отрезан. Оставалось искать вверх по ключу и в другие стороны, а также на противоположном берегу реки, куда можно было переправиться вброд немного выше устья ключа. Это направление Юферов поручил Большакову и Павлу Вавилову. Сам же, захватив Хакаты, отправился вверх по ключу, а Афанасия Муравьева послал на стан с приказанием погрузить имущество экспедиции на плот и сплавить вниз, к устью ключа. Юферов рассчитывал возобновить поиски Воробьева, когда все разведчики будут здесь.

Двигаясь вверх по ключу, мастер внимательно осматривал берега, надеясь найти какие-нибудь признаки пребывания Николая Владимировича и Нины. Как истый приискатель, он знал, что Воробьев не мог оставить ключ неисследованным и обязательно должен был пройти до его вершины. Так сделал бы он на месте Воробьева. На всякий случай он захватил с собой один из матерчатых мешочков, в которые Воробьев собирал образцы пород. Буровой мастер надеялся на нюх Хакаты, то и дело совал мешочек под нос собаке, заставляя ее искать следы. Но Хакаты виновато вилял хвостом, глядел на него и особенной активности не проявлял.

— Эх ты, а еще собака! — ворчал буровой мастер. — Какой же ты пес, коли искать не можешь. На, нюхай еще разок, — он снова доставал мешочек из кармана и совал его под нос Хакаты. Тот отскакивал, тряс головой, громко чихал. — Расчихался! На, нюхай, нюхай, говорят тебе, — ворчал Антип Титыч.

Хакаты, покосясь на него, отбежал в сторону.

— Что, не хочешь? Ах ты... — Юферов запнулся, увидев в своей руке не мешочек Воробьева, а кисет с табаком. — Ишь ты. Не хочешь, не надо. Сам понюхаю.

Он усмехнулся, поняв свою ошибку, достал со дна кисета щепотку пыли, поднес к носу, чихнул и рассмеялся.

— Вот как мы с тобой, брат, нанюхались, теперь тебя не подманишь к мешочку. Ну, что ж, будем так искать — не на нюх — на глазок.

Продолжавшиеся поиски не давали результата. Хоть бы одна сломанная ветка, остаток костра, какой-либо неприметный след — ничего похожего не было. Напрасно он отклонялся в сторону от русла ключа, давал выстрелы, на них отвечало лишь горное эхо в склонах распадка, все ближе сходящихся к ключу.

К вечеру, присматривая место для ночлега, Юферов заметил вывороченное дерево. Поваленное бурей, оно лежало вершиной к ключу, перегораживая путь. Корни дерева, сплетенные в своеобразный круг, были покрыты слоем голубоватой глины с примесью гальки и камней. Юферов отломил кусочек породы, размял его в пальцах.

— Пески, настоящие пески, — протянул он, внимательно осматривая корни. — Должен быть металл... Так и есть! — Он, ковырнув пальцем в песках, достал плоскую золотинку, напоминающую таракана. Глаза бурового мастера загорелись. Он отломил большой кусок породы, застрявшей меж корней, и, раскрошив, высыпал в котелок, решив заменить им лоток. Промывка первого же котелка дала щепотку золотого песка. Юферов со вздохом отставил котелок в сторону, подавив желание снова наполнить его породой. Такого богатого содержания металла ему еще не приходилось встречать. Ключ, без сомнения, представлял собой настоящее золотое дно. Снова осмотрев корни дерева, мастер убедился, что кроме него никто их не трогал.

Юферов снова оглядел местность. С другой стороны ключа к нему выходила буроватая скала, в которой вода пробила углубление. Пройти там они не могли. Значит, оставался один путь — мимо дерева, в непосредственной близости от него, так как в десятке метров начиналось болото, простирающееся вплоть до склонов распадка. Юферов тяжело вздохнул, поняв, что Воробьев со своей спутницей здесь не были, иначе геолог сразу же заинтересовался бы золотоносными песками и оставил бы следы. Было ясно, что искать их у вершины ключа бесполезно.

Начинало темнеть, и буровой мастер расположился на ночлег. Утром он отправился в обратный путь в надежде, что Большакову посчастливилось больше, чем ему.

В устье ключа Юферов застал шумное движение. Разведчики ставили палатки, разгружали прибывший со старого стана плот. Тушу медведя сбросили в реку. Большаков сидел на валежине, попыхивая трубкой, в тяжелом раздумье.

— Ничего не нашли, Кирилл Мефодиевич? — теряя надежду, спросил Юферов, присаживаясь рядом.

— Нет! На другой берег они совсем не ходили, туда тоже. — Большаков махнул рукой в направлении, откуда вернулся мастер. — Нигде никаких следов нет. Пришли сюда, следы есть, убили медведя, потом пропали. Плохо, однако.

— Чертовщина, Кирилл Мефодиевич! Куда они могли деться, если не ходили? Может быть, утонули оба?

— Река выбросила бы их ниже порога. Я был, смотрел, медведь уже валяется. Нет, зачем тонуть, живые.

— Живые, так где же?

Большаков не ответил, выбил трубку и снова стал набивать ее табаком. Юферов оставил старика в покое. Хотя буровой мастер хорошо знал, насколько безошибочно находит старый проводник самые неприметные следы, все же его доводы показались ему вздорными. Чего доброго, не найдя следов, он, по старости, свалит все на духов гор.

Утром Юферов, оставив на стане Павла Вавилова, разослал всех разведчиков в разных направлениях. Только у вершины ключа он не велел искать, уверенный в безошибочности своих исследований. Павел Вавилов, рвавшийся больше других на поиски, взбунтовался было, но мастер тотчас же его успокоил, приказав получше собираться в дорогу, брать продуктов на несколько дней и ружье.

— Сами мы оказались бессильны что-либо сделать, дождь смыл все следы, а тайга большая, черт знает где они сейчас плутают, — сказал Юферов на общем совете. — Надо весточку на прииск подать, самолет вызвать, оглядеть сверху тайгу. Так я думаю. Радио у нас нет, значит, надо кому-то отправляться на прииск. Павел у нас лучший ходок и к тайге привычный, ему и идти. Собирайся, Павел, бери продуктов в меру, чтобы не загружаться, и в поход. Да не забывай, что от тебя судьба товарищей зависит. Иди быстро, отдыхай меньше, не щади себя. Доберешься до прииска, там отдохнешь вволю. Вспомни Мересьева, как он с перебитыми ногами полз, а у тебя ноги целые, крепкие.

— Хакаты с собой возьми, однако, — кивнул Большаков на собаку. — Собьешься с пути, иди за ним, выведет к людям.

Павел немедленно собрался в путь. Кирилл Мефодиевич пошел его проводить. В километре за станом он присел на поваленное дерево, знаком пригласив Павла сесть рядом.

— Старая дорога не годится, слишком далеко. Слушай, запоминай, я расскажу другой путь, однако. — Кирилл Мефодиевич раскурил трубку, прикрыл глаза рукой и с минуту сидел молча, вспоминая когда-то давно пройденные тропы. — Река пробила сквозь горы самый короткий путь к морю, — начал проводник. — Только идти берегом реки тяжело. Отвесные скалы стоят, по ним только горные бараны ходят. Далеко в сторону от реки тоже уходить плохо. Пойдешь верхом... сопками, чтобы реку все время видно было. Два дня будешь видеть реку, потом сопки станут меньше... Запомнил?

— Запомнил, Кирилл Мефодиевич.

— Еще день пройдешь берегом, уже встретить другую маленькую реку, в Накимчан впадает, однако. Здесь заночуешь. Перейдешь вброд, полдня будешь вдоль речки идти, увидишь низкую сопку с голой вершиной. как облупленная стоит, внизу — лес, на вершине — тундра. Здесь поворот, Однако, влево... на юг... Запомнил?

Кирилл Мефодиевич рассказал Павлу весь путь до села Свободного на берегу моря, от которого к прииску ведет проторенная дорога. По его словам выходило, что если идти так, как в молодости ходил он сам, то через неделю Павел будет у прииска.

— Я за пять дней приду, — упрямо сдвинул брови Павел.

— Зачем хвалиться, однако, — укоризненно покачал головой Большаков. — Лет двадцать назад я был, пожалуй, сильнее тебя. Командир сказал, лети, Большаков, птицей, ты должен обойти белогвардейцев, которым удалось удрать от нас. Предупреди партизан в Свободном, чтобы встретили нежданных гостей. Деваться им больше некуда, выйдут они обязательно к селу. Я шел ночью и днем, пришел за семь дней. Через два дня белогвардейский отряд вышел из тайги. Встретили крепко, однако. Шагай! — Большаков поднялся, крепко стиснул руку Паяла.

Позвав Хакаты, Павел быстро скрылся в тайге. Большаков долго стоял, опираясь на ружье, и смотрел вслед Павлу. Старый проводник мало верил в успех Павла. Большаков не сомневался, что Павел доберется до прииска, но на помощь авиаразведки он не надеялся. Ведь оказалась же неудачной попытка разыскать Марченко в Кандыбу с помощью самолета. Такая же неудача может постигнуть и поиски Воробьева и Нины. Пройдет много дней, прежде чем появится самолет, и за это время мало ли что может случиться с заблудившимися. Возвратясь на стан, он с новой энергией принялся за поиски.

***

...Шли дни. Упорные поиски продолжались, но по-прежнему никаких следов обнаружить не удавалось. Одного из разведчиков Юферов послал к месту старого стана на тот случай, если Воробьев и Нина выйдут туда. Большаков сильно сдал, угрюмо пыхтел трубкой, отмалчивался, когда Юферов пытался узнать его мнение.

К вечеру десятого дня он поднялся на вершину увала и несколько часов молчаливо озирал местность. Загадка исчезновения Николая Владимировича и Нины начинала казаться старому проводнику неразрешимой. Он не верил в горных и таежных духов. Однако полное отсутствие каких-либо следов выводило проводника из душевного равновесия.

Большаков успел крепко привязаться к Николаю Владимировичу и Нине, особенно к последней, называл ее дочкой и теперь тяжело переживал свое бессилие. И все же надежда еще теплилась в душе проводника. Он неотступно думал, пытаясь путем размышлений проникнуть в тайну исчезновения Воробьева и радистки. Перед мысленным взором его проходило далекое прошлое, когда он водил здесь отряд партизан, преследовавших белую банду есаула Бочкарева.

Здесь, в устье ключа, партизаны прижали часть банды к берегу реки. Вниз по реке путь белым был отрезан скалой. Вершины сопок по обоим берегам ключа заняли партизаны. Большаков вместе с командиром отряда, матросом Амурской флотилии Петровым, лежали на этом самом увале, где он сидел сейчас. В то время от Гижиги до Шантарских островов на всем побережье не было более меткого стрелка, чем он. Каждая пуля, посланная из его винтовки, была смертельной. За меткость в стрельбе Петров подарил ему перед строем отряда свои часы, выцарапав на крышке слова благодарности. Прижатые к земле меткими выстрелами Большакова и хоть не таким губительным, но частым огнем остальных партизан, белые скоро выбросили флаг. Лишь один из бандитов, офицер, засев в пещере, отстреливался короткими очередями из ручного пулемета. Командир сплыл по ключу, скрываясь за его берегами, по-пластунски выполз к пещере, метнул гранату, навеки успокоив белого офицера.

Да, это случилось здесь, и хотя много прошло времени, а местность почти не изменилась. Упали старые деревья, на их месте выросли новые; вдоль ключа густо разросся кустарник, но сопка та же. Она обрывистой скалой, подобно голове дракона, выходит в реку и мрачно смотрит одним глазом — темным отверстием пещеры. Вон она там была, за кустами, эта пещера, хотя нет, выше кустарника. Отсюда с увала ее хорошо видно. Но где же она? Пещера исчезла.

***

Глухой тайгой шли два человека и собака. Первый был далеко впереди. Страх преследовал его по пятам, заставлял спешить к морю. Это был Марченко. Он знал о существовании на побережье рыбных промыслов, сюда каждое лето приезжали тысячи рабочих-сезонников. В такой пестрой массе нетрудно будет затеряться, а осенью уехать совсем.

Зорко оглядываясь, опасаясь случайных встреч с оленеводами, следы пребывания которых он обнаружил в одном из распадков, он упрямо пробивался к морю. Не зная пути, он шел, не теряя из виду реки, отклоняясь от нее лишь для того, чтобы обойти непроходимые пади. В его вещевом мешке лежали документы на имя Ивана Хрипунова — рабочего прииска «Огонек», расположенного в Якутии, далеко за хребтом Джангур. Свои документы Марченко сжег.

Истрепав окончательно одежду, в сапогах с отвалившимися подошвами, теряя последние силы, Марченко вышел в низовья реки на хорошо проторенную оленью тропу. Здесь уже чувствовалась близости моря, труднопроходимые места остались позади. Марченко воспрянул духом, подумав, что теперь-то он в безопасности, даже если вздумают преследовать. Отсюда до побережья осталось каких-нибудь полсотни километров. Чтобы окончательно запутать следы, он решил переправиться через реку, выйти к морю и уходить в другую сторону от знакомых мест. До ближайшего крупного рыбного промысла было километров полтораста. Но теперь его уже не пугало столь большое расстояние. Наоборот, чем дальше, тем лучше, а с голоду он не умрет: прокормит ружье.

Разыскав брод, старатель прошел еще километров десять вниз по реке, но мелких перекатов не было. Осталось одно — сделать плот и переправиться на нем, а там ищи ветра в поле.

Облюбовав укрытое местечко у самой воды, старатель сделал привал. Здесь можно было отдохнуть, привести в порядок одежду и связать маленький плот. Марченко поспешил бы переправиться за реку, если бы знал, что по его следам упорно идет другой человек.

Павел Вавилов не задавался целью преследовать старателя, тем более, что не знал, по чьим следам ведет его Хакаты, и склонен был думать, что следы оставлены кем-нибудь из оленеводов. Он вспомнил слова старшего оленевода Урангина, провожавшего караван до бригады Ультеная. Еще тогда Урангин собирался на реку Накимчан на поиски новых угодий для оленьего стада. Теперь, наверное, Урангин или кто-то другой возвращался из похода, спешил к морю, чтобы там по более хорошей дороге направиться в совхоз. Если оленевод, хорошо знавший тайгу, не пошел напрямик через сопки, а выбрал более длинный путь, то ему и подавно надо придерживаться этого направления. Путь хоть и длинней, но зато по нему, пожалуй скорее доберешься до прииска.

Была и другая причина, заставившая молодого таежника изменить маршрут, подсказанный Большаковым. Павлу казалось, что он хорошо запомнил весь путь и без труда сможет найти дорогу до самого прииска. Однако вскоре он убедился, что помнит лишь первую часть пути до речушки, впадающей в Накимчан. Поэтому он обрадовался, когда Хакаты нашел след идущего к морю человека. По некоторым признакам Павел заметил, что человек спешит, редко останавливается, почти не разжигает костра. Павел тоже сократил остановки и постепенно настигал идущего впереди человека. Неугомонный Хакаты забегал вперед, рыскал по сторонам, выискивая дичь. Его лай часто доносился издалека. В нем слышался призыв, Хакаты как бы говорил спутнику: иди скорее, посмотри, каких глупых дикуш я разыскал.

Но молодой таежник шел дальше, не отвлекаясь в стороны. Он охотился лишь тогда, когда дичь попадалась на его пути. Верный пес догонял Павла, появляясь всегда внезапно, словно тень, некоторое время бежал рядом, жарко дыша и обиженно поглядывая на Павла.

— Ладно, ладно, дружище, — говорил Павел, — поохотимся в другое время.

Проходило с полчаса, и Хакаты снова исчезал в тайге. Иногда в его лае слышались свирепые нотки. Павел на всякий случай приготавливал ружье. Он знал, что собака лает на какого-нибудь хищника: росомаху, рысь или даже медведя, но не искал с ними встречи, думал лишь об одном — как можно быстрее добраться до прииска. Он терпеливо преодолевал крутые склоны сопок, глубокие распадки, пробираясь сквозь заросли кустарников и завалы бурелома, пользуясь каждой звериной тропой, чтобы облегчить себе путь.

Если бы ему сказали, что его собственная жизнь зависит от быстроты, он не смог бы идти быстрее. Короткие передышки, которые он делал после длинных переходов, трудно было назвать отдыхом. Переспав где-нибудь в тени, на мягком мху, чутким охотничьим сном вполуха, шел дальше. Все же с каждым днем все труднее было подниматься после отдыха. Сказывалась безмерная усталость. Иногда он с усилием подавлял желание свалиться где попало и спать, спать.

Больше всего он боялся, что на очередном привале заснет как убитый и потеряет много времени. Чтобы этого не случилось, он привязывал Хакаты за поводок к своему поясу. Верный пес ложился рядом, чутко поводя ушами. ловил лесные шорохи. Спокойно пролежав часа два, Хакаты начинал тревожиться, не нуждаясь в таком длительном отдыхе, как Павел, дергал поводок, тыкал холодным носом в лицо хозяина и будил его.

В полдень пятого дня Павел вышел на оленью тропу в низовьях реки. Здесь начинались знакомые места. Молодой таежник, забыв усталость, бодро зашагал по тропе в сторону села Свободного, до которого было вдвое ближе, чем до прииска. Павел решил идти в рыбацкое село, где можно взять лошадь.

Впереди блеснула река. Тропа после очередного отклонения снова вышла к берегу. Лес расступился, образовав обширную поляну, сплошь заросшую кустами голубицы. Из-под ног серым комком метнулся молодой заяц. Хакаты, взвизгнув, стремительно бросился за ним. Павел, позавидовав его неутомимости, на ходу сорвал несколько спелых ягод. Однако кисло-сладкие ягоды не утолили жажды, а река была так заманчиво близко, что он направился к ней. В этом месте берег вдавался в реку узким мыском, поросшим теми же низенькими кустиками голубицы. Павел сбросил с плеча карабин. Здесь могли встретиться глухари или рябчики, которые любили полакомиться этой ягодой. Могла забежать кабарга на водопой, тогда ей путь в тайгу отрезан.

Почти у самой воды колыхнулся кустарник, мелькнуло что-то темное. Павел, вскинув карабин, замер, напряжению всматриваясь, затем шагнул вперед, готовый в любой момент поймать зверя на мушку.

Неожиданно громыхнул выстрел. Павел, вскрикнув, рухнул на землю.

***

Председатель рыболовецкого колхоза Филипп Васильевич Дашута возвращался из поселка на берегу моря в село Свободное. Вместе с ним ехали капитан сейнера «Смелый» Лисицкий и механик Костин. Дорога, устланная яркими осенними листьями, вилась вдоль берега речки и была хорошо накатана.

Дашута пустил коня крупной рысью. Езда «с ветерком» была слабостью председателя. Особенно он любил промчаться зимой на собаках так, чтобы сзади курилось снежное облачко. В районе каждый мальчишка знал упряжку Филиппа Васильевича, в которой собаки отличались редким дымчатым цветом, силой и быстротой. Все они вели происхождение от Хакаты, когда-то спасшего Дашуте жизнь. Одну из молодых собак Филипп Васильевич подарил Юферову. Как и предок, эта собака имела над глазами светлые пятна, за что и получила старую кличку.

Со дня выхода экспедиции Воробьева в тайгу Дашута мало слышал о разведчиках. Говорили о том, что связь с ними прервалась, но он не придал этому большого значения. Возвращение экспедиции ожидалось не раньше зимы или даже весны, поэтому Дашута был удивлен, увидев Хакаты, выбежавшего с едва приметной тропы на дорогу. Собака с радостным визжанием запрыгала у телеги, норовя лизнуть ему руку. Филипп Васильевич придержал коня, ожидая, что вслед за собакой покажутся люди.

— Ну, ну, тише, тише, — говорил он, пряча руки от обрадованного пса. — Придержи-ка, капитан, коня, видишь, старого друга встретил. — Он передал вожжи Лисицкому и ласково потрепал собаку по спине. — О, какой ты худой! Интересно, чем тебя кормили, еловыми шишками, что ли? — Собака, успокоившись, легла у ног Дашуты и, уткнув нос в траву, защелкала зубами, выбирая какие-то съедобные травинки. — Понятно! — рассмеялся Дашута. — Без слов, а ясно... питался, друг Хакаты, зеленой травкой! Не жирны харчи в экспедиции! Где же твой хозяин? Хозяин где, Юферов, Антип Титыч?

Услышав знакомое имя, Хакаты вскочил, насторожил уши и, глядя в сторону тропы, с которой вышел, нетерпеливо завизжал, затем отбежал несколько шагов, взглянул на Дашуту и залаял, как бы приглашая его идти за собой. Дашута нахмурился.

— Товарищ Костин, возьми вожжи у Лисицкого, привяжи коня к дереву и подожди здесь часок. Мы с капитаном сходим в тайгу неподалеку. Боюсь, не случилось ли чего с Юферовым. Похоже, он шел с собакой, да застрял где-то вблизи.

— Не думаешь ли ты, Филипп Васильевич, что собака тебя понимает? — недоверчиво глядя на Хакаты, сказал Костин.

— Понимает ли меня Хакаты, не знаю, зато я его прекрасно понимаю. Километров пяток надо пройти по тропе. Если никого не найдем, Лисицкий вернется к вам, а я пройду дальше. Тогда вы уезжайте в село да шлите вслед за мной людей верхами, может быть, помощь понадобится. Пошли, шкипер!

Дашута перешел с дороги на тропу. Хакаты, поняв его намерение, бросился вперед и тотчас исчез в зарослях.

— Видишь, обратился Дашута к Костину. — Побежал хозяина успокоить, а ты сомневался, понимает ли он. Конечно, собака не машина, в ней трудней разобраться... — кольнул он Костина, скрываясь в чаще.

— Да... — протянул механик, — нашему председателю недаром прозвище дали — собачий бог. Он со своими лохматыми друзьями запросто разговаривает. Я думаю все же, что Филипп Васильевич ошибается. Собака просто убежала от нового хозяина к старому.

— Увидим, — отозвался Лисицкий, уходя следом за Дашутой.

Скоро он вернулся, шумно раздвинув кусты.

— Из экспедиции, Павел Вавилов, — почему-то шепотом произнес Лисицкий. — Не дошел каких-нибудь сотню метров и свалился... без сознания. Видно, блуждал в тайге, оголодал, а то заболел, Филипп Васильевич несет его.

На дорогу вышел Дашута. Он легко нес Вавилова. Руки парня безжизненно висели, лицо было бледное, черты его заострились. Дашута осторожно положил Вавилова на мягкий слой осенних листьев у дороги.

— Воды! — коротко бросил он. — Ранен он. Погиб бы, если бы не собака. Она его к дороге вывела. Уф! — Он смахнул рукавом пот. — Умен парень. Привязал Хакаты к себе за поводок и полз за ним. Когда он свалился без сознания, Хакаты перегрыз поводок и прибежал к нам, Я сразу смекаю: обрывок поводка еще мокрый, значит, дело неладно... перегрызен поводок.

Только после слов Дашуты Лисицкий и Костин увидели, что Вавилов и в самом деле ранен, или чем-то повредил левую ногу выше колена. Сквозь разорванную штанину виднелась повязка, сделанная из нижней рубахи. Запекшаяся кровь темнела коричневым пятном, голенище сапога было разрезано до самой щиколотки. Раненая нога, распухнув, не вмещалась в обуви. Костин живо принес воды, зачерпнув ее своей фуражкой, и решительно отстранил Филиппа Васильевича.

— Пустите-ка, для меня это дело привычное. На фронте санитаром был. Мы его быстро приведем в себя.

Осторожно обмыв лицо раненого, он влил несколько капель ему в рот. Павел открыл глаза, с минуту смотрел за окружающих и вдруг радостно улыбнулся, попросил пить. Дашута помог ему сесть. Костин принес свежей воды. Утолив жажду, Павел сознался, что не пил три дня, заменяя воду ягодами.

— Что с тобой? — спросил Лисицкий. — Чем ты повредил ногу?

— Марченко стрелял... мякоть пробита жаканом, — нахмурился Павел.

— Марченко?.. Кто такой Марченко? Расскажи-ка, друг, все по порядку.

Дашута присел. Вертевшийся рядом Хакаты от полноты чувств лизнул председателя в самые губы.

— Фу, ты, леший... совесть у тебя собачья, тоже лезет целоваться, — оттолкнул Дашута собаку. Хакаты, ничуть не обижаясь, забежал с другой стороны и ткнулся носом в лицо Павла.

— Ну хватит, хватит, видишь, живой, значит, все в порядке. Посмотрели бы вы, как он меня тащил. Словно нарту. Я ползу, а Хакаты помогает, старается. Остановлюсь, он ляжет, отдышится и снова тащит. Так вот и полз. Сначала, правда, шел понемногу, потом на четвереньках, а последний день еле карабкался. Сильно нога разболелась, Думал, пропаду в тайге.

— И пропал бы, если бы не Хакаты. — подтвердил Филипп Васильевич. — Где же этот самый Марченко?

— Там... в реке... утонул.

— Утонул! Час от часу не легче. Расскажи по-человечески, не то бросим тебя здесь и ползи дальше, как хочешь, — полушутя пригрозил Дашута.

Павел коротко рассказал о событиях в экспедиции, до того момента, когда внезапным выстрелом из засады он был ранен в ногу. Упав в кусты голубицы, Павел отполз в сторону, чтобы не попасть под другой выстрел. Кто затаился на мысе — он не знал. Нога сразу онемела, одежда взмокла от крови, но заниматься ею не было времени. Павел прополз до возвышенного места, откуда весь мысок хорошо был виден, и залег за трухлявым стволам полусгнившего дерева. Теперь враг, затаившийся на мыске, сам оказался в западне. Весь мысок был под прицелом молодого таежника. Уловив еле заметное движение в низком кустарнике, Павел выстрелил. В ответ раздался выстрел. Пуля просвистела рядом. Завязалась перестрелка, в которой все преимущества оказались на стороне Павла. Он крепко закрыл неизвестному выход с мыса. Тот, сделав еще два выстрела, не повредивших Павлу, затаился, Павел решил, что враг выжидает момента, чтобы стрелять наверняка, использовал старый прием — надел шапку на палку и потихоньку поднял ее над укрытием. Долго ждал выстрела, но его не последовало. Неизвестный, по-видимому, разгадал уловку.

Внезапно появился Хакаты. Он стремительно пронесся мимо Павла прямо к мыску.

— Назад! — крикнул Павел, ожидая, что навстречу собаке грянет выстрел. Однако Хакаты, злобно лая, бесновался на мыске, а выстрела не было. Поняв, что у противника кончились патроны, Павел, пересилив боль, встал и с карабином на изготовку пошел на помощь Хакаты.

Собака металась у берега, около старого двуствольного ружья и стреляных гильз, а метрах в двухстах ниже по реке плыл человек. Он достиг уже середины реки, когда стал тонуть. До Павла донесся его крик. Человек несколько раз погружался в воду и снова всплывал. Тяжелая, намокшая одежда тянула его ко дну. Скоро все было кончено, и быстрое течение уносило какой-то темный предмет. Рассмотрев брошенное ружье, Павел узнал в нем двустволку Марченко.

— Да... водятся у нас еще подлецы, — протянул Дашута, выслушав рассказ Павла. — Между прочим, если бы ты прошел мимо мыска, Марченко не стал бы в тебя стрелять. Он решил, что ты его преследуешь. Туда ему и дорога. Одним негодяем меньше. Ну, держись, герой, сейчас мы тебя на телегу перенесем.

Павел попытался было подняться, но могучие руки Дашуты удержали его на месте. Костин и Лисицкий осторожно подняли Павла и уложили на телегу. Дашута, отвязав жеребчика, вывел его на дорогу.

— Не пойму, как ты мог пройти от Накимчана досюда с такой ногой? — удивленно покачал головой Костин, укладывая поудобней распухшую ногу Павла.

— Я и сам не знаю, как последний день полз, слабо улыбнулся Павел. — Нога одеревенела, больно... сил совсем нет. Кажется, раз пять терял сознание. Потом очнусь, вспомню Мересьева, как он зимой с разбитыми ногами полз через линию фронта... ему еще тяжелее было. Думаю, если он мог, то и я смогу... силы вроде сразу прибавлялось. Да вот Хакаты помог, здорово он меня тянул. Так и карабкался за ним. Филипп Васильевич, надо скорее на прииск послать кого-нибудь, чтобы самолет отправили разыскивать наших.

— Лежи, лежи. Это уж наше дело. Сегодня сам поеду к Андрею Ефимовичу Постригану. Тебе волноваться больше незачем. — Дашута оглянулся на Павла. Тот крепко спал, уронив голову на колени Лисицкому.