Прочитайте онлайн Говорящий ключ | Глава перваяНа ключе Светлом

Читать книгу Говорящий ключ
2012+3068
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава первая

На ключе Светлом

Беспорядочное нагромождение горных кряжей, казалось, имело свою систему. К северу высилась громада конусообразной сопки, напоминающей шапку великана. Ее склоны были скалисты и обрывисты. Кое-где темнели каменистые осыпи, а на скалах стояли одинокие деревья. К югу веером расходились более низкие отроги, сплошь покрытые тайгой. Воробьев и Большаков стояли на вершине одной из сопок, разглядывая расстилавшуюся перед ними тайгу. Они вышли со стана два дня назад для того, чтобы лучше исследовать местность и попутно поохотиться.

— Вон у того флажного кедра сделаем засаду, — произнес проводник, показав на одно из деревьев, росших в расщелине сероватой скалы. — Обязательно горные бараны проходить тут будут.

— Как ты сказал... флажной кедр? — переспросил геолог.

— Угу... — не вынимая трубки из зубов, отозвался Большаков, — все равно будто флаг — ветви с одной стороны.

Воробьев пригляделся. В самом деле, одинокий кедр напоминал гигантский флаг, поднятый на бастионе полуразрушенной средневековой крепости. Холодные северные муссоны заставили дерево приспособиться к ним. Длинные ветви росли только с южной стороны ствола, вытягиваясь, словно полотнище изорванного ветром флага,. Было вообще мудрено представить себе, каким чудом удерживалось это одинокое дерево на вершине скалы в свирепые осенние и зимние бури.

— Нет, Кирилл Мефодиевич, — сказал Воробьев, задумчиво глядя на дерево, — нам пора в обратный путь. Охотиться будем в следующий раз.

— Зачем в следующий раз? — ответил Большаков, вглядываясь в склон серевшей невдалеке сопки. — Видишь... медведь.

Геолог с трудом разглядел светлое движущееся пятнышко между темнеющими камнями осыпи, тотчас же сбросил с плеча карабин. Оба быстро стали спускаться в распадок, чтобы подойти к зверю против ветра.

Медведь, находившийся от них почти в полукилометре, не замечал охотников. Перейдя каменистую осыпь, он сошел немного ниже к группе низкорослых березок. Здесь зверь, очевидно, нашел гнилую валежину. Он долго копался около нее, поедая личинок и червей. Тем временем охотникам удалось сократить расстояние вдвое. Они осторожно продвигались по узкому распадку, прокрадываясь от кедра к кедру, от камня к камню. Открытые места они перебегали в те моменты, когда зверь, увлекшись поисками корма, опускал голову, скрывая ее в траве.

— Теперь можно стрелять, — шепнул Большаков. — Плохо только, что он выше, чем мы, находится. Ранишь, бросится вниз, тогда берегись. Ничего, стреляй, я буду наготове, однако.

Воробьев, подумав, что и в самом деле зверь может броситься вниз по откосу, что, наверное, может оказаться опасным, поднял карабин, но не успел прицелиться. Медведь внезапно непостижимо легким для него скачком исчез в кустах кедрового стланика. С минуту слышался треск кустов, ломаемых идущим напролом зверем, а затем все стихло. Большаков разочарованно вздохнул и поднялся. Воробьев понял, что скрываться больше незачем, также встал.

— Ветер переменился, — сказал проводник, набивая трубку табаком. — Учуял, однако... теперь далеко уйдет... Он осмотрелся и добавил: — Пожалуй, здесь и заночевать можно, родничок близко, дрова есть, место подходящее.

Большаков ошибся, сказав, что зверь уйдет далеко. Медведь неожиданно дал о себе знать ночью, когда оба охотника заснули, утомленные дальним переходом. Правда, проводник спал чутко, часто просыпался, поддерживал костер. Воробьев не обладал способностью таежника спать в пол-уха, как говорил Большаков, ничего не слышал. Он проснулся от легкого толчка в бок; его будил проводник.

— Ходит, однако, — шепнул Большаков, поднимая руку вверх, к темнеющему склону сопки.

— Кто ходит, Кирилл Мефодиевич?

— Зверь ходит... Он умолк, прислушиваясь к странному гулу, зародившемуся где-то над ними. Затем вскочил, схватив карабин.

Гул быстро усиливался. Причина гула стала ясной, когда вокруг костра, барабаня о землю, стали падать камни, а невдалеке тяжело шлепнулся целый валун. Большаков мгновенно вскинул карабин. Гулко прогремели два выстрела. Эхо подхватило и умножило их.

— Хитрый, однако, — усмехаясь, молвил проводник, отставляя карабин в сторону.

— Кто хитрый, в кого вы стреляли, Кирилл Мефодиевич? — спросил геолог, подавив легкий испуг, вызванный падением камней.

— Зверь... Ночью пришел назад, смотрит — костер, люди. Дай, думает, их прогоню, взял и толкнул камень. Теперь мы его совсем испугали, убежал, больше не придет. Спи, однако.

Раньше медведей Воробьеву приходилось видеть лишь в зоопарке. Находясь в эвенкийском селе Качанде, он обратил внимание на большое количество медвежьих шкур. Почти в каждом доме шкура заменяла ковер. У многих шкур были зашиты глаза красными нитками и обрезаны уши. Воробьев тогда постеснялся расспросить об этом. Теперь же представлялся удобный случай.

— Кирилл Мефодиевич, почему охотники зашивают глаза у медвежьих шкур и обрезают уши? — спросил он.

— Боятся все же!

— Кто боится?

— Охотники боятся... эвенки. Придет мишкин дух, мстить будет. Я не боюсь, однако, —усмехнулся Большаков. — В ту зиму двух убил.

— Расскажи толком, в чем тут дело? — попросил геолог.

— У эвенков есть такая сказка-поверье, — начал проводник. — Давно, когда тайга была еще больше, а белок водилось столько, сколько сейчас кедровых шишек, жили два брата. Много обитало тогда в тайге разных зверей, олени ходили стадами, и никто их не трогал. От нерпичьих лежбищ чернели берега моря, сивучи не боялись людей, а соболя водилось больше, чем теперь белок. Вот какие времена были.

Большаков встал и уселся поудобнее.

— Братья вместе жили, охотились, зверя били в меру — сколько нужно. В юрте у них всегда кипел котел с мясом, а над костром коптились оленьи языки. Старший брат считался хорошим охотником, а младший был таким лодырем, каких свет никогда не видел, постоянно жаловался: «Почему звери спят всю зиму в берлоге, а мы мерзнем на охоте? Разве мы хуже их и не сумеем сделать себе теплое логово?» «Попытайся, может, и ты проспишь всю зиму», — посмеялся старший брат и ушел в тайгу, чтобы пополнить зимние запасы мяса.

Шла осень. Крабы выползали из воды, замерзали и становились красными. Олени стали пушистыми, а куропатки переменили серый цвет на белый: так им легче прятаться в снегу. Даже простой заяц и тот стал белым. Поглядел младший брат вокруг, видит — наступает зима и побрел по кедровнику разыскивать большое дупло, набросал в него мху, устроил себе логово. Хорошо ему показалось в дупле, лег на правый бок и заснул. Спит день, спит неделю — вылезать из тепла не хочется. Голодно станет, он правую руку сосать начинает. Пососет-пососет и снова заснет. Проспал лентяй до середины зимы, выглянул из дупла, видит — кругом снег и пурга, олени худые ходят, только одни кедровки в лесу летают, кричат. Перевернулся он на левый бок да и опять заснул. Вот какой ленивый был, однако! С половины зимы начал сосать левую руку. Спал, пока не стало жарко. Выглянул и видит — везде снег стаял, белки прыгают, стрекочут, олени уже гладкими стали, шерсть роняют. Рано еще, подумал лентяй, посплю, пока ягоды и грибы поспеют, поем да и снова спать. Только не смог заснуть больше: птицы летают, кричат, звери разные ходят, мешают. Вылез он и пошел к брату. Глянул на себя и видит: оброс за зиму шерстью, как зверь, лохматый стал. Когти на руках и ногах выросли, лицо от сосания вытянулось. Совсем медведем стал. Сильно испугался, однако, закричал: «Спасайте, люди добрые!» — только вместо человеческого голоса у него звериное рычание получилось. Совсем страшно ему стало, разум потерял. Бежит прямо в стойбище да ревет. Испугался старший брат, видит, идет страшный зверь, какого раньше в тайге не было. Позвал он людей, начали они шуметь, чтобы прогнать зверя. Хотел медведь сказать старшему брату: «Зачем ты меня прогоняешь, ведь я твой брат!», да не сумел, совсем слова забыл. Заревел он и еще больше испугал людей. Стали они в него стрелы пускать, совсем было убили. Видит младший брат, плохо его дело, жалобно заревел, закачал головой: «Эх, не узнаете меня!» — и ушел в лес. С той поры и живет в тайге. Потом, однако, узнали его люди по серьгам в ушах и порешили никогда такого зверя не трогать. Прошло много времени, забывать начали люди, стали убивать и медведя, когда надо. Только боятся все же, заговаривают немного, уши обрезают, глаза красными нитками зашивают, говорят: «Не мы тебя убили, другие убили».

— Чтобы мишкин дух другим мстил за свою смерть, — улыбнулся геолог.

— Немного верно, — помолчав, ответил Большаков, — только теперь мало кто заговаривает.... Старики разве.

Ночь подходила к концу, наступало туманное утро. Воробьев подбросил в костер дров, поставил котелок чаю. Спать больше не хотелось.

Обильная роса покрыла траву и деревья. По низине распадка клубился белесоватый туман, из которого, словно островки, выглядывали вершины кустов. Редкие деревья, казалось, стояли в молочно-белой реке. Неожиданно откуда-то из этой туманной реки вырвалась стайка уток. Со свистом разрезая воздух, утки налетели на людей и, увидев их, шарахнулись в сторону. Воробьев, вооруженный дробовым ружьем, послал им вслед выстрел. Он не надеялся на удачу, но дробь настигла цель, и одна из птиц, кувыркаясь, упала на землю. Воробьев встал, подобрав крупного селезня, принес его к костру.

Большаков принялся ощипывать птицу.

— Кирилл Мефодиевич, давайте лучше пойдем, а варить будем в обед... у какого-нибудь ключа остановимся.

— Зачем напрасно мокнуть, — возразил проводник, показав на вымокшие до колен ноги геолога. — За уткой сходил и вымок. Роса большая, плохо идти, вниз сойдем — там трава до пояса. Давай лучше сварим. Ветер поднимается, сгонит росу, тогда пойдем.

— Ветра может и не быть, а солнца и ждать нечего.

— Будет ветер, однако, — пыхнул трубкой Большаков, ощупал зоб селезня и, шутливо прищурив глаза, добавил: — Утка тоже, наверное, геолог, камней полный зоб набрала.

— Каких камней?

— Не знаю... Для пищеварения гальку глотает. Такая уж птица глупая.

— Геолог, говоришь? — рассмеялся Воробьев. — Ну, невысоко ты ценишь нас, геологов, Кирилл Мефодиевич. Значит, глуп геолог, как селезень? Ну ладно, что с тобой сделаешь.

Кирилл Мефодиевич острым ножом вскрыл зоб селезня, извлек его содержимое, вытряхнув на край вещевого мешка. Воробьев разворошил палочкой смесь непереваренной пищи с мелкой галькой. Лицо его вдруг стало серьезным. Выбрав один из камешков, он вытер его о мешок.

— Кирилл Мефодиевич, этот селезень в самом деле геолог, он нашел то, что мы с тобой ищем.

— Э... Николай Владимирович, опять шутишь, однако, — недоверчиво отозвался проводник. — Чего нашел?

— Золото... смотри.

На открытой ладони Воробьева лежал беленький камешек, к боку которого припаялась золотника. Кирилл Мефодиевич удивленно развел руками.

— Смотри-ка, совсем старатель! Там, наверное, еще есть, — он подвинулся ближе к вещевому мешку, с любопытством разглядывая содержимое зоба птицы. — Где она его нашла, золото-то? Удивительное дело, однако.

— Ничего удивительного. Селезень наглотался гальки где-нибудь на берегу золотоносного ключа. Видишь, вот еще. Ого! — Воробьев выбрал два кусочка кварца с вкрапленными в них золотниками и один крупный знак весом миллиграммов в двести. Остальные он забросил в траву. Несколько минут он внимательно рассматривал необычную находку, разговаривая вполголоса не то сам с собой, не то с Большаковым.

— Где же я видел такое золото? Постой, постой. Ах ты, селезень! Где же ты наглотался, на каком ключе, близко или далеко?

— Близко, — убежденно произнес проводник. — Я так думаю, камешки пролежали у него в зобу дня два.

— А может, месяц?

— Нет, дня два.

— Почему ты так уверен, Кирилл Мефодиевич?

— Совсем чистые камни, слизи мало.

— Хорошо, пусть будет два-три дня, но ведь за это время птица могла улететь за сотни километров.

— Зачем ей лететь так далеко? Через море летела, устала, однако. Здесь хорошо, речки, озера, корма много. Утки или совсем остаются здесь, или отдыхают некоторое время, кормятся и постепенно перелетают дальше, туда, — он махнул рукой в северном направлении.

— Все равно нам не легче. Узнать, где он наглотался гальки, невозможно. Допустим, селезень местный. Из этого мы можем сделать лишь один вывод — где-то здесь, или ближе к побережью моря, есть сказочно богатые россыпи... Постой, постой, Кирилл Мефодиевич, мне это золото очень знакомо.

Геолог порылся в полевой сумке и достал миниатюрный мешочек, который ему оставил Андрей Ефимович Постриган. В мешочке было несколько золотинок, взятых из бутылки, найденной старателями. Вытряхнув их на ладонь, Воробьев сравнил золотники с найденными в зобу птицы. Сомнения не оставалось. И те и другие были из одного месторождения.

— Кирилл Мефодиевич, этот селезень побывал на берегу Говорящего ключа! — возбужденно воскликнул он. — Золото одинаковое.

— Выходит, глупая птица нашла Говорящий ключ раньше нас.

— Умных геологов... ты хотел сказать? Точно, точно, но у него были крылья, а у нас нет. Да... интересно. Теперь ясно, что он где-то здесь, этот ключ... близко, и нам очень стоит его поискать. Честное слово, Кирилл Мефодиевич, жаль варить такую умную птицу, но раз ты уже выпотрошил селезня, то опускай его в котелок. Эх, хлеб у нас весь, а то бы завтрак был на славу.

— Лепешек испечем, однако.

— Лепешек? — удивился геолог. — А где мука?

— Здесь! — Большаков, развязав свой вещевой мешок, достал маленький кулек муки.

— Запаслив же ты, Кирилл Мефодиевич! — обрадовался Воробьев.

— В тайгу идешь на день, бери на неделю.

Большаков подвинул к себе деревянный лоток, захваченный Воробьевым для того, чтобы брать пробу, насыпал в него муки, круто замесил тесто, добавив в него щепотку соды. Геолог следил за его действиями, не понимая, каким путем он собирается печь лепешки. Между тем, проводник раскатал несколько лепешек, отставил лоток в сторону, вынул свой длинный самодельный нож и принялся строгать палочки. Несколько палочек, очищенных от коры, он воткнул в землю рядом с костром.

— Теперь готово, — усмехнулся Большаков, искоса поглядывая на геолога. — Вешайте их, Николай Владимирович, на палочки... разом испекутся.

— Э, нет, Кирилл Мефодиевич, — рассмеялся Воробьев. — Здесь еще какой-то секрет есть...

— Есть! — охотно согласился проводник. — Только зачем секрет, просто совсем.

Довольный тем, что Николай Владимирович сам не догадался, Большаков стал свертывать лепешки в трубочки и надевать их на палочки, как чехлы. Перед этим он сжимал верхний конец каждой трубки, чтобы она висела и не сползала вниз. Когда лепешка испекалась с одной стороны. Большаков повертывал ее, не снимая с палочек. После полного поворота вокруг палочек, трубки из теста оказались хорошо пропеченными.

Тем временем поднялся ветерок, предсказанный Большаковым. Сквозь тучи проглянуло солнце. День сразу повеселел. Последние клочки тумана рассеялись.

Обратный путь занял у разведчиков в два раза меньше времени. К вечеру Воробьев и Большаков были уже вблизи лагеря. Оба порядочно устали, исцарапались в густых зарослях кустарника, через которые им пришлось пробираться. Николай Владимирович шел за Большаковым, перестав приглядываться к местности. Утомление притупило его внимание, сейчас он видел перед собой лишь спину проводника, идущего все так же легко, как и утром. Геолог невольно завидовал старому таежнику; его выносливости, казалось, нет предела. В сгущающихся сумерках Большаков почти бесшумно шагал по еле приметной звериной тропке, протоптанной вдоль берега ключа. Внезапно Большаков остановился, подняв руку. Воробьев замер, удобнее перехватив ружье. Жест проводника означал, что он что-то заметил. Проводник тихо отступил шага на два в кусты, из которых только что вышел на поляну. Дальше темнела группа деревьев, а под ними протекал ключ. Большаков напряженно вглядывался вперед.

— Что там, Кирилл Мефодиевич? — шепнул геолог, касаясь его плеча.

— Глядите выше... на ясене... там, справа.

Сумрак сгустился. Теперь Воробьев видел лишь деревья, вырисовывающиеся на фоне неба. Какое из них ясень, ему было абсолютно непонятно. Все же, приглядевшись, он заметил на раскидистом дереве что-то темное. Это темное пятно вдруг шевельнулось.

— Медвежонок!

— Нет! — Большаков оглянулся. — Стрелять не надо, однако... дальше, на другом дереве тоже сидит...

Воробьев, удивляясь зоркости проводника, с трудом отыскал на соседнем дереве второе темное пятно, которое тоже пошевельнулось и выдало себя. Ветви деревьев плохо скрывали затаившихся над самой тропой неведомых зверей.

— Рыси, — Предположил Воробьев. — Здесь, наверно, кабарга на водопой ходит. Они ее караулят.

Большаков отрицательно качнул головой и шепотом объяснил, что рыси охотятся в одиночку. Геолог заспорил, доказывая, что в этих местах, кроме медведя и рыси, нет крупных зверей, которые лазили бы по деревьям.

— Зверь давно бы нас учуял, — спокойно ответил проводник. — Ветерок от нас к деревьям тянет.

— Значит, крупные птицы... орлы, наверно!

— Совсем плохо видишь, начальник, — шепнул проводник. — Сейчас узнаешь, какой такой зверь засаду сделал. Он передал Воробьеву свое ружье, снял вещевой мешок и вынул из него моток прочной бечевы. Еще раз предупредив геолога, чтобы тот не вздумал стрелять, проводник неслышно скользнул в сторону ключа. Воробьев уловил слабый шум осыпавшейся гальки, после чего настала полная тишина. По шуму гальки геолог догадался, что Большаков спустился к руслу ключа и сейчас, наверно, крадется к деревьям под прикрытием довольно крутого берегового откоса. Быстро наступившая темнота скрыла от взора геолога зверей, затаившихся на деревьях. Потеряв их из виду, геолог теперь не смог бы даже определить, на каких же именно деревьях он видел темные пятна.

— Готово, начальник! — внезапно раздался сзади громкий шепот Большакова. Геолог вздрогнул; увлеченный разглядыванием деревьев, он не слышал шагов таежника.

— Что готово?

— Куст видишь... ближе к нам?

— Вижу... у самого обрыва.

— Я берегом к нему подошел, бечеву привязал, сейчас немного дергать будем, узнаешь, какой-такой зверь сидит. Давай реветь, однако.

— Реветь?

— Пускай думают — медведь идет.

Большаков, искусно подражая зверю, испустил глухой утробный рев, далеко прозвучавший в тишине ночи. Подождав немного, он рявкнул еще раз, после чего присел на свой вещевой мешок, жестом пригласив Воробьева опуститься так же на землю. Геолог присел, все еще не понимая, к чему все эти проделки старого таежника.

— Тяните, — Большаков, сунул ему в руку конец бечевы. — Пускай куст качается, шумит, будто зверь там ходит.

Геолог, положив оба ружья рядом, потянул бечеву. Высокий куст, росший на краю берегового обрыва, вблизи от деревьев, где затаились неведомые существа, зашевелился, словно и в самом деле тревожимый каким-то зверем. Геолог стал дергать за бечеву, то натягивая, то отпуская ее. Куст закачался, зашумел ветвями. Вдруг с дерева, стоящего ближе других, сверкнула яркая вспышка огня, громыхнул выстрел. Воробьев невольно привстал от неожиданности, но в эту секунду блеснула молния выстрела с другого дерева.

— Видишь, какие звери сидят? — тихо произнес Большаков.

— Их надо окликнуть! — Воробьев хотел встать. — Наши ведь!

— Подожди! — и проводник положил руку на его плечо. — Слушай, сейчас разговаривать будут... думают, убили, однако.

Несколько минут люди на деревьях не подавали признаков жизни. Они. наверное, следили за кустом — не зашевелится ли он снова. Потом настороженную тишину прорезал звонкий голос Виктора:

— Санька, ты куда стрелял?

— В куст... он двигался. А ты?

— И я! А ты видел медведя?

— Нет... а ты?

— И я...

— И я, — передразнил Виктор. — Чего же ты палил, коли не видел?

— А ты чего... ты первый стрелял.

— Я же говорю — куст шевелился... Зверь лазил. Там он, наверное, лежит убитый... Я в самую середку целился.

— А я, думаешь, в краешек что ли? Тоже в середину. Еще вопрос, чья пуля в медведя попала.

— Я первый стрелял.

— Значит, промазал, потому что он опять по кустам лазил.

— Сам ты промазал. Слезай лучше, посмотрим.

— А если он живой? Давай еще разок ударим для верности, а?

— Давай! — согласился Саня.

Снова громыхнули два выстрела, направленные в неподвижный теперь куст.

Большаков поднялся, шагнул на поляну.

— Эй, чертенята полосатые! — крикнул он. — Кончили стрельбу, слезайте, однако!

Мальчики замерли, озадаченные человеческим голосом. Большаков и Воробьев вышли на середину поляны. Проводник направился к кусту, сматывая бечеву в клубок.

— Слазьте, слазьте! — крикнул он еще раз. — Медведя не убили, а уж шкуру делят... охотники!

— Дедушка Кирилл? — удивленно воскликнул Саня, узнав голос Большакова. Затрещали ветви деревьев. Мальчики спрыгнули на землю и очутились лицом к лицу с Воробьевым. В темноте не видно было выражения их лиц, но оба застыли, как по команде смирно. Николай Владимирович решил приструнить ребят за самовольную охотничью вылазку, да еще на такого серьезного зверя, как медведь.

— Выходит, это вы нас подстерегали, — строго сказал он. — Если бы Кирилл Мефодиевич не заметил вас на деревьях и мы вышли бы на поляну, то, пожалуй, нам несдобровать.

— С перепугу подстрелить могли! — добавил Большаков. — Подумали — медведь идет. Только зверь совсем не такой глупый. Зачем он сюда полезет, когда вас за полкилометра видно, слышно?

Саня стал было доказывать, что медведь все же был, иначе кто же лазил в кустах. Большаков, усмехаясь, показал ребятам моток бечевы и объяснил, почему куст шевелился. Саня смущенно замолк. «Теперь засмеют нас, — подумал он, — начнут расспрашивать, как мы пустой куст обстреливали». Приуныл и Виктор. Большаков раскурил свою короткую трубку, зашагал вперед. До стана оставалось километра полтора. Ребята уныло плелись за взрослыми, слушая, как они, посмеиваясь, вспоминали происшествие. Виктор шепотом укорял Саню за первый выстрел по кусту. Саня представил себе усатое лицо Юферова, серьезно обсуждающего с Павлом Вавиловым новый метод охоты, и совсем повесил нос. Вдали уже раздался лай Хакаты, учуявшего приближение людей. Саня набрался смелости, догнал Воробьева и тронул его за локоть.

— Товарищ начальник... Николай Владимирович! — умоляюще произнес он.

— Что, дружок? — обернулся геолог.

— Там следы были... медвежиные... честное слово, были... много следов, — заспешил мальчик. — Мы не знали, что вы по этой тропе ночью пойдете. Не говорите другим...

— Они еще засаду устроят, — буркнул Большаков, слышавший просьбу мальчиков, — обязательно кого-нибудь подстрелят вместо медведя.

— А может быть, мы с ними договоримся, Кирилл Мефодиевич? — возразил Воробьев. — Мы будем свято хранить тайну, а Виктор и Саня дадут нерушимое слово на медведя больше не ходить. Как думаешь, Кирилл Мефодиевич? Можно им поверить? Сдержат они слово?

— Обещаем! — в один голос воскликнули обрадованные охотники.

— Пожалуй, придется поверить им, — согласился Большаков. — Ребята надежные, однако.

Сквозь заросли блеснул огонь костра. Под ноги Большакову с радостным визгом бросился Хакаты. Мальчики, обогнав взрослых, первыми вошли в лагерь.