Прочитайте онлайн Горячее сердце | Часть 63

Читать книгу Горячее сердце
2716+4252
  • Автор:
  • Язык: ru

63

До прихода Матусевича Саша Ковалев решил побыть на воздухе. Попрощался с Владимиром Панкратьевичем.

— Обожду Матусевича на улице. Подымлю.

— Какие планы на завтра? — спросил Шиленко.

— Буду подбивать бабки. Вечером загляну, попользуюсь последний разок вашим телефоном.

— Домой потянуло?

— Еще бы. Да и… Двадцать пять свидетелей. Девятнадцать здесь, шесть в других городах. Уже допрошены тамошними товарищами по просьбе моего шефа.

— Про ужин не забудь. Обязательно приходи, буду ждать.

Областное УКГБ занимало чудом уцелевший губернаторский особняк — памятник архитектуры XVIII века. Напротив входа — устремленный ввысь обелиск из красного полированного мрамора, воздвигнутый в честь героев Отечественной войны 1812 года. Такой же, как сто лет назад. Лишь несколько выбоин от снарядных осколков напоминали о новом нашествии захватчиков на Россию…

В числе тех тридцати двух деревьев, которые уцелели в Витебске ко дню его освобождения, входили и семь вековых лип, окружавших обелиск. А рядом, крепко вцепившись в почву, подрастали и недавно посаженные молодые деревца. Уже сейчас угадывалось, что на крутом берегу Западной Двины будет густой тенистый парк.

Покуривая, Ковалев медленно дошел до береговой кручи. Левобережье — как на ладони, а на нем — страшные раны войны вперемежку с новостройками.

С болью смотрел Саша; задумался и не заметил, как подошел Семен Трифонович Матусевич. Взгляд подпольщика посуровел, губы плотно сжались. Он, конечно, видел на левобережье то, что не видел, потому что не знал, как тут было до войны, уральский парень Александр Ковалев, и заново переживал события не такой уж далекой поры оккупации фашистами его родной Белоруссии.

Матусевич предложил пойти к Пудетской пешком. Обойдя губернаторский дворец, остановился, показал на мрачное с виду здание.

— Станкостроительный техникум, политехникум до войны. При немцах размещалась служба безопасности войск СС. Отсюда выводили наших на эту кручу, спихивали вниз и заставляли обратно карабкаться. Кто одолевал, знов спихивали. Играли, пакуль человек не загублял силы. Тады пристреливали. Адсель на висельню водили — к музею. Были в музее?

— Да, работал с фондами.

— Не только тут гибли люди. Расстреливали и вешали у Смоленского рынка, в карьере кирпичного завода, подле казармы пятого железнодорожного полка… Весь Витебск в крови. Згубили немцы кажнаго трецьего витебчанина…

— Пудетская далеко живет?

— Недалека. Вон за гэтим узгоркам.

— Может, не пойдем?

Матусевич покосился на Ковалева, догадался, почему такое предложение.

— Тревожитесь, что мое настроение — дряньненько?

— Если честно — да.

— Ничого, я умею сдерживаться, Александр Григорьевич.

Приблизились к небольшому аккуратному домику, спрягавшемуся в густой зелени. Во дворе, заросшем вишенником, кто-то напевал приятным грудным голосом:

Дзявчыначка бела-бела, Где ты красачку падзела? Спадабала малайца — Спала красачка з лица.

— Небось, калы з немцами зналась, красачка не спадала, а тут разом — непригожа, — недобро проворчал Матусевич.

Ковалев, слушая, придержал товарища.

Я гуляла, гапацела, Гаварыла з кім хацела. Дала ручку цераз тын, Гаварыла да не з тым.

— Теперь з нами поговори, Наталья, — спугнул песню Семен Трифонович.

К калитке подошла полная, пригожая собой женщина лет тридцати трех. Матусевич был в гражданском, но, здороваясь, Пудетская назвала его старшиной, подчеркивая этим, что хорошо знает Семена Трифоновича. Подав Ковалеву вялую пухлую руку, спросила:

— Вы тож з милиции?

— Пусть будет так, — не захотел вносить уточнений Александр.

— Проходьте, гассцями будете.

— Мы не в гости, Наталья, — отрубил Семен Трифонович. — Дело есть. Александра Григорьевича интересует…

Ковалеву хотелось перебить Матусевича, сказать, что он сам объяснит Наталье Сергеевне, что его интересует, но было бы дурно с его стороны ставить товарища в неловкое положение. К счастью, Матусевич не сказал ничего такого, что повредило бы дальнейшему разговору. Уведомил, что Александра Григорьевича интересует судьба некоторых людей, живших в Витебске во время оккупации. А каких именно, уточнять не стал. Что мог, дескать, он уже рассказал товарищу, теперь вот решили к ней, Наталье Сергеевне, обратиться.

— Жанщина ты малада, памятлива, — закончил Матусевич.

— Ад склероза бог уберег, — улыбнулась Пудетская.

— Вось и добра, — одарил ее ответной улыбкой Семен Трифонович.

— Собственно, Наталья Сергеевна, — объяснил Ковалев, — речь пойдет об одном человеке, которого, как мне известно, вы хорошо знали, — о начальнике штаба германского карательного батальона, сформированного из русских граждан.

— Про Мидюшка, што ли?

— О нем самом.

— Значит, вы не з милиции. З кэгэбе, да?

— Пусть будет так.

— Ну что вы заладзили: пусть буде так, пусть буде так… — в голосе Пудетской появилось раздражение. — Должна я знать, з кем разговариваю.

Ковалев подивился ее напористости, сказал:

— Да, я следователь органов госбезопасности, — полез во внутренний карман. — Удостоверение показать?

— Нашто мне ваше удостоверение. — Наталья показала рукой на крыльцо: — Проходьте в хату.

Ковалев ожидал, что женщина испугается, встревожится, смутится, наконец, но на лице Пудетской на миг отразилось лишь раздражение. Она первой вошла в дом, жестом пригласила в комнату.

— Не пойму, чего от меня надо, — сказала холодно, расставляя стулья возле круглого, накрытого плюшевой скатертью стола. — Допрашивали же, и не раз. И в сорак чецвертам, и пасля.

— О Мидюшко с вами был разговор?

— Не.

— Вот. А меня интересует только Мидюшко. Он довольно часто посещал дом, где вы были прислугой.

Матусевича потянуло за язык дополнить: «…и палюбовницай хозяина дома», но он, разумеется, покрепче сжал зубы. Лишь чертики в глазах выдавали его непоседливые мысли.

— Дявчонка з деревни, что я разумела… Бачила несколько раз.

— Что вы можете сказать о нем?

— Казался культурны, пристойны. Не верилось, что каратель. Пасля, кали товарищи з подполля пояснили насчет Брандта…

Матусевич не дал договорить, посоветовал сердито:

— Ты бы, Наталья, помолчала насчет подполья.

— Могу завсем змолкнуть, — нутряным голосом пробасила обиженная Пудетская.

Ковалев укоризненно посмотрел на Матусевича. Наталья заметила это, приняла Александра за союзника и, демонстративно повернувшись боком к Семену Трифоновичу, стала рассказывать о давних встречах Мидюшко с Брандтом. Рассказ был полон никому не нужной чепухи, тем более Ковалеву: что она готовила, как гость пил и ел, что хвалил из кушаний. Разговоры? Да, слышала, но не понимала, о чем они там… Про политику больше. Когда убили этого… Ну, редактора, она, Наталья, нанялась прислугой к начальнику вокзала. Он был русским, в Витебск приехал из Германии, Мидюшко не видела больше года. Встретила уже летом сорок четвертого с каким-то парнем на вокзале. Вначале даже не узнала Прохора Савватеевича. Оба грязные, оборванные, небритые. У нее была своя комнатка, и Прохор Савватеевич напросился зайти. Там они почистились, умылись, потом пили водку. Вот тогдашний разговор Мидюшко с парнем в немецкой форме поняла. Парень по имени Нил все время твердил, что «пора рвать когти», а Прохор Савватеевич свое: никуда не надо рвать, остатки полка отправляют во Францию против американцев, и им надо ехать туда. А там до цели — недалеко.

— Почему вы об этом не рассказали на допросах?

— Меня не спрашивали про Мидюшко. Вы не спросили б, никали б не вспомнила про него.

Наталья несколько кривила душой. Помнила о той встрече, надолго врезался и разговор двух вояк из разбитого полка карателей, вздумавших схватиться с Красной Армией. Пьяный Нил Дубень лез к Наталье с руками и предлагал вместе уехать в Америку. Дескать, девка она красивая, выйдет замуж за старого миллионера, а он, Нил, останется при ней верным рыцарем. Хоть и не твердого ума девка, но чуяла, что смеется над ней толстомордый. А насчет уехать мысль, действительно, была. Не в Америку, конечно, но подальше от Витебска.

Особенно назойливо преследовало это желание, когда гитлеровцы и те, кто с ними сотрудничал, стали удирать из города. Казалось, что вернувшаяся Советская власть схватит ее за шестимесячную завивку и спросит: «Миловалась с Брандтом и немецкими кавалерами? Кали ласка, сядайте в кутузку». Уехать дальше своей деревни не хватило ни сил, ни смекалки. Пожив у родителей, успокоилась, уверовала, что о ее любовных шашнях никто и ничего не знает. Вернулась в Витебск, работала санитаркой в госпитале. Здесь и встретила раненого капитана, нынешнего мужа… Но об этом она не сказала Ковалеву, поставила точку после сообщения: Мидюшко с Нилом говорили про Францию и Америку.

— Наталья Сергеевна, — спросил Ковалев, — Мидюшко ничего не оставил вам на память?

— Не, с чего бы?

— А в вашем девичьем альбомчике?

— В яком ще альбомчике? — разыграла Пудетская удивление и тут же почувствовала неладное в своем отрицании. Альбом видели работники КГБ и, выходит, сказали этому следователю…

Недоуменный вопрос все же вылетел, и Ковалев отреагировал на него так, как советовал подполковник Шиленко:

— Забыли? В цветастый платочек завернут.

— А-а, — в некотором замешательстве протянула Пудетская. — Был недзе. Пошукаю.

Она ушла в другую комнату. С альбомом вернулась после длительной задержки. Видно, далеко был припрятан. Сказала:

— На́што вам? Ничего интересного. Едно глупство.

В целом Наталья верно оценила свой альбом — ерунды там хватало. Заполнялся он, похоже, с Натальиных этак лет пятнадцати. Слюнявые стишки, картинки из журналов, афоризмы о любви, всякие приметы. Позабавил Ковалева наговор:

«Из-под правой ноги, из-под самой пятки, нужно вырвать клок травы и положить ее под матицу, приговаривая такое заклинание: «И как трава сия будет сохнуть во веки веков, так чтоб и он раб божий (назвать имя) по мне рабе божей (назвать имя) сохнул душой и телом и тридесятью суставами…»

Неизвестно почему, но Ковалев был убежден, что «след в альбоме», на который намекал подполковник Шиленко, — это фотография Мидюшко. В альбоме фотографии не было. На другое наткнулся Александр. И это другое называлось «экспромт». Фамилия Прохора Мидюшко под четверостишием написана четко.

Ого, он еще и поэт! Что же, интересно, сочинил будущий американский агент? А вот что:

«Пусть в любые неизведанные дали меня несет суровый, сложный век. Так жить хочу, чтобы потом сказали: «Да, был он человек!»

От экспромта у Саши Ковалева нижняя губа полезла на верхнюю. Ткнул пальцем, показал. Матусевичу. Тот прочитал. Привыкший к общению со всякими отбросами, довольно равнодушно прокомментировал:

— Что тут особливого? У нас один подонок из подонков, много раз судимый, не раз от политуры загибался, в сарцире КПЗ повесился. На стене нацарапал: «Жил Васька человеком и умирает человеком».

Наталья расширенными глазами уставилась на Матусевича. Ковалев спросил у нее:

— Наталья Сергеевна, а фотография Мидюшко не завалялась где-нибудь?

— Ад-дкуль? — пролепетала не пришедшая в себя Пудетская.

Тут Наталья не врала. Пристрастие к фотографированию было распространено среди карателей, но Мидюшко им не страдал. Мужик он был дальновидный.

Ковалев поднялся, чтобы распрощаться. Матусевич повернулся к Наталье:

— Нет фотографии Мидюшко — свою бы дала. Из тех, что Пискунов-Покровский делал.

Щеки, шея, уши Натальи полыхнули краской, в глазах появилось такое бешенство, что казалось: еще минута — и она исцарапает старшину до костей.

На улице, закуривая, Ковалев поинтересовался:

— Кто такой Пискунов-Покровский?

— Фотограф з базара. Подленьки старэча. Потому и верю ему, что — подленьки.

— Чему веришь?

— Что офицерье немецкое с голыми жа́нчинами фотографировал. В том числе и з Натальюшкой.

— И доказательства есть?

— Адкуль! Говорит, немцы негативы сразу атымали, а карточки-дубликатьы, яки оставались, з перепалоху зничтожил, когда советские войска в город вступили.

— Вот видишь.

— Вижу. А вы видели, як покраснела? На воре шапка горит… Мужика ее жалко. Уехали бы куда-нибудь, что ли. Хотць к чертям собачьим. Тут ей шила в мяшке не схаватць.