Прочитайте онлайн Горячее сердце | Глава четвертая Добош

Читать книгу Горячее сердце
2716+4255
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава четвертая

Добош

Паровоз бежал резво, касаясь длинной дымной гривой земли, оставляя серо-белые клочья на кустах и деревьях.

Вагоны раскачивались. Чудилось, могут они опрокинуться и полететь в реку. Рельсы были уложены по самому краешку высокого берега. Правда, по обрыву карабкались ели и сосны, и они удержали бы вагоны, подставив свои могучие многолетние стволы. От этого спокойней становилось на душе.

Добош пристроился у окна, вагон общий — полка над полкой, в три этажа, как нары. На нижних теснились по четыре-пять человек, на верхних блаженствовали счастливчики, они лежали, вытянув ноги, загораживая проход сапогами, ботинками, остроносыми штиблетами, а порой широкими лаптями.

Пахло махрой, нестираными портянками. Пробивались и вкусные запахи домашней колбасы, лука, чеснока, соленых огурцов и свежего хлеба.

Добош сглотнул слюну и отвернулся к окошку.

Внизу синела, изгибаясь, уральская река. На другом, скалистом берегу стояла густая тайга, ступенями поднимаясь в горы. Сколько уже Добош в России, а все дивится ее просторам: вон какая Уральская область — от южных степей до ягельной топкой тундры.

— Но-гин! Но-гин! Но-гин! — ровно выстукивали колеса знакомую фамилию. Удивительное свойство у вагонных колес: о чем человек думает, то они и выстукивают.

«Зачем он меня вызывает?» — мысли Добоша перенеслись в Свердловск. Ногин не так давно переведен из Ставрополья, но Добош успел сработаться с ним. Именно Ногин поручил ему самостоятельную работу в экономическом отделе Пермского ГПУ, после того как Добош выполнил в Прикамье сложное задание.

Тогда Ногин вызвал Добоша к себе, молча показал на стул, пододвинул пожелтевший от времени лист:

— Прочти!

Добош вчитался в текст:

«Приказ Военно-революционного комитета № 2986 «О розыске похищенных из Зимнего дворца ценностей». 8 ноября 1917 года».

— Но это же давний приказ, — пожал плечами Добош. — Столько лет прошло!

— Читай, читай, он имеет прямое отношение к сегодняшнему разговору.

Добош вновь склонился над приказом:

«Военно-революционный комитет уполномочивает правительственного коменданта Зимнего дворца В. В. Игнатова или коменданта того же дворца прапорщика Преображенского полка Липина производить розыски похищенных из Зимнего дворца ценностей — в ломбардах, на рынках, у антиквариев, а также в помещениях частных лиц — с правом отбирать эти вещи в присутствии представителей художественно-исторической комиссии Зимнего дворца, доводя об этом каждый раз до сведения Военно-революционного комитета.

Всем районным и подрайоиным комиссариатам Петрограда предписывается оказывать означенным выше лицам полное содействие.

Председатель Дзержинский».

Добош осторожно отложил листок:

— Выходит, дело касается похищенного.

Ногин утвердительно кивнул:

— Представьте Зимний дворец после штурма. Когда туда ворвались тысячи людей. Среди большевиков, сознательных рабочих, крестьян, солдат, офицеров попадались и анархисты, и эсеры, и мелкие лавочники, и просто уголовники, воспользовавшиеся случаем. Да и чиновники, юнкера, видя, что старое гибнет, тоже попытались воспользоваться бесценными сокровищами императорского дворца. После штурма стали изучать, сверять со списками ценности Зимнего и Эрмитажа — многого недосчитались. Часть похищенного найдена милицией и чекистами еще в годы гражданской войны. Но бриллиант, извлеченный из царской короны чем-то острым, до сих пор не обнаружен.

И Добош услышал удивительную историю поисков похищенного бриллианта, историю, которую заканчивать пришлось ему.

После гражданской войны чекисты получили задание: найти похищенный бриллиант. Но легче иголку в стоге сена отыскать!

Возникли сомнения: в стране ли бриллиант? Может, он давно хранится в банковских бронированных подвалах Парижа или Лондона?

Все-таки разослали приказ по стране: опросить участников штурма Зимнего — на местах их знали, может быть, кто-либо вспомнит, не видел ли он царскую корону и людей, держащих ее в руках.

Шли недели, месяцы… И вдруг — из одного села на Тамбовщине сообщают:

«Живет у нас участник штурма Косухин. Подвыпил он на свадьбе племянницы и расхвастался, что с матросиком-анархистом «камешок дорогущий» из Зимнего прихватил и продал за водку и колбасу, чтобы, значит, отпраздновать победу революции».

Чекисты сразу же выехали к Косухину.

Оказался он мужиком работящим, уважаемым односельчанами. «Черт меня попутал, — оправдывается, — несознательным был. Позволил братишечке в клешах камешек треклятый, царев, выковырнуть из короны. Там таких камешков-то — полным-полно!»

— Как звали матроса? — спрашивают чекисты.

— Почем знать, чего не знаешь. Я же впервые при штурме его увидел.

— А какой он из себя?

Косухин оказался словоохотливым мужичком, но чекисты его не прерывали, надеясь зацепиться за детали, которые помогли бы выйти на анархиста.

— Я в Питер-то попал в числе тех, кто охранял нашего полкового делегата на съезд Советов. Прапорщика Ветрова, храбрющего, ни немчуры, ни начальства не боялся. Любили его солдатушки. Нас не забижал. Большевик. С ним в Питере и пошел на Зимний. А матросик, значитца, рядом прилег. Развеселый, гранатами обвешан до колен, в пулеметных лентах, с винтовкой, да еще кобура на боку — маузер! Прилег и обнял меня, значитца:

— Здоров, земляк!

— Ты чо, с Тамбовщины? — обрадовался Косухин.

— Да не с Тамбовщины, темнота этакая, а с планеты Земля И ты на Земле живешь. Получается, мы земляки.

Красиво матросик говорил, язык подвешен. С барышнями бы ему объясняться. И сам красавчик писаный: белозубый, чернобровый, кудряшки из-под бескозырки высовываются.

— А что на бескозырке было написано? — уточняют чекисты.

— Там буковок золотых не счесть. Не помню, — оправдывается Косухин.

— Рассказывайте дальше, — вздохнул старший чекист.

— Ну, поднялись мы после орудийного выстрела. Народу — тучи! А вперед вырвался матросик. Быстроногий, черт! Отчаянный. Стреляют из пулеметов. А он первым во дворец! Я за ним — тогда еще мог, не отстал! Юнкера перед нами. И пули — щелк-щелк. А матросик гранату над головой:

— Всех разнесу!

Юнкеров как сдуло.

За ними бросились солдаты, красногвардейцы. А матросик меня за руку: «Подожди!» — и тянет в сторону, в двери раззолоченные. Ах, мать честна. Такого сроду не видывал! Колонны из малахиту уральского! А матросик меня дальше тянет. Бежим через комнаты. А их не счесть! В одной — короны сверкают.

Матросик большую примерил:

— Чем не царь-государь?

— Побойся бога, какой ты царь, — грю.

— А чего его, бога-то, бояться! — А сам вертит корону в руках: — Нет, — грит, — отнимут при выходе. Но мы народ не жадный. Камушек один отколупнем. Нам на водку и девок хватит! — И штыком из короны камушек. И в карман его, значитца, спрятал.

— Чего ты делаешь? — кричу.

А он развеселый такой:

— Не обеднеют. Он ведь царский, а царей больше у нас нет!

— И куда вы этот камешек унесли? — пытаются направить рассказ Косухина чекисты.

— Как — куда? Да матросик привел в один особняк. И прикладом стучит: «Хозяина подавай!»

— На какой улице особняк? — опять спрашивает старший чекист.

— Без надобности мне эта улица была. Не посмотрел.

— А в особняке — магазин? Вывески были?

— Магазин был. Витрины громадные и вывеска какая-то. Не помню, — Косухин развел руками.

— Рассказывайте, что помните, — махнул рукой чекист.

— Значитца, служанка нарядная-пренарядная повела нас к хозяину. Комнат — как у царя! А сам-то хозяин… Ни кожи, ни рожи… Невидный такой, чернявый, остроносенький, на иностранца смахивает.

— Что мне принес? — спрашивает.

А матросик ему камушек на ладошку.

Покатал господин камушек и равнодушно на нас глянул:

— Сколько просите?

— А что дашь? — матросик за словом в карман не лез. Наглый малый.

Господин глаза отвел, не выдержал, слугу кличет:

— Выдай им десять бутылок водки, мадеры, восемь фунтов колбасы, хлеба десять караваев!

Матросик мой совсем обнахалился:

— Мало, — грит. — Добавь пять тысяч керенок и десять царских золотых рубликов. И еще мешок.

— Какой мешок? — не понял господин-хозяин.

— А такой… В каком понесем все, что наторговали, — хохочет матросик.

И привел меня матросик еще в один барский дом. Встретили нас бабоньки расфуфыренные. В жисть с такими рядом не сидел. Оробел я. А одна ко мне бряк на колени. Я же с фронта. Оголодал по женскому полу. Ну и не выдержал.

Три дня гуляли.

А опосля понял: с матросиком нам не по дороге. Как он ни уговаривал, вернулся я к своему прапорщику, в казармы, значитца, где нас до штурма разместили. Через всю гражданскую с ним протопал! Прапорщик-то мой комдивом стал! Ох, и уважали мы его!

— А если мы вас привезем в Ленинград, поводим вокруг Зимнего дворца, дом не узнаете, в котором жил господин… тот самый, которому продали бриллиант? — спрашивает старший чекист.

— Попробую… — Косухин заполошился: — Мне собираться?

— Собирайтесь, — вздохнул старший чекист.

— Я… я… счас! — радостно крикнул Косухин. — Эх-ма, кутерьма! — Видно, очень ему хотелось в Питер.

Поводили Косухина по Ленинграду. Город ему очень нравился. Но не узнал он дома, где господин жил, бриллиант купивший.

Догадались ему показать фотографии всех ювелиров дореволюционного Питера.

Перебирал их, перебирал Косухин, до последней дошел. И тут цокнул языком: «Энтот! Голову на отсечение! Энтот!»

Это была фотография Залевского, поляка по национальности. До революции имел ювелирный магазин на Лиговке. В войну поставлял армии часы и компасы. Разъезжал по Франции, Англии, Швейцарии.

Сразу же после Октябрьской революции из Петрограда уехал. Куда? Неизвестно. Возможно, за границу сбежал. Богач. Мог иметь капитал в западноевропейских банках.

Стали искать всех, кто служил у Залевского. Нашли его дворника.

Квадратноплечий детина с мясистым носом и упрятанным в пышные усы и бороду тонкогубым ртом, хмурый и малоразговорчивый, словно выдавливал из себя ответы на вопросы чекистов. Казалось, что ему мешали усы и борода.

— Кого из челяди барина встречал после Октября?.. Приказчика… Так он в бандиты… подался… Погиб… Пристрелили его в двадцатом… А еще?.. Жива-здорова… неподалеку у горного инженера служит — наставница… сына Залевского.

Наставница — дамочка еще в соку, изящная, видно, что цену себе знает, встретила вначале чекистов с улыбкой, даже по-французски что-то прощебетала, приглашая войти. Но сразу же помрачнела, когда узнала, зачем они пришли.

— А… вы этого бабника ищете? — злоба послышалась в ее словах.

Наставница оказалась его любовницей. Брошенной да еще ограбленной в последнюю ночь перед побегом Залевским. Он тайком забрал у нее все золотые безделушки, которые ранее подарил, когда добивался ее благосклонности. Проснулась она, а Залевского и драгоценностей нет!

О Залевском она знала многое.

Чекистов заинтересовало, что у Залевского ежедневно бывали иностранцы-дипломаты, торговцы, с черного хода приходили к нему ранним утром типы уголовного вида.

Поведала дамочка и об увлечении Залевского: страсть как любил он возиться с часами. Разбирал их, чинил, оживлял самые старинные, диковинные, с движущимися фигурками. Коллекция часов у него была поистине музейная.

— Не был бы ювелиром, торговцем, наверное, часовщиком бы стал, — хохотнула оскорбленная любовница Залевского.

Но самое главное, проговорилась она, что новый ее хозяин, бывший офицер, ныне совслужащий, горный инженер, был в командировке на Урале и в Перми на вокзале столкнулся с Залевским. Бросился к нему с объятиями. Но тот холодно отстранился:

— Вы ошиблись: В Питере никогда не живал! — и скрылся в толпе.

Но сходство с Залевским поразительное. Правда, у Залевского бородавка была на правой щеке. А старый знакомец ее не разглядел.

— В общем, Иосиф Альбертович, дело под кодовым названием «Бриллиант» в связи с тем, что Залевского встретили в Перми, передали нам, уральцам. Бери, знакомься, — Ногин подал объемистую папку Добошу, — и завтра же выезжай в Пермь. Возглавишь поиск Залевского… Не мог же старый его товарищ ошибиться, ведь они с этим инженером-офицером лет десять дружили.

Добош взял папку, хотел уже уйти, но Ногин удержал его:

— Обрати особое внимание на увлечение Залевского женщинами и часами… А в помощь тебе пришлют того самого Косухина. Виноватым себя считает, что матросику позволил колупнуть «камешок» из короны. Готов сделать все, чтобы исправить давнюю свою ошибку… Пусть побродит по Перми, потолкается по вокзалу, по базару, заглянет в магазины, в частные лавочки, в рестораны… Словом, действуй!

И Добош начал действовать.

Неожиданно ему повезло в первые же дни.

После знакомства с сотрудниками он давал им поручения:

— Прошу вас срочно составить список всех ювелиров города. Выделите тех, кто приехал в Пермь после Октябрьской революции. Поинтересуйтесь: нет ли в поведении каждого чего-либо странного, подозрительного…

Добош на минуту замолк, вспомнив, как к Залевскому, по словам его бывшей любовницы, часто приходили иностранцы, и добавил:

— Обратите внимание, не встречаются ли они с иностранцами? Нет ли у них переписки с заграницей?

И тут молодой рыжеватый сотрудник, с лицом, изъеденным оспой, в потертой кожанке времен гражданской войны, перешедшей к нему, видимо, от отца или старшего брата, привстал со стула:

— Разрешите, товарищ Добош?

— Да, пожалуйста.

— Вы спросили про иностранцев. Не так давно у нас побывали два француза, представители Красного Креста. Очень интересовались золотом и драгоценностями. Посетили двух ювелиров. Сведения о них принесу вам после совещания. Мы покопались в их биографиях. Ничего подозрительного нет. А вот зачем французы в мастерскую часовщика Василевского заходили — непонятно. Василевский живет с женой и сыном. И еще в доме — горничная. Часовщик он фирменный, к нему в мастерскую ходят многие, но сам нелюдим, редко отлучается из дома. Хотя установили, что у него есть засекреченная любовница, девица лет двадцати пяти, кассир кинотеатра. Но бывает он у нее — два раза в месяц. Не чаще. А сын Василевского — шалопут. По ресторанам шляется, с девицами легкого поведения водится, где-то деньги берет. Небось у папаши ворует. Раза два царскими золотыми расплачивался. А они на черном рынке — дорогущие! Официанты — рады стараться. Берут. Через этого шалопута попробуем выяснить, зачем приходили французы к часовщику.

— Обязательно выясните, — Добоша словно зазнобило, у него невольно вертелось: «Залевский — Василевский, Залевский — Василевский! Часовщик — ювелир. Ювелир — часовщик». А ведь Залевский увлекался часами, мог превратиться и в часовщика, чтобы отсидеться. Добош, еще не веря в удачу, достал фотографию Залевского: — Но нам надо найти прежде всего вот этого человека, петроградского ювелира, купившего, как я говорил, бриллиант из царской короны. Мы должны размножить эту фотографию… — И Добош подал ее рыжеватому чекисту.

Тот присвистнул:

— Сдается мне, что это часовщик Василевский.

Добош вытер со лба внезапно выступивший пот, почему-то он верил, что услышит такой ответ, но все-таки уточнил:

— Вы не ошиблись, товарищ Зонов?

— Нет, товарищ Добош… Это Василевский… То есть Залевский, которого вы ищете.

Через несколько дней в Пермь приехал Косухин, мужичок приземистый, с почерневшими, огрубелыми руками, будто в них въелась земля, на которой он чертоломил с ранних лет. Нос у Косухина, длинный, узкий, был сдвинут налево.

«Неужто от удара какого-нибудь забияки?» — подумал Добош.

Косухин улыбался, ему нравилось ездить по стране — то в Ленинград, то в Пермь — и чувствовать себя незаменимым в государственном деле.

— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ начальник! — доложил он по-солдатски, а мужицкие, неунывающие, зоркие глаза будто ощупывали Добоша: силен ли? Стоит ли тебе подчиняться?

Добош прикинул: вряд ли Залевский запомнил солдата в папахе, в шинели. Это Косухину господин ювелир был в диковинку, он на него во все глаза глядел. А для Залевского все солдаты на одно лицо.

На всякий случай спросил:

— А в семнадцатом вы бородатым были?

— Ага. Значитца, борода широкая-преширокая.

— Тогда придется вас побрить. И подстричь.

— Как прикажете, — согласился Косухин.

А Добош решал: «За кого же выдать Косухина с его огрубелыми руками, чтобы Залевский мог поверить ему? За преуспевающего лавочника? Нет, не поверит… За человека из блатного мира? Нет, не то… За старателя?.. Похож!..»

Косухина подстригли, напомадили, за версту чувствовался запах дорогого одеколона, подыскали костюм из добротного материала, к нему сапоги со скрипом: ни дать ни взять — фартовый старатель, приехавший к родственникам покутить, победокурить, в общем, себя показать. Выдали ему царский пятнадцатирублевик, империал начала века. Спекулянты за такими охотились! И послали к Залевскому.

Как и обговаривали, ввалился Косухин в мастерскую:

— Здоров, хозяин!

— Чем могу служить? — вопросительно посмотрел на него Василевский.

— Да вот шел мимо, гляжу — часовщик! Нет ли у тебя, значитца, часиков дореволюционных, фирмы какой-нибудь… оттуда, — Косухин неопределенно мотнул головой, — всю жисть мечтал о таких! В тайге — во как! — сгодятся. За ценой не постою! — И пятнадцатирублевик Василевскому-Залевскому протягивает.

Тот взял его, на ладошке покатал, как тогда, в семнадцатом, бриллиант катал.

— Откуда у вас империал? — спрашивает.

— Да на золотишко обменял у одного старинного приятеля, — доверительно признался Косухин.

— Могу вам предложить часы швейцарской фирмы, — и вынимает часы луковицей, карманные, на серебряной цепочке. — Век ходить будут.

Косухин часы раскрыл-закрыл, попытался положить в потайной карман жилета, а Василевский все рассматривает империал.

А Косухин отдает часы со вздохом:

— Не, мне такие не подходящи.

— Пожалуйста, другие посмотрите, — и выкладывает еще несколько серебряных часов.

— Не, мне золотые нужны, — Косухин забрал империал.

— Заходите через два дня, будут для вас золотые, но и вы золотишка прибавьте. Золото на золото, как говорится.

— Хорошо, — согласился Косухин, — зайду, я еще неделю в Перми погуляю.

К Добошу он буквально прибежал, возбужденный:

— Он, товарищ начальник, он… Что камешок у матросика купил! Только постарел малость, омордател, брюшко появилось… Но он, точно он!..

— Спасибо вам, — пожал руку Косухину Добош. — Вы нам очень помогли. Сейчас все запротоколируем, вы распишетесь. И мы вас домой отправим.

Косухин хитровато улыбнулся:

— Если надо, я останусь, товарищ начальник! Старый конь борозды не испортит, старый солдат в бою не подведет. Стрелять я умею, силушка в руках есть. Готов чекистом работать. Не сомневайтесь: когда надобно, язык за зубами могу держать. Очень вы мне понравились. На комдива моего похожи.

— Надо будет, вызовем, — Добош еще раз пожал Косухину руку. — Спасибо вам, большое спасибо!

За домом Василевского-Залевского установили наблюдение. Проверили всех, кто заходил к часовщику, к кому уходила его жена, с кем встречался сын. Никто не вызвал подозрения.

Но необходимо было узнать, где хранит свои сокровища Василевский. А что они есть, подтверждали золотые монеты, которыми в ресторане расплачивался сынок часовщика. Золото явно принадлежало папаше.

По распоряжению Добоша, когда сын Василевского стал в очередной раз расплачиваться золотыми царскими монетами за попойку в ресторане, его и официанта задержали с поличным.

В милиции допрашивал сына Василевского сам Добош:

— Ваши фамилия, имя, отчество?

— Василевский Казимир Стефанович.

— Откуда у вас золотые монеты?

— Папа дал…

— Придется вызвать вашего отца, удостовериться, так ли это?

— Не надо! — испуганно вскинулся Казимир. — Ради бога, не надо!

— Значит, они ворованные?

— Что вы!.. Я просто взаймы взял у папахена, — увидев усмешку Добоша, Казимир уточнил: — Тайно, конечно.

— Чем занимается ваш отец?

— Он часовщик.

— Не вздумайте лгать, гражданин Залевский.

— Вы… знаете… мою… настоящую фамилию? — глаза Казимира заполнил страх.

— Мы о вас знаем всё. Хочу предупредить, что честные ответы будут вам зачтены при определении вашей дальнейшей судьбы. А пока вы задержаны как спекулянт золотом… Зачем приходили к вам французы?

— Это знакомые папахена по Петрограду.

— Вы жили в Петрограде?

— Да.

— Где?

— На Лиговке.

— О чем говорили французы с вашим отцом?

Казимир Залевский заерзал на стуле:

— Я не подслушивал… Я нечаянно услышал… Мне хотелось узнать, не забыл ли я французский, которому меня учили в детстве.

— Они говорили по-французски?

— Угу.

— О чем?

— О бриллианте… О поездке в Париж…

— Когда? — насторожился Добош.

— Через неделю. Или раньше. Чемоданы уже собраны. — Казимира била мелкая дрожь. — Папахен отплывает матросом из Ленинграда. На иностранном судне. А нас с матерью оставляет охранять дом. Потом, когда устроится в Париже, обещает вызвать нас официально. Но он бросает нас, бросает, бросает… Мы ему больше не нужны, не нужны!.. — младший Залевский заплакал.

Добош налил воду в стакан:

— Выпейте… Но успокаивать я вас не буду. Вы правильно разгадали план отца. Он задумал сбежать не только от нас, но и от семьи… Где бриллиант и драгоценности?

— Бриллианта в доме нет. Золото в чемоданчике. В сейфе. Я сделал от сейфа запасные ключи. Вот они. — Казимир все еще держал стакан, второй рукой, не глядя, он пошарил в кармане пиджака, нашел там ключи, подал Добошу.

«Вот как ты тайно брал «в долг» у отца золото!» — усмехнулся про себя Добош, но постарался быть по-прежнему вежливым:

— Когда уезжает отец?

— Через два дня.

Добош попросил сотрудника оформить протокол как полагается, чтобы Казимир Стефанович ознакомился с текстом и подписал, и быстро вышел из кабинета. Медлить было нельзя. Не исключено, что Залевский может скрыться уже сегодня. Надо оформить документы на арест и обыск.

Обыск длился почти четыре часа.

Понятые — жильцы соседних домов — забыли про усталость, они вытягивали шеи, чтобы из-за плеча чекиста увидеть содержимое чемоданчика, извлеченного из сейфа. Когда золотые монеты и вещи были грудой высыпаны на стол, понятые ахнули. Они никогда не видели столько золота!

В подвале нашли каслинскую чугунную шкатулку, словно сплетенную из тонких черных кружев, набитую царскими десятирублевиками, два кожаных мешочка с золотым песком, пачки советских червонцев, серебряные рубли. А часов — со счета сбились! — золотых, серебряных, иностранных, русских, старинных и современных — целый музей заполнить можно.

Но бриллианта найти не могли.

К вечеру чекисты простукали все стены, подняли половицы, перерыли двор — нет бриллианта.

— Что же, собирайтесь, гражданин Залевский, — хмуро сказал Добош. И обернулся к понятым: — Спасибо, товарищи, вы свободны.

Залевский безропотно оделся. Ни слова не сказал жене, даже не обнял ее, лишь о чем-то по-польски попросил горничную.

Та вытерла слезы, закивала головой.

Наутро Добошу доложили: Залевский повесился на подтяжках в камере. Спасти не удалось.

Добош грохнул кулаком по столу. Бриллианта теперь не найти, дом весь перерыт. Может, камень у французов? Но такой жадный человек, как Залевский, вряд ли доверил свое сокровище посторонним. За границу он должен был прийти не с пустыми руками. Тайну бриллианта Залевский унес с собой, на тот свет! «Я допустил ошибку. И серьезную! — ругал себя Добош. — Не надо было торопиться с арестом. Следовало брать Залевского при уходе. Бриллиант наверняка бы был при нем. Как я теперь посмотрю в глаза Ногину? Такое верное дело провалить! Гнать меня надо из органов!»

Добош прикрыл глаза, попытался еще раз вспомнить ход обыска. Не мог же бриллиант раствориться? А если Залевский хранил его у своих близких или знакомых? Но таких у него в Перми не было. Кроме засекреченной любовницы. Но ее дом обыскали. Стоп… А горничная? Она приехала с ним из Питера. Но она жила в доме, который перерыли весь. А что же ей Залевский сказал на прощание по-польски? Почему обратился с последними словами перед уходом к прислуге, а не к жене?

Добош вызвал машину. Взял двух сотрудников и помчался к дому Залевского.

— Что вам сказал хозяин на прощание? — спросил он у прислуги.

— Ничего особенного, — пожала плечами немолодая еврейка, — он всегда был скупым, хотя и богач. Но до такой степени не доходил, попросил не тратить без надобности мыло. Хранить его. Время трудное, а мыло дорого стоит, оно еще дореволюционное.

— Где лежит это мыло?

— На кухне, в шкафчике, на верхней полке. Девять кусков. До сих пор аромата не утратило. Хозяин им дорожил, не давал никому расходовать.

Добош кинулся в кухню. Достал все девять кусков. Огляделся. На столике лежал кухонный, похожий на кинжал, острый нож. Добош взял его. И начал строгать куски мыла. Горничная смотрела на него как на сумасшедшего:

— Зачем вы портите мыло? Хозяин вернется, что я ему скажу!

— Он не вернется! — Добош не отрывался от своей работы. Стружками мыла он уже засыпал полстола. И замер… В седьмом куске, который он строгал, что-то блеснуло.

Добош бережно взял сверкающий гранями камень…

Так было выполнено задание Ногина, хотя просчетов в этом деле оказалось немало. За них и сейчас корил себя Добош.

Он отогнал воспоминания. Поезд приближался к Свердловску. Замелькали знакомые кварталы.

Добош взял саквояж и заторопился к выходу. Ему не терпелось до встречи с Ногиным повидаться с женой — Аней, Анечкой.

По перрону к поезду бежали люди. Какой-то пожилой модник махал букетом, худенькая дама посылала воздушные поцелуи.

Поезд еще тормозил, а Добош уже спрыгнул с подножки:

— Здравствуй, Свердловск!

Привокзальная площадь откликнулась клаксоном автомобиля.