Прочитайте онлайн Горячее сердце | Глава тринадцатая Доменов. Чарин. Соколов.

Читать книгу Горячее сердце
2716+4242
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава тринадцатая

Доменов. Чарин. Соколов.

Москва еще просыпалась. Северный ветер будил деревья. Они зябко поеживались, встряхивались, пытались отмахнуться or надоедливого ветра. И оттого на землю осыпались листья.

Невыспавшиеся, неулыбчивые дворники недовольно поглядывали на дрожащие ветки: едва успеешь смести ржавчину сентября, как тротуар и мостовая снова покрывались желтыми пятнами.

Над крышами светлело. Последняя стайка облаков улетела на юг. День обещал, несмотря на холодный ветер, порадовать солнечной погожестью.

Раньше бы Доменов обязательно полюбовался медленным кружением листопада. Но сегодня он ничего не замечал. Он торопился, почти бежал, давило сердце, он задыхался. Он проклинал тот день и час, когда связался с Пальчинским, неуравновешенным, самовлюбленным «верховодом». Доменов забыл, что еще вчера он восторгался Пальчинским. Он костерил «Клуб горных деятелей», все эти сливки дореволюционной горной инженерии. А ведь он считал, это престижно — бросить: «Я был в «Клубе горных деятелей»!»

«Идиот, идиот, — ругал себя Доменов, — как я мог забыть слова: «Если встанешь на пути у народа, он сомнет, сметет с дороги». Ах, бедный батюшка, ты был все-таки прав! А мы встали на пути у народа! Встали! Зачем? Советская власть отняла богатство, но не отнимала жизни. А он, идиот, нырнул в глубины контрреволюции! Это давало временное ощущение силы, борьбы, возможности оправдаться перед самим собой, что теперь он не трус! Что он не предал Марию, просто их пути разошлись, они стали идейными врагами! Так что же ты ноешь, что тебя сомнет народ? Ты враг, а врагов уничтожают!.. Ох, какой сумбур в голове! Это же бред! Надо взять себя в руки».

Но успокоиться Доменов не мог и опять ругал себя последними словами: «Близорукий дурак, недальновидный болван! Как же ты мог поверить Пальчинскому, что нас никогда не раскроют при строгой конспирации!»

Ему вспомнилось первое заседание «Клуба горных деятелей»… Зимой… Шел снег… Было скользко… Декабрь двадцать третьего или январь двадцать четвертого? Разве это важно? Он пришел на Кропоткинскую, 16… Заседание открывал Пальчинский. Он убежденно витийствовал:

— ВСНХ не в состоянии восстановить промышленность на непрерывно обесценивающиеся дензнаки. Введенный червонец едва ли будет устойчив, он не имеет металлического обеспечения и обеспечения активным балансом внешней торговли… Только частный капитал, главным образом концессионный, сумеет быстро восстановить горную промышленность и вообще всю промышленность! А частный капитал расшатает Советскую власть, ее экономику, приведет к реставрации нашей России. Мы призваны помочь этому. Нам скажет спасибо многострадальный русский народ. Мы оставим Федерацию Советских республик, но без диктатуры пролетариата и ВКП(б). В Советы войдут все сословия, в том числе — промышленники. Руководить государством будем мы, техническая интеллигенция.

И далее Пальчинский наставлял:

— Никакого открытого вредительства. Это опасно. Мы должны задерживать хозяйственное строительство… Как задерживать? Первое. Скверным выполнением обязанностей работников хозорганов. Второе, поощрением неудачных мероприятий власти.

Пальчинскому не хватало пальцев, столько было пунктов в его программе.

Доменов держался за сердце: «Надо бы пойти к Пальчинскому? Надо бы, но этот златоуст родился в рубашке. Он выходил из всех переделок и передряг невредимым, как гусь сухим из воды».

Доменов корил себя: «Ах, дурачина, простофиля, тебе же известно, что Пальчинский, узнав о провале, отопрется от своих единомышленников, поступит подобно генералу, который при поражении оставляет солдат на позиции, а сам садится в автомобиль и уезжает в тыл!»

Доменов сейчас ненавидел Пальчинского. «Нет, надо бежать к Чарину — этому самовлюбленному глухарю!»

Доменов ворвался к Чарину:

— Что ты наделал? Что ты натворил?!

Чарин потряс головой, пытаясь отогнать сон и понять Доменова:

— А что я наделал? Ты, как всегда, паникуешь! Скажи наконец, Вячеслав, что произошло?

— Ты… — задохнулся Доменов от негодования, — ты… ты… привел к нам в организацию чекиста. Осознаешь ты, остолоп ты этакий, че-ки-ста! Он теперь все знает о нас, все! Мы пропали!

— Ах, как ты груб, Вячеслав, как ты груб! — попытался пошутить Чарин, но остатки сна сменились в его глазах тревогой: — Какого чекиста?

— Соколова!

— Не может быть, я же его проверял.

— Вчера я получил письмо от Дюлонга. Он наконец-то с запозданием ответил на запрос о Соколове.

— Значит, ты мне не доверяешь? — протянул Чарин.

— И правильно делаю, как выяснилось! Тебя провели, как мальчишку сопливого! И не только тебя… — смягчился Доменов. — Дюлонг выяснил, что у Дюпарка был ученик по фамилии Соколов, бывший офицер. Учился у Дюпарка вместе с Дидковским, окончившим кадетский корпус, походившим в эсерах, а теперь видным большевиком. Ну, у нас работает заместителем председателя Уралплана, а до этого — ректором госуниверснтета был, который сам и основал. Дидковского и привез перед войной Дюпарк на Урал в качестве своего помощника. Дидковского, а Соколов остался за границей.

— Так что ты паникуешь, это и есть наш Соколов.

— Да нет, Дюлонг подключил всех, кого только мог, поэтому долго и не отвечал. И разыскал след того, настоящего Соколова. В Америку он уехал. Да там и умер год назад. Родственники из России приезжали на похороны. Так что не сомневайся. А наш Соколов — чекист!

— Но я же проверял: был Соколов у Антонова, — не сдавался Чарин, — был в контрразведке. Верный человек сообщил, который вместе с Соколовым у Антонова…

Доменов не дал договорить Чарину:

— Не удивляюсь, что Соколов действительно был у Антонова. Но, может, как и у нас — по заданию ЧК. Или еще один Соколов. Мало ли Соколовых на свете, побольше, чем Чариных, — тысячи, сотни тысяч!.. Так же, как Ивановых, Петровых, Сидоровых! А чекисты — не простаки. Они все выверяют в биографии, чтобы комар носа не подточил! Чекист наш Соколов, чекист! Это гибель…

Доменов вытер пот со лба, растер грудь, руки его дрожали:

— Виновен ты, Чарин, ты! Ты!

— Подожди, Вячеслав, не тыкай! Не теряй головы! Как же тогда с Еремеевым? Не мог же чекист убить инженера по заданию контрреволюционной организации. Ты же сам убеждал меня, что Соколов ликвидировал Еремеева, — хватался за соломинку Чарин.

— А мы видели труп Еремеева? Ходит наш Еремеев живым-здоровым где-нибудь в Ташкенте, Ставрополе или Мурманске и посмеивается, как провел нас. И Еремеев чекист, чекист!

— Так всех, кто говорил о вредительстве на приисках, ты зачислишь в сотрудники ГПУ, — Чарин вновь попытался остановить истерические выкрики Доменова, — весь народ…

— Все они заодно! Все! — брызгал слюной Доменов. — Все! Мы пропали. Что делать? Может, махнуть к черту на кулички и скрыться на сибирских приисках? Уйти в старатели? Отпустить бороды? Обрядиться в рвань? В тайге нас никто не найдет. А знакомцев дореволюционных много. И деньгами помогут, и харчами, и оружием.

— Фу, как ты, Вячеслав, сразу заговорил по-мужицки: «Харчами»! Словно уже ушел в старатели. Но это неплохая мысль — о Сибири. Хотя за границей нам будет лучше. Давай всё обдумаем. Не будем паниковать. Кто из пловцов первым тонет при внезапной буре? Тот, кто теряет веру в свои силы… Надо, во-первых, известить Пальчинского… Во-вторых, рассчитаться с Соколовым…

— Еще не хватало, чтобы нас обвинили в убийстве, — замахал руками Доменов.

Чарин оборвал его:

— А тебя уже обвинили в убийстве. Пусть Еремеев жив, но ты давал указание Соколову убрать этого инженеришку. Нет, Соколов должен исчезнуть с лица земли.

— Но что это даст? — сник Доменов. — Соколов наверняка каждый день докладывал своему начальству. У него и свидетель найдется — Тоня.

— И с Тоней рассчитаюсь… Ах, мещаночка-красавица, обдурить меня решила!

— Не смей! — взвизгнул Доменов. — Не смей! Нам никогда не простят смерти двух… двоих…

— Успокойся, Вячеслав, пошевели мозгами — без Соколова и без Тони, без двух главных свидетелей, нам на суде ничего не докажут. Мы дружно будем твердить: «Не виновны!»

— Не надо, прошу тебя, не надо… смерти…

— Чудак ты, Вячеслав, неужели ты думаешь, что я сам буду стрелять, или пырять ножом, или душить? Есть у меня человечек один. Приятель. По игре в карты. В одном клубе познакомились. Шулер он. Я его сразу заметил. Он понял это. Но я его не выдал. Сказал, чтобы действовал осмотрительней. Он мне благодарен. Дорогу я ему к картежному столу не закрыл, не лишил заработка. Он, Вячеслав, как мне известно, связан с уголовным высшим светом. Среди уркаганов всегда найдутся такие, которые за две-три тысячи рублей кого угодно прирежут.

— Да какой уголовник посмеет связаться с ОГПУ? — засомневался Доменов.

— А кто им скажет, что Соколов — чекист. Он для нас и для них — простой инженер.

— А, бог с тобой, — устало махнул Доменов и обессиленно плюхнулся в кресло.

— Да, бог со мной! — Чарин подошел к письменному столу, вынул из ящика пачки денег. — Этот бог нас и выручит. Очень верую в его всесилие… Где вы остановились с Соколовым?..

Соколов вышел из гостиницы вечером. Под ногами редких прохожих шуршала листва. Соколов глубоко вдохнул осеннюю прохладу. И почувствовал, как он устал за суматошные дни московской командировки. До встречи с товарищем из столичного ОГПУ оставалось двадцать минут. Можно было не торопиться, пройтись пешком. Его беспокоило отсутствие Доменова. Технический директор Уралплатины не приходил ночевать. Ну, в этом ничего особенного не было. Доменов — еще мужчина хоть куда. Мог провести ночь с женщиной. Но днем дежурный администратор, выдавая ключ, передал записку от Вячеслава Александровича и железнодорожный билет. Записка показалась странной:

«Николай Павлович! Поезжайте в Свердловск без меня. Передайте в тресте, что вынужден задержаться. Вернусь недели через полторы».

Доменов еще вчера не собирался задерживаться в столице.

Что же изменило его планы? Почему он не встретился с Соколовым сам, а прислал записку?

Соколов сходил в Союззолото. Но там о Доменове ничего не знали. У начальства он не появлялся, продлить командировку не просил.

«Почему? Почему?» — этот вопрос сегодня целый день не оставлял Соколова.

Николай Павлович шел прогулочным шагом. Свернул в переулок, чтобы сократить путь. И тут услышал за собой торопливые шаги. Кто-то окликнул его из темноты:

— Товарищ Соколов! Товарищ Соколов!

Соколов обернулся: видимо, товарищ из столичного ОГПУ пошел навстречу? Нет, это не он! Они же не могли разминуться! В темноте угадывались две фигуры.

— Товарищ Соколов, подойдите к нам.

Соколов сделал шаг к окликнувшим. Навстречу хлестнуло пламя выстрела. За ним — другого!

Одна из пуль обожгла щеку.

Машинально Соколов упал на мостовую. Гражданская война приучила его к неожиданностям. Еще падая, он успел выхватить револьвер. И затих, ожидая.

— Кажись, наповал, — услышал он чей-то басок. — Капаем отсюда.

— Но как докажем, что дело сделано! — заколебался молодой тенорок. — Айда, заберем документы!

«Значит, я раскрыт. Знают фамилию, нужны документы, — лихорадочно пронеслись мысли. — Вот почему не появлялся Доменов! Как же я опростоволосился? Где допустил ошибку? Неужели в разговоре с Доменовым в поезде? Он так внимательно следил за мной…»

Фигуры приблизились.

Соколов выстрелил.

Тот, басовитый, охнул, зачертыхался:

— Не добили гада. Стреляй, что ты медлишь!

Конец фразы потонул в грохоте нового выстрела.

Но и Соколов выпустил в голоса две пули.

Неизвестные тяжело затопали, побежали, загремели подкованные сапоги. За углом, куда они завернули, затарахтел автомобильный мотор. Автомобиль резко рванулся с места.

В переулке засветились в нескольких домах окна.

С другого конца переулка кто-то заспешил на выстрелы.

Соколов встал, отряхнулся, вытер кровь со щеки. К нему подбежал сотрудник ОГПУ, на встречу с которым он шел.

— Вы ранены?

— Царапина, пустяки, — успокоил Соколов.

— Кто стрелял?

— Не знаю…

— Может быть, грабители? Случайное нападение?

— Исключено. Они меня окликнули по фамилии. Видимо, я раскрыт. Немедленно доложите об этом начальству. И своему, и моему. В Свердловск. Вот список всех членов «Клуба горных деятелей». Посмотрите за ними. Если засуетятся, значит, действительно раскрыт. Тогда берите их, пока не скрылись… Да, пожалуйста, телеграфируйте в Свердловск, чтобы выделили охрану моей жене. Всякое может случиться. Она слишком много знает о вредительской организации.

— Лады… Вам помочь?

— Нет, спасибо! — Соколов крепко пожал руку и заторопился к гостинице: «Надо выехать из Москвы сегодня же ночью. Первым поездом. Конечно, Добошу и Ногину обо всем сообщат. По надо спешить. Как, где допущена оплошность? Неужели легенда, разработанная до мельчайших подробностей, все же имела незаметную трещину?..»

Соколов перебрал все детали легенды и все свои действия с первых дней проникновения в «Клуб горных деятелей».

Об истинной фамилии Карата, от которого регулярно поступали донесения, знали в Свердловске всего три человека — Матсон, Ногин, Добош. Ну, и четвертая — жена Тоня, его помощник, чекист с гражданской войны.

Возможно, засомневались в его горном образовании? Но горное дело он знает не понаслышке. Он учился на первом курсе Томского университета, когда его вызвал с лекции молодой преподаватель: «Меня просили передать. Вас выдал провокатор. На квартиру не возвращайтесь. Там засада. Жандармы имеют вашу фотографию. Вас просили уехать на время из Томска».

Пришлось скрываться в тайге, в старательской артели. Помахал кайлом, бил шурфы, мыл золото и платину на лесных уральских речках. До сих пор снятся на широкой мозолистой ладони артельщика, с глубокими складками, образующими букву М, серебристо-стальные тяжелые зернышки платины.

А позже довелось порубать и уголек в забоях.

Нет, в горном деле он разбирается не хуже инженера.

Возможно, трещинка обнаружилась в его кадетско-офицерском прошлом?

Но все было подогнано в легенде под его биографию. Он — сын кадрового военного, начинал учиться в кадетском корпусе, но был изгнан за чтение марксистской литературы. Соученик из князей подсмотрел, что он читает.

Правда, военная карьера была прервана лишь на время. В первые дни мировой войны партия большевиков направила его в армию для пропагандистской работы среди солдат.

Грамотный, сообразительный, храбрый вольноопределяющийся быстро сдал экзамены на прапорщика.

Служил в армейской разведке. Был награжден «Георгием».

…Что же тогда? Самое слабое место в легенде — учеба у профессора Дюпарка. Правда, по заданию партии бывал он в Швейцарии. Но в университете там не учился. Эта строка легенды появилась, когда Дидковский поведал чекистам, что у Дюпарка с ним учился бывший русский офицер — Соколов. Но потом он уехал в Америку. Люди Пальчинского или Доменова могли связаться с Дюпарком, но найти следы однофамильца в Америке — сомнительно.

Возможно, расспрашивали кого-либо из уцелевших антоновцев? Чем черт не шутит? Могли быть у членов «Клуба» соратники из «повстанческой» армии Антонова? Но и тут все опиралось на невыдуманное. Соколов начинал свой путь в революцию через дружину эсеровских боевиков. Но быстро разобрался, что к чему, — и ушел к большевикам.

В ЧК, где он работал с первых дней ее создания, хорошо знали об эсеровском этапе Соколова. И о встрече с эсером Антоновым, который совершал экспроприации, даже сидел за это при царе в тюрьме.

Когда встал вопрос, кто должен проникнуть в антоновскую «крестьянскую освободительную» армию, бесчинствующую в Тамбовской губернии, выбор пал на Соколова.

«Перебежав» из Красной Армии, Соколов попросился на прием к самому начальнику «Главного оперативного штаба революционной народной армии» Антонову. Начштаба любил громкие пышные названия, прикрывал ими бандитское нутро своих полков. После февральской революции он был начальником милиции в Кирсановском уезде и путь в «тамбовские наполеоны» начал с откровенного бандитизма: прихватив оружие, бежал со своими ближайшими соратниками в леса, сколотил шайку в сто пятьдесят человек и начал разбойничать, подняв знамя борьбы против большевизма. Он воспользовался недовольством крестьян продразверсткой, и теперь в его подчинении было две армии, состоящие из полков, приписанных к деревням. Деревни обязали кормить, поить и пополнять полки.

Антонов долго всматривался в Соколова.

Соколов хотел было напомнить место и время их давней встречи. Но Антонов предостерегающе поднял руку:

— Не надо!

Молчание затягивалось. Ближайший антоновский помощник Васька Карась нехорошо засопел и расстегнул кобуру.

Соколов машинально спросил себя: «Какой шутник мог дать этому уголовнику, садисту-убийце такую безобидную кличку? За что оскорбили золотистого карася? Лишь за то, что он живет в заросших и заболоченных местах? Точнее, справедливее было окрестить лиходея Акулой. Он лично пытал и расстреливал сотни коммунистов. Говорили, что это он придумал — отпиливать ржавой пилой головы захваченным чекистам…»

Соколов напрягся: «Если что — придется их…»

И вдруг Антонов хлопнул себя по бедру:

— Узнал… Узнал… Мы же вместе участвовали в экспроприации… Помните, это было…

Соколов облегченно вздохнул:

— Помню! Как же не помнить… Пуля охранника кончик пальца тогда у меня оторвала. Хорошо, что на левой руке. — Соколов показал укороченный мизинец. — Вы мне его перевязывали, своим платком.

Антонов обнял Соколова:

— Рад вас видеть в рядах моей армии. Мне нужны такие отважные люди!

Соколов попал в окружение Антонова. И Васька Карась вынужден был с ним считаться.

Это помогло Соколову выполнить задание Дзержинского, обезвредить самых влиятельных руководителей восстания на Тамбовщине.

Нет, этот период не имел трещин, которые могли бы насторожить противника.

Дело в чем-то другом? Но в чем?

Излишним любопытством он не отличался, события не подталкивал: чекист, не имеющий терпения, — плохой чекист. Доменова ни о чем не расспрашивал, тот постепенно открывался сам. Ну, а любопытство хорошенькой женщины, его Тони, — это так естественно. Как же ей не узнавать подробности о мужчинах, среди которых, как считали все ее поклонники, она выбирала богатого любовника или даже замену Соколову.

После, того, как при помощи Тони Соколов узнал почти все фамилии москвичей, уральцев, сибиряков, входящих в руководство «Клуба горных деятелей», а на последнем совещании в Москве уточнил недостающие имена, он смог вычертить четкую схему разветвленной вредительской организации в золото-платиновой промышленности.

При Соколове давались Доменовым распоряжения о консервации богатых залежей металла, о посылке геологических партий в заведомо неперспективные места, где до революции уже прошли геологи. Доменов при этом посмеивался: «Пускай потратят государственные денежки и время — мы знаем, там ни золота, ни платины нет!»

Были теперь и свидетели — маркшейдеры, рабочие, старатели, инженер Еремеев…

А может быть, они увидели Еремеева?

Когда Доменов поручил Соколову ликвидировать этого честного, строптивого инженера, понявшего, что его заставляют выполнять вредительские распоряжения, Соколов по старой подпольной привычке проверил: не идет ли за ним Доменов или Гойер, не следят ли их люди?

Он свернул в проходные дворы. Постоял в засаде. Нет, не следят. Лишь тогда он позвонил Ногину, а затем вызвал Еремеева.

Молодой инженер понял все с полуслова и решительно заявил:

— Я помогу вам… Но… Когда я исчезну, жена будет страдать. Нельзя ли ей сообщить?

Ногин задумался.

— Мы устроим ей внезапный отъезд к родственникам. И соединим вас с ней — подыщем вам такую работу в таком месте, куда Доменов и его люди не дотянутся.

Нет, Еремеев должен сдержать слово. Он не появится раньше срока в Свердловске.

Соколов мысленно перенесся в Свердловск: «Может, в дом к Тоне уже стучат? Она не кисейная барышня, стреляет не хуже меня. И опыт у нее есть, в органах давно, комсомол еще послал… Но могут прийти от моего имени, скажут: «Ваш муж просил вам передать!» — И вот так же, как в меня!» Соколову стало не по себе: «Какую ошибку я допустил — не знаю, но эта ошибка — угроза Тониной жизни!»

Он зашагал еще быстрее.

На центральной улице переговаривались, смеялись, напевали.

Центральная улица не слышала выстрелов, в переулке.