Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 47В которой читатель знакомится со всей историей так, как ее представил обитателям и гостям Гостиц полицейский следователь Густав Карлович Кусмауль

Читать книгу Глаз бури
3118+5809
  • Автор:

Глава 47

В которой читатель знакомится со всей историей так, как ее представил обитателям и гостям Гостиц полицейский следователь Густав Карлович Кусмауль

– Прямо и не знаю, как соблюсти…

Густав Карлович откашлялся и со значением взглянул на Марию Симеоновну, которую отчего-то безоговорочно признавал за духовного лидера собравшихся.

– Пожалуйте, расскажите, – тут же попросила Мария Симеоновна. – Будьте уверены, дальше нашего круга это никуда не пойдет. Здесь все соседи, люди издавна близкие, можно сказать, кровно заинтересованные в сохранении любых тайн…

Древний старик, словно очнувшись от дремы, согласно закивал головой и что-то неразборчиво пробормотал. Наталия Андреевна, дотянувшись, успокаивающе погладила его по плечу.

«Кто он им? Сосед? Родственник? – недоумевал Кусмауль. – Или тут в имении живет, в приживалах? Нет, непохоже, когда представляли, вроде получилось, что живет неподалеку, отдельно. Как же он догадался и сумел прибыть к разговору? Случайно?»

– Ладно, слушайте! – решился Густав Карлович еще прежде, но хотелось, чтобы попросили, поубеждали, поуламывали. Детскость это или уж дряхлость ума подступающая – желание почувствовать, подчеркнуть, доказать себе и другим свою значимость, нужность, да только кто ж этому не подвержен? – Однако должен сразу всех предупредить, начинать придется задолго до наших дней. Временем мы, как я понимаю, располагаем? –

Собравшиеся дружно закивали. Аннет раздраженным жестом подозвала няньку и буквально всунула ей в руки раскапризничавшегося Николашу. Нянька ушла, оглядываясь через плечо. На освободившееся на коленях Аннет место тут же вспрыгнула кошка и молодая женщина принялась рассеяно поглаживать шелковистую шерстку зверька.

– Итак. Началась вся эта история году приблизительно в 1853… В это время некая петербургская дворянка, назовем ее госпожой N, вдовела уже четвертый год. Была она достаточно богата, знатна, хороша собой, и, что для нас особенно важно, крайне, я бы даже сказал преступно, молода для вдовы. И богатство и знатность достались ей лишь вместе с замужеством. Детство ее прошло не в нищете, но в атмосфере вполне скромного достатка. Семья была самая простая, с Охты, с чухонскими и немецкими корнями, и из родной среды она вынесла отменное здоровье, любовь к порядку и расчету, чистоплотность и обычай запросто и с удовольствием общаться с людьми самых разных сословий. Покойный муж, вельможа, служивший еще Александру 1, был старше ее на 42 года, однако до своей смерти сумел подарить госпоже N очаровательного сына и переписать на нее большую часть своих имений и доходов. Последнее вызвало бешеную, но бессильную ярость двух его дочерей от первого брака – весьма уже зрелых дам, которые оказались едва ли не в два раза старше своей внезапно образовавшейся мачехи. К чести госпожи N надо сказать, что она окружила последние годы достойного старичка заботой и своим неусыпным вниманием. Кроме того, для дамы своего круга, она очень много времени уделяла сыну и буквально проводила с ним каждую свободную минуту. Впрочем, ребенок действительно рос красивым и чрезвычайно смышленым, так, что даже удивлял наблюдавших его окружающих. В четыре с небольшим года он уж умел читать по-русски и по-немецки, решал простые примеры по арифметике и декламировал длинные оды на обоих языках. Так что решение нашего вельможи касательно изменения завещания в пользу юной жены и сына выглядело вполне обоснованным для всех, кроме уже упомянутых дочерей и их родни.

После смерти своего первого супруга наша госпожа N осталась наедине с деньгами, сыном и ненавистью падчериц, которые всячески чернили ее где только могли. Было ей об эту пору 22 года. Сначала она не выезжала из-за траура, а потом из-за того, что не могла найти для себя круга. Сами понимаете, что молодая, здоровая женщина никоим образом не могла окончательно похоронить себя в таких годах. Несмотря на обретенное материнство, она, из-за более чем преклонного возраста покойного мужа, осталась наедине с совершенно неразбуженной чувственностью, которая теперь, четыре года спустя, властно требовала своего. Завести любовника в кругу своего мужа и падчериц госпожа N покуда не решалась, да, сказать по чести, она туда и не особенно стремилась, так как там присущая ей чухонская неловкость и недостаточная образованность всячески и немедленно выставлялись недоброжелателями напоказ. Ее обычными собеседниками и наперсниками в это время стали молодые домашние слуги, гувернантки и гувернеры сына, а так же различного рода приживалки и проходимцы, которые всегда слетаются на людскую неуверенность в себе, как мухи на мед. Понятно, что среди этого круга отыскались и те, кто согласен был согреть своим теплом опустевшую супружескую постель. Сама будучи крупной и статной (после родов все эти характеристики претерпели понятное природное усиление), наша госпожа N категорически предпочитала высоких и могучих сложением мужчин. Особи утонченного и аристократического облика казались ей попросту хлипкими и болезными. Особенное ее внимание привлекали ломовые извозчики, среди которых, как вы все знаете, попадаются просто удивительные экземпляры человеческой породы.

Один из таких экземпляров, по имени Ефим Сазонов, был даже взят ею в домашние кучеры, чтобы всегда иметь его поблизости от себя. Судя по отзывам немногих помнящих его людей, Ефим был человеком замкнутым, неумным, но крайне чувствительным к обиде и несправедливости, нанесенной как ему самому, так и другим, пусть даже самым незначительным тварям. Так, он крайне долго помнил любую, даже самую пустяковую ссору с товарищами и никогда не бил своих лошадей, жалея их, что среди ломовых извозчиков кажется просто-таки болезненным исключением. Зимой, задавая корму лошадям, он всегда бросал горсть овса мерзнущим воробьям, и, не входя в храмы, всегда подавал по копейке сидящим на паперти нищим.

Кроме всего прочего, была у Ефима и еще одна, достаточно редкая особенность. Оставаясь почти неграмотным, он был феноменальным счетчиком – безошибочно складывал, вычитал и умножал в уме огромные числа. В «салоне» госпожи N эта его способность пользовалась огромным и неизменным успехом.

Некоторое время такого безоблачного и почти пасторального существования принесло свои плоды – госпожа N понесла от Ефима. Поначалу она по неопытности принимала свою беременность за обычное недомогание (в прошлый раз она рожала почти девочкой и носила очень тяжело; в этот раз, на вершине женской зрелости, все происходило совершенно не так), а когда сообразила, что к чему, травить ребенка оказалось уже поздно, и ни одна из бабок за это ни за какие деньги не бралась. Госпожа N очутилась в очень сложном положении. Законов и прочих юридических казусов она почти не понимала, посоветоваться ей было не с кем. Падчерицы же, которые обе были замужем за крупными чиновниками, все эти годы находили удовольствие пугать ее тем, что они, мол, упадут в ноги не то министру, не то самому государю, докажут, что папенька на момент женитьбы детей иметь уже не мог, а стало быть, Николеньку она прижила с кем-то на стороне, а после – отсудят все, и выкинут авантюристку вместе с приблудышем на улицу. Верны ли эти угрозы, нет, госпожа N доподлинно не знала, но жила в непрерывном страхе не столько за свою жизнь и состояние, сколько за судьбу вундеркинда Николеньки, с грядущим возвышением и карьерой которого она связывала теперь все свои надежды.

Что ж делать с неожиданным и нежеланным ребенком? Беременность и роды у вдовы – событие настолько однозначное, что уж другого и повода не надо, чтобы падчерицам открыть на безнравственную мачеху настоящую охоту, – так или приблизительно так размышляла госпожа N. Получится у них или нет, – неизвестно, но уж репутации Николеньки, как сыну своей матери и уж, для общества выходит, неизвестно какого отца, все это наверняка повредит.

Поразмыслив еще, госпожа N принимает единственное доступное ее пониманию решение – беременность скрывать от всех до последнего, родившегося ребенка немедленно и тайно снести в воспитательный дом. А покуда никто не должен ни о чем знать, чтобы даже малейший слух не просочился в общество знатных и ждущих добычи гиен.

Единственным человеком, с которым госпожа N решила поделиться сокровенным, оказался Ефим. Ей казалось, что он имеет право знать, да и кто-то же должен будет отнести ребенка в воспитательный дом немедленно после рождения. Сама она явно не сумеет, а слугам доверять нельзя, так как среди них вполне могут быть болтуны и даже шпионы ненавистной родни.

Ефим выслушал новость по виду равнодушно, по-извощицки сгорбив могучие плечи и не глядя полюбовнице в лицо.

Далее госпожа N довольно бодро справляется со всеми трудностями своего положения, а в положенный срок вполне самостоятельно, как русская баба в борозде, производит на свет здорового младенца мужского пола. Обмыв его и завернув в заранее приготовленные пеленки и одеяльце, она вручает ожидающему Ефиму младенца и конверт с деньгами, и велит отнести все это в воспитательный Дом при больнице святой Ефросинии.

Ефим, не сказав ни слова, удаляется.

Увы! Мы никогда не узнаем, какие бури бушевали в тот осенний день в сумрачной первобытной душе ломового извозчика Сазонова. Вместе с младенцем его видели в нескольких по очереди кабаках, в которых он пытался напиться, но никак не мог достигнуть искомого. Тем, кто прислушивался к его неразборчивому бормотанию, вскоре становилось ясно, что он окончательно разочаровался во всем и замыслил погубить и себя, и младенца, полагая, что таким путем младенец избегнет уготованных ему мучений жизни и немедленно попадет в рай. Случайные собутыльники пытались утешить и уговорить его, но он никого не слышал и не слушал.

Тело Ефима нашли неделю спустя у берега реки Пряжки. Опознали его легко по своеобычному, псевдорусскому костюму, в который одевала своего кучера госпожа N. Когда ей сообщили о смерти Сазонова, она, уже совершенно оправившаяся после тайных родов, выказала все приличествующие случаю сожаления, признала, что Ефим был запойным пьяницей и выразила готовность оплатить похороны или оказать денежную помощь его родным, ежели таковые сыщутся. Родных не сыскалось.

Вам, должно быть, уж любопытна судьба младенца. Видимо, твердо порешив расстаться с постылой жизнью, Ефим все же в последний миг прозрел все чудовищное зло умышляемого им, не осмелился погубить с собою и сына-младенца, и выбросил его прямо на набережной, положив вместе с одеяльцем в какую-то случайную коробку.

Дальнейшая судьба несчастного ребенка прямо связана с судьбой девицы известного поведения по кличке Шарлотта. В тот туманный, промозглый вечер она безуспешно поджидала клиентов на набережной, но вместо клиентов наткнулась на живого младенца, лежащего в помойке. Подобрав его, она, не колеблясь, принесла его в единственный известный ей приют – дом терпимости, в котором она жила, и который в ту пору располагался на Большой Мастерской улице.

Чудесное появление выброшенного в помойку младенчика произвело необыкновенное оживление следи девиц, которые и сами собой представляли не что иное, как отбросы городского общества. Посовещавшись между собой, и, что удивительно, заручившись вялым согласием мадам, они порешили не сдавать дитя в воспитательный дом, где оно непременно помрет, а оставить покуда у себя в качестве живой игрушки. Названной матерью младенчика сделалась Шарлотта, которая отнеслась к своим новым обязанностям со всей возможной для существа подобного рода серьезностью.

К сожалению, Шарлотта имела слабую грудь, и спустя без малого три года скончалась от чахотки – судьба вполне обычная для уличных девиц, но печальная для нашего младенца, который к тому времени как раз начал разговаривать и как-то осознавать мир.

Из дома терпимости его не выгнали и после смерти Шарлотты. Кормили до отвала, и одевали когда мальчиком, а когда и девочкой. Думаю, что всех фантазий присутствующих не хватит, чтобы вообразить, среди каких извращений человеческой природы рос наш младенец и чему он был сначала свидетелем, а потом, скорее всего, и участником. Большого, неуклюжего и достаточно сильного для своих лет мальчишку кликали Мишкой-Топтушкой, Мишенькой, Мишастиком. Некрещенный, он полагал, что это и есть его имя. Про свое происхождение он доподлинно знал лишь то, что однажды, туманным вечером его отыскали в помойке и спасли от верной гибели добрые руки ветреной и несчастной Шарлотты. Этот рассказ про туман и стал впоследствии истоком его также выдуманной фамилии.

Мишке исполнилось где-то около семи лет, когда какое-то неизвестное для нас происшествие привело к тому, что он сбежал из своего первого и единственного на тот момент дома. Может быть, слишком жестокое обращение кого-то из клиентов, может быть, смутное ощущение неправильности происходящего с ним, может быть, какой-то разговор и воздействие кого-то из девиц… Но одно остается достоверным: семилетний Мишка навсегда покинул воспитавший его дом терпимости и ушел жить на улицу.

Далее мы опять же имеем слишком отрывочные сведения, чтобы доподлинно восстановить оставшееся ему детство. Он, несомненно, воровал, попрошайничал, работал трубочистом и разносил газеты, играл в азартные игры и в самые тяжелые моменты не брезговал теми навыками, которым его обучили в раннем детстве… Потом он как-то научился читать и прочел достаточное количество романов, чтобы воспылать нормальной юношеской страстью к путешествиям. В четырнадцать лет он, по-видимому, спрятался в трюме отплывающего из Петербургского порта судна и покинул Россию.

– Господи, какая кошмарная судьба! – Аннет передернула плечами и закуталась в шаль. Потревоженная ею кошка недовольно выпустила когти. – Эта ваша госпожа N… Вы как будто бы пытаетесь ее оправдать… Обречь своего ребенка на такое… Ей нет оправдания!

– Ты никогда не была в ее положении, Аннет, – задумчиво произнесла Наталья Андреевна. – Хорошо судить других в тепле и покое, когда твой мир не рушится по досточкам…

– У нее ничего не рушилось, мама. Самое страшное из того, что ей угрожало, это осуждение общества, к которому она и так-то не принадлежала…

– Ну да. И будущее первенца. Этого, ты полагаешь, мало? Она была молода и просто испугалась, как всякая на ее месте…

– Соня же не испугалась, когда потом сошлась с ее сыном! – выпалила Аннет.

После этой реплики в комнате повисло молчание. Только кхекал в своем углу старик, да ходики на стене отсчитывали минуты.

– Ну раз вы все хотите услышать о госпоже N, вернемся к ней, – Густав Карлович потер сухие ладони. – Все эти годы, пока Мишка рос в публичном доме, она не теряла времени зря. Освоившись со своим богатством и положением, она начала достаточно активно показываться в свете, и заводить знакомства, которые, по ее мнению, могли бы оказаться полезными подрастающему Николаю. Юноша по-прежнему обнаруживал блестящие способности практически по всем предметам и дисциплинам, а к тому был безукоризненно воспитан и почтителен со старшими. Сама госпожа N не то, чтобы набралась знаний и образования, но научилась быть занятной собеседницей, и едва ли не светской львицей, используя для этой цели свой природный ум, зрелую физическую красоту, здравый смысл и отменную наблюдательность. Гувернеры и кучера были решительно изгнаны из ее покоев, круга общения и сердца. Спустя пару лет после огорчительного инцидента с Ефимом к госпоже N посватался престарелый барон, из старых немецких фамилий, призванных на Русь еще Петром 1. Барон был дважды вдов, достаточно эксцентричен для немца (например, он много лет коллекционировал насекомых и держал обширные коллекции в комнате, смежной с супружеской спальней), не имел детей и считался вполне обеспеченным господином (Хотя и не таким богатым, как первый муж госпожи N).

Госпожа N немедля ответила согласием на лестное предложение. Сыграли свадьбу. Не смея ни на что надеяться из-за предыстории позднего брака, барон, тем не менее, мечтал о наследнике. Госпожа N воплотила его мечту меньше чем через два года после венчания. Слухи ходили разные, но все прихлебатели барона и новообретенные подружки баронессы в один голос утверждали, что маленький баронет – точная копия отца. Счастливый отец примирился даже со странным именем, которое молодая супруга выбрала для будущего немецкого барончика. Младенца назвали Евфимий…

– Но зачем? В чем смысл, как вы полагаете? – заинтересованно спросила Мария Симеоновна. – Она что ж, никак не могла забыть извозчика?

– Разумеется, нет. Я думаю, здесь все было проще и жестче. Всем известно, что мы, немцы, сентиментальны. Но эта сентиментальность у нас не затрагивает глубоких слоев личности, как это случается у русских. Она как бы лежит на поверхности. Все свои надежды госпожа N связывала только и исключительно со старшим сыном. Для воплощения этих надежд он с самых ранних лет подвергался жесточайшей муштре во всех возможных проявлениях, а после поступления в Пажеский корпус и вовсе почти не появлялся дома. Но все женщины и большинство мужчин имеют потребность с кем-то играть и кого-то баловать. Младший сын баронессы подвернулся ей крайне вовремя – он превратился в милую и желанную игрушку. Отсюда такое странное решение – она просто назвала следующую игрушку именем предыдущей.

– Ужас! Я же говорю: ужас! – Аннет некрасиво скривила лицо. – Я не осталась бы с этой женщиной в одной комнате. Ни минуты! Таких надо убивать!

– На самом деле все не так уж ужасно, – примирительно сказал Кусмауль и улыбнулся. Непримиримость Аннет вдруг напомнила ему об ее исчезнувшей неизвестно куда старшей сестре. – Вспомните, что ни у кого из нас нет над головой нимба. И лучше всего нам будет оставить суд на долю закона и его служителей. Это поняли еще древние римляне, а они, уж поверьте, вовсе неплохо разбирались в возможностях человеческой природы…

А мы пока продолжим наше исследование событий. Тем более, что на сцену как раз выходит новые герои. И в первую очередь это – его величество Случай или Провидение, как вам будет угодно.

Судьбе было угодно распорядиться так, чтобы во время своих скитаний по разным странам юный Михаил познакомился с восточной танцовщицей Саджун. Они сошлись очень тесно, так тесно, как только могут сойтись мужчина и женщина, и вместе прибыли в Россию. У Михаила не было никаких определенных целей, тогда как цель Саджун была четко определена: она вознамерилась вернуть в храм на своей родине украденный оттуда огромный сапфир, известный в Европе под именем Глаз Бури. На лондонском аукционе помянутый сапфир вполне официально приобрел и привез в Россию старый князь Мещерский.

Саджун проследила след камня и приехала в Россию вслед за ним. Используя влюбленного в нее Михаила, она с истинно азиатской хитростью придумала и осуществила сложнейшую интригу, в результате которой сапфир был украден во время сеанса восточного гадания, проводимого в особняке Мещерских помянутой Саджун. Украл сапфир Михаил, который с недавних пор служил у Мещерских под именем кухонного дурачка Мишки. Надо сказать, что взаимодополняющие роли дурачка и восточной гадалки парочка исполнила поистине виртуозно. Все понимали, что дело с сапфиром нечисто, но никто не мог ухватить ниточку за ее конец.

Дело распутать не удалось и оно, казалось, было забыто.

– А что ж двигало этой Саджун? – поинтересовалась напряженно слушающая Ирен. – Почему она всем рисковала ради этого камня? Религиозные взгляды?

– По-видимому, нет. Насколько я смог уразуметь, камень был украден из буддийского храма, а Саджун не исповедует буддизм, она поклонница каких-то еще более древних языческих культов. Возможно, для заботы о судьбе камня у нее были какие-то личные, неизвестные нам причины…

Камень через опять же неизвестных нам посредников вернулся в Бирму, в корону Будды, однако сама история на этом не закончилась, так как Случай вмешался в него еще раз. На знаменательном сеансе гадания у Мещерских присутствовали шесть человек. Двоих из них мы уже знаем. Это были госпожа N и ее младший сын, подросток Евфимий. Остальные четверо: княгиня Мещерская с дочкой Ксенией, подружка Ксении Зинаида, будущая графиня К. и молодой человек по имени Константин. После исчезновения сапфира допрашивали на месте или вызывали в присутствие всех гостей и, разумеется, слуг. Где-то и как-то по ходу дела госпожа N случайно увидела кухонного дурачка Мишку. Сходство его ухваток с погибшим извозчиком Сазоновым сразу поразило ее наблюдательность, но тогда она сочла его чисто случайным. Впоследствии воспоминание о нем не раз тревожило ее, и как-то, не удержавшись, она даже мимоходом справилась о дурачке у княгини. Княгиня сообщила ей, что дурачок украл какую-то безделицу, был выгнан с позором, и по-видимому пропал где-то на дне петербургских трущоб, где ему самое место. «Впрочем, он был одним забавен, – заметила Мещерская. – Мог перемножать и делить в уме. Огромные числа. Ксения иной раз его даже к своим гостям звала. Предварительно загнав в баню и переодев в чистое. Так что если хватит у него ума прибиться к какому-нибудь бродячему цирку…»

Можно представить себе, как подействовали на госпожу N слова княгини. Некоторое время она пыталась искать следы дурачка, и даже, помятуя предположение княгини, завела собственных осведомителей среди цирковых людей, но он как будто растворился в тумане или канул в воду. Скорее всего, как раз в это время Михаил Туманов находился в Лондоне, куда отвозил сапфир для дальнейшей отправки в Бирму.

Следующие годы жизни Туманова мы опять можем лишь вообразить. Звезда его восходила все круче, и, поскольку у отцов-иезуитов он, кажется, все-таки не воспитывался, то по изощренности и многообразию его начальных действий можно с уверенностью предположить, что звезда та была звездою Востока и звалась Саджун. Опекая и направляя молодого и, как оказалась, весьма одаренного в делах Михаила, бывшая танцовщица не забывала и о себе. Поскольку представления о морали, этике и нравственности у предприимчивой парочки изначально были весьма своеобразными, то противостоять их соединенному уму, изворотливости и природной звериной привлекательности мало кто мог. Когда спохватывались и понимали, что происходит, оказывалось уж поздно.

Довольно быстро образовался начальный капитал, который наши герои тут же стали использовать по назначению, пуская деньги в оборот, ссужая под проценты и вкладывая едва ли не беспорядочно во все подряд. Идея накопительства оказалась им совершенно чужда, что, возможно, было связано с древней азиатской религией Саджун, а может быть, и с обстоятельствами ранней жизни и взросления Туманова. Мне, как полицейскому чиновнику, хорошо известен следующий феномен: самые знаменитые Вяземские воры всегда умирали в нищете. Отчего-то, владея временами огромными деньгами, они никогда и ничего не сумели отложить про запас или на черный день…

Наши герои умирать в нищете не собирались. Трудно сказать наверное, что именно более всего обусловило их успех: деловая хватка Михаила, изворотливый ум или азиатское колдовство Саджун, слаженность их действий или полная моральная всеядность и отсутствие каких бы то ни было внутренних запретов. Наверное, всего понемногу. Кроме друг друга, они не имели в этом мире никаких привязанностей и обязательств. Все люди, кроме них двоих, виделись им механическими игрушками, паяцами на нитках, за которые они все более умело дергали. Крайне способная к языкам Саджун окончательно вросла в российскую жизнь, обрусела и сменила имя. Теперь ее чаще всего принимали за татарку или за полукровку с окраин империи. Она никого не разубеждала и свое действительное происхождение не афишировала. Начав стареть, она своей волей и окончательно перевела отношения с Тумановым в деловое русло, и, не желая более от него зависеть, организовала собственное, весьма экзотическое предприятие.

– Какое ж? – с любопытством спросила Мария Симеоновна. Все разговоры о предприятиях интересовали ее чрезвычайно. К тому ж предприятие, созданное женщиной…

– Публичный дом с восточным уклоном, – ответил Густав Карлович, с неудовольствием покосившись в сторону Ирен. Присутствие этой серьезной девочки с толстой русой косой ощутимо мешало ему. Отчего ее не отослали в детскую? – Официальная вывеска, разумеется, имела в виду гадательный салон и сеансы энергетического массажа, но на самом деле… Услуги оказывались самые экзотические. Помимо всего прочего, девушки действительно умеют гадать различными способами, вести философские беседы, петь, танцевать восточные танцы с раздеванием и играть на музыкальных инструментах. Публика собирается самая изысканная…

– Однако… – со значением протянула Мария Симеоновна, глянув на Модеста Алексеевича. Тот покосился на жену, Ирен, и крайне неловко, так, что скрипнул и перекосился стул, как будто бы всем телом подмигнул Кусмаулю.

– Оставим, – немедленно согласился Густав Карлович. – Тем более, что как раз в те годы еще одна аллегория вмешалась в события и собрала дань с наших героев. Я имею в виду всем известную старуху с косой. От опухоли желудка скончалась старая княгиня Мещерская. Почти сразу вслед за ней ушел и князь. Это был, так сказать, естественный ход вещей. Родители должны умирать прежде детей. Но совершенно сокрушительный удар подстерег госпожу N – 1 января 1878 года, спустя два месяца после помолвки с Анютой Орловой, в Болгарии, при штурме Горгохатанских высот погибает ее старший сын Николай, ротмистр лейб-гвардии Драгунского полка. Обстоятельства этой смерти нелепы и как-то трагически необязательны. Никто из солдат и офицеров его эскадрона так и не сумел внятно объяснить, как и за каким делом Николай очутился в том месте, где его сразила пуля. Умер он мгновенно, не мучась и ничего не успев сказать подбежавшим на выстрел сослуживцам.

Горе госпожи N было черным и молчаливым. Никто не видел ее плачущей. Зная, как она любила Николая, и видя, как она хранит потерю в себе, ничего не выпуская наружу, многие ждали удара или даже помешательства. Подобного не случилось. Старый лютеранский священник, невесть как забредший в окутанный черным крепом особняк, нашел формулу, которая, как ни странно, оказалась способной утешать: «Он был слишком хорош для этого мира. Этого, то есть его смерти, следовало ждать. Жить и мучаться здесь – судьба нас, грешных».

Госпожа N вняла указанию старика-священника буквально и продолжала жить и мучаться. Потеряв Николая, она естественным порядком обратила внимание на младшего сына, Ефима, и попыталась заняться его образованием и воспитанием. Но время было уже упущено, обаятельный юный повеса признавал лишь удовольствия и развлечения. Мысли и рассуждения о серьезной учебе, службе, карьере вызывали у него судорожную зевоту и немедленные рези в желудке. Попытки госпожи N женить его (тогда она могла бы заняться воспитанием внуков) тоже ни к чему не привели. Перепрыгивая из постели в постель (он предпочитал молоденьких служанок и замужних дам из общества старше его годами), Ефим вовсе не стремился остепениться и надеть на себя узы Гименея. «Успеется!» – таков был его первый и окончательный ответ на все матримониальные предложения матери.

Мы с госпожой N много лет приятельствовали, хотя и не особо откровенничали друг с другом. Кто нынче откровенничает? Однажды, когда я наполовину всерьез посетовал на то, что скоро окончу службу и окажусь на пенсии и одновременно на бобах, она вдруг предложила мне большой по моим скромным меркам куш за проведение небольшого частного расследования. Я никогда подобными делами не занимался, да и с моим служебным положением это не слишком согласуется. Однако, госпожа N долго уламывала и прельщала меня, и я в конце концов согласился, постановив заниматься этим во внеслужебное время.

Вы уж наверное догадались, что мне вменялось отыскать пропавшего сына госпожи N и Ефима Сазонова. Дело на первый взгляд показалось мне совершенно безнадежным, а сведения, которые могла мне в помощь сообщить искательница – ничтожными и маловразумительными. Однако, я взялся за дело, получил аванс и обязан был хоть что-то делать. Довольно быстро мне удалось напасть на след детских лет мальчишки, который предположительно мог быть тем самым пропавшим младенцем. Но забрезжившая было надежда оказалась тщетной. После побега мальчика из дома терпимости его следы опять терялись.

Довольно долго мое расследование топталось на месте. И именно в это время произошли события, о которых мы с госпожой N даже не подозревали. Ефим-младший, сын госпожи N, с помощью своей любовницы – шпионящей для него горничной матери, узнал о существовании своего незаконнорожденного единоутробного брата и о поисках, предпринятых матерью. Выводы, которые он сделал из полученной информации, легко себе вообразить. Избалованный и вздорный, он с детства готов был делить любовь матери и все материальные блага, из этого проистекающие, с ангелоподобным Николаем (которого к тому же почти никогда не было дома), но делиться всем с неизвестным ублюдком, выброшенным когда-то в помойную яму… Этого он не собирался допускать ни под каким видом! Но сначала ублюдка требуется найти. Причем найти раньше, чем это сделаю я, или сама маменька.

Неожиданно вставшая перед Ефимом задача парадоксальным образом взбодрила меланхолического повесу, пробудила в нем дремавшие доселе способности и склонности. Он совершенно забросил игру, псовую охоту и амурные похождения в свете, сделался ловким, быстрым и текучим, как струйка воды, ищущая дорогу среди камней. Лицемерие окончательно сделалось его второй натурой в сношениях с матерью.

Я не могу сказать наверное, как и когда пришел к нему успех. Есть у меня предположение о том, что немалую роль сыграла здесь все та же девушка-горничная, умная и расчетливая, которая из своих целей и выгод обладала невероятно широким кругом знакомств, и умела втереться в доверие к любому. От старых домашних слуг она разузнала и передала Ефиму: однажды госпожа N уже занималась поисками какого-то мальчишки. Но тогда это был не то циркач, не то танцовщик, не то заклинатель змей. А исходной точкой для поисков был дом князей Мещерских, и какой-то закрытый для посторонних ушей и глаз скандал.

Ухватившись за кончик, Ефим постепенно раскрутил историю почти до конца. Кухонный дурачок Мишка, по всей видимости, и есть его пропавший брат. Но куда же он подевался и как его найти? Ефим идет сразу по нескольким направлениям. Для начала он рассудил, что если таинственного Мишку будут искать сразу несколько людей, то шансы на его обнаружение резко возрастут. Будучи талантливым актером, он режиссирует и проводит неплохой спектакль на очередном спиритическом сеансе у Ксении Благоевой. После этого сеанса Ксении становится ясно, что источником всех ее бед и несчастий (а Ксения состоит в неудачном браке, не имеет детей, стареет и полагает себя глубоко несчастливой) является пропавший камень и укравший его Мишка. В результате Ксения тоже берется за поиски в надежде вернуть сапфир или хотя бы отомстить.

– На сеансе Ксении сообщили не только имя, но и фамилию Мишки. Кто это сделал, ведь Ефим и сам ее еще не знал? – спросила Ирен. – А если знал, то что ему Ксения? Михаил Туманов в городе заметен. Его и спутать-то не с кем…

Кусмауль оторопело взглянул на девочку.

– От-откуда т-ты знаешь? Что ф-фамилию?

– Знаю, – Ирен пожала плечами. – Там еще были какие-то стихи. Ефим потом про них у Ксении выспросил, и так узнал… Но кто же назвал фамилию? Разве и вправду духи? – деловито предположила она.

– Я думаю, что сама Ксения, – неожиданно вмешался молчавший до той поры Гриша. – Мне Семен рассказывал: у человека в подсознании, как в кладовой, хранится много всяких знаний, которые когда-то были получены и забыты, только он о том и не подозревает. А если что-то произойдет, например удар какой-то или магнетический сеанс, тогда может открыться. Вот например на одну женщину в Голландии упал с третьего этажа горшок с цветком. Она потеряла сознание, а потом, когда в себя пришла, вдруг заговорила по-французски, хотя и не умела. Никто ничего понять не мог, а потом доктор провел с ней сеанс и она во время его вспомнила, что, когда ей было три года, то она жила с матерью в семье, где говорили по-французски. Вот так!

– А причем тут Ксения и стихи? – уточнила Ирен.

– Еще до сеанса Ксения уже понимала, что сапфир украл Мишка, который когда-то развлекал ее гостей. И во взрослом Туманове она его признала, ведь в отличие от старших Мещерских она-то с ним зналась накоротке, только в сознание эта весть не выходила… Понадобилось то самое потрясение на сеансе, чтобы все всплыло. Может быть, Ефим, устраивая этот спектакль и зная Ксенину чувствительность, на что-то подобное и рассчитывал…

– Ах во-от как! – протянула Аннет. – Интере-есно!

– А у меня в детстве кучер арап был! – заявила Мария Симеоновна, явно прикидывая свои возможности когда-нибудь заговорить по-арапски.

Все тщательно задумались над сложным взаимодействием сознания и подсознания, по виду совершенно позабыв об Ирен и ее прозрениях.

«Либо они ничего не заметили, и тогда они все просто круглые идиоты, – смятенно размышлял Кусмауль. – Либо… либо они уже просто привыкли к ней, и тогда эта девочка… черт знает, что она такое! Кажется, я просто не хочу об этом думать…»

– Ладно! – встряхнулась наконец Мария Симеоновна. – Стало быть, Ефим знает, Ксения знает, а вы, голубчик, с вашей ненаглядной госпожой N – еще нет? Так получилось?

– Именно так, – Густав Карлович кивком поблагодарил женщину и огляделся, тщательно обегая взглядом стул, на котором, аккуратно сложив большие ладони, примостилась Ирен. – Но так продолжалось недолго, ибо вскоре в одном… гм… в одном салоне я познакомился с молодым человеком по имени Иосиф. Будучи значительно моложе, он, тем не менее, отличался философическим складом ума и проявлял ко мне… гм… ко мне и моей работе интерес интеллектуального свойства. Мы с ним сошлись, стали… гм… встречаться, и однажды я в разговоре упомянул: вот, по одному делу надо бы разыскать человека – феноменального счетчика.

– Я знаю одного такого, – сказал Иосиф. – Умножает, делит в уме, и, представьте, никогда не ошибается.

– А как имя вашего знакомого? – как мог более равнодушно поинтересовался я. – Мою потерю зовут Иваном Подушкиным.

– Не тот, – улыбнулся мой собеседник. – Моего звать Михаилом.

Сами понимаете, как я отреагировал на подобное заявление. Иосифа я далее расспрашивать не стал, чтобы не насторожить его друга, но косвенных сведений, полученных мною, оказалось более, чем достаточно. Короткое исследование вывело меня на Михаила Туманова.

Теперь прошу моих терпеливых слушателей отметить вот что. За время, пока я следил судьбу выброшенного на помойку младенца, во мне, на основе уже помянутой немецкой сентиментальности, сформировалось что-то вроде сродства и даже уважения к нему. Начав так трагически и печально, он сумел не погибнуть, и даже вроде бы успешно сразился и победил в схватке с миром, который так презрительно отверг его с самого порога. Он был безнравственен? Что ж! А откуда ему было научиться быть нравственным? В доме терпимости, где прошли его первые, самые нежные годы?… Так же или приблизительно так я оправдывал для себя и прочие его грехи и преступления божеских и человеческих законов. И при этом все время отдавал себе отчет, что где-то в этом же ключе можно найти оправдания и объяснения почти любому из обыкновенно расследуемых мною по службе злодеяний. Сложившаяся апория не давала мне покоя.

В это же время при очередной встрече я задал госпоже N прямой вопрос: «Вот предположим, я отыщу для вас вашего пропавшего сына. Что вы станете делать с этой находкой?»

– Вначале погляжу, кем он окажется, – рассудительно заметила госпожа N.

– Представим невозможное, – я шел дальше. – Он успешен и даже богат. Следовательно, в ваших милостях не нуждается. Что тогда?

– ВЫ уже нашли его, – глядя мне прямо в душу, тихо сказала госпожа N. – И теперь прикидываете, кому из нас можно выгоднее продать тайну, которой вы владеете.

Признаюсь, временами от ее проницательности у меня просто мурашки бежали по коже.

– Не совсем так, – не согласился я. – Но вы не ответили на мой вопрос.

– Если он богат и успешен, – четко, как о чем-то давно продуманном и решенном, сказала госпожа N. – Я выделю долю Ефиму, и отдам найденышу управление всеми остальными делами и капиталами. Разумеется, это ничего ему не компенсирует, но я и не рассчитываю на его любовь или уважение. Я буду просто платить по счетам. Я введу его в самое лучшее общество, найду ему подходящую жену, если он еще не женат. Если же он уже имеет семью, постараюсь дать свое имя и все возможное внукам.

Это был чертовски глупый план. Воссоединение пропавшего сына с раскаявшейся матерью – сюжет для очень пошлых романов. Особенно, если вспомнить про помойку. Я хотел сказать ей об этом, но промолчал. Вместо этого спросил: может ли она пообещать, что не станет торопиться. Она поклялась всеми клятвами, которые смогла придумать в столь волнительную минуту. У меня у самого сжимало горло от переживаний. Я назвал имя…

– И получили деньги? – спросил Модест Алексеевич и лукаво подмигнул Густаву Карловичу. Понимаем, мол, как у вас, немцев, горло сжимает от переживаний… А кошелек-то, небось, подставить не забыл…

– Да, деньги, которые обещала мне госпожа N, я получил сполна. Но покой ко мне не вернулся. Всем чутьем полицейского следователя я чувствовал, что это дело еще не закончилось, но никак не мог сообразить, откуда наползает тревога.

Ефим тем временем продолжал мастерски разыгрывать свою партию. Узнав имя брата и соперника, он повел против него настоящую позиционную войну. Добившись под каким-то смехотворным предлогом увольнения преданной ему горничной, он устроил ее прислугой к Зинаиде, графине К., которая помимо присутствия на том давнем сеансе, была связана с происходящим и еще одной, относительно недавней ниточкой. Она была брошенной любовницей Туманова и все еще надеялась его вернуть. Новая горничная шпионила для хозяйки и по указке Ефима всячески разжигала в Зинаиде злобу против коварного обольстителя, в подробностях рассказывая той о новых победах бывшего любовника, и о тех гадостях, которые он будто бы везде рассказывает о брошенной им Зинаиде.

Все кончилось тем, что доведенная до отчаяния графиня К. наняла в Чухонской слободе трех головорезов, которые должны были если не убить, то хотя бы покалечить Туманова.

И здесь на сцену выходит новая героиня, всем вам хорошо знакомая – барышня Софья Павловна Домогатская. Случайно оказавшись в слободе в это же время (Господи! Что она там делала?! – воскликнула Наталья Андреевна.), она стреляет в одного из нападавших из бывшего при ней пистолета и смертельно ранит его (Ах! – сказала Аннет и возбужденно вцепилась в загривок недовольно зашипевшей кошки.)… Остальные оборванцы в страхе убежали. Спасенного ею, истекающего кровью Туманова она ночью доставляет в игорный дом на Аптекарском острове, владельцем которого он является.

– Гм… – пробормотала Мария Симеоновна, сплетая и расплетая пальцы. – Милочка! – обратилась она к Наталье Андреевне. – Давно хотела вас спросить: как вам удалось воспитать такую… гм… бойкую девицу?

– В семье Софи давно – отрезанный ломоть. Зато эта девица теперь – ваша невестка! – с изрядной долей яда в голосе заметила Наталья Андреевна. – Вы не забыли?

– Рада б забыть… – вздохнула Мария Симеоновна. – Но что ж дальше, Густав Карлович, голубчик? Говорите уж, не щадите меня, я должна знать всю правду, как она есть…

– Первым об особых отношениях Софьи Павловны и Туманова, едва ли не раньше их самих, догадался внимательно наблюдающий за жизнью брата Ефим. Сначала он видит в ней лишь возможность шантажировать Михаила. Потом ему приходит в голову мысль еще и помучать его грязными намеками на якобы существующую между ним и Софи связь. В присущей ему артистической манере Ефим разыгрывает спектакль с похищением, черной каретой и черной маской. В качестве убежища он использует почти не посещающееся загородное имение своего приятеля Константина. Ради спасения Софи Туманов соглашается на все дикие условия, которые в письме выдвигает ему Ефим, но Софи не согласна ждать в неволе чего бы то ни было. Огрев своего похитителя по голове медным кувшином, она освобождается и бежит из имения в город. Она полагает, что инициатором ее похищения был как раз сам Туманов.

Далее эта пара раз за разом пытается понять и принять друг друга, но у них ничего не выходит. Ссора следует за ссорой. Примирения мимолетны. Слишком разные жизненные позиции, опыт, происхождение и т. д. и т. п.

Тем временем Ефим не только лишает Туманова покоя (еще до похищения Софи он отыскивает Саджун и присылает ей письмо с угрозами), но и с помощью Константина, которого он использует втемную, предпринимает и экономическое наступление на позиции ненавистного брата. Поразительно, но на начальном этапе он использует против брата практически те же методы, которые когда-то использовал против всех сам Туманов. Где-то рядом шипят от злости и плюются ядом Зинаида и Ксения. То есть ощущения пауков, которым тесно в одной банке, становятся просто нестерпимыми. Что-то должно произойти.

Не имея никаких твердых фактов и доказательств, я тем не менее подозреваю, что развивающиеся, сложные и мучительные отношения с Софьей Павловной существенно ослабили Туманова. Не будь этого, его нормальной реакцией на неопределенные болезненные укусы и сужающееся кольцо осады была бы яростная, сметающая все и всех на своем пути атака. Прорываться наружу и вверх он привык с детства. Смешно думать, что способный новобранец Ефим с прилагающимися к нему женщинами могли бы серьезно противостоять бойцовскому опыту и силе Михаила. Вряд ли он стал бы также заботиться о том, что при подобной широкомасштабной акции могут пострадать невиновные. Подобные колебания никогда не были ему присущи.

Однако трещина явно расположена не снаружи его мира, а где-то внутри. К тому же едва ли не впервые в его жизни опасность угрожает не ему самому (с этим он умеет и даже любит бороться), а дорогим для него существам – Софье Павловне и Саджун. (Когда я исследовал ситуацию для госпожи N, то направил в заведение Саджун помощника пристава, непонятный визит которого еще больше напугал женщину и ее друга.). Обе женщины вполне самостоятельны и своенравны, он не знает, как их защитить, и оттого сначала впадает едва ли не в панику, а потом, не найдя приемлемого выхода из положения, начинает хандрить или, как говорят англичане, погружается в сплин…

Неожиданно кто-то убивает Лизу, ту самую служанку, которая оказала столько услуг Ефиму. Все улики решительно указывают на Туманова.

– Ефим и убил! – веско высказался Модест Алексеевич. – Может быть, она его шантажировала, а может, узнала лишнее. Туманова он, скорее всего, решил подставить уж заодно, до кучи…

– Я тоже думал об этом. Но на момент убийства у Ефима совершенно железное алиби, да и веских причин убивать преданную ему девушку вроде бы не обнаруживается. К тому же характерологический анализ… Ефим – интриган и лицедей, жестокий, избалованный и беспринципный. Но три раза ударить человека кухонным ножом и бросить его умирать в луже крови… Поверьте, здесь должен быть либо ужасный аффект (а с чего бы Ефиму впадать в него в обществе хорошо знакомой ему служанки-полюбовницы?), либо совершенно особое устройство личности. Ефим таковым покуда не обладает. Туманов, безусловно, мог бы убить, если бы ему это понадобилось, и, наверное, убивал. Но – не женщину. Да и способ он выбрал бы другой, и время, и нож не оставил бы на месте преступления… К настоящему моменту я склонен думать, что в деле об убийстве Лизы мы опять имеем дело с цепью совпадений, хотя я по-прежнему не могу объяснить себе некоторые детали…

– А что ж дальше? – поторопила следователя Мария Симеоновна. Видно было, что психологический анализ мотивов и возможностей убийства неизвестной ей Лизы занимает ее не слишком. – Рассказывайте ж дальше, голубчик!

– Дальше мы уже непосредственно подходим к концу нашей истории. Как я уже говорил, к определенному моменту напряжение всех участников становится так велико, что им всем разом просто необходим какой-то случай, событие, если хотите, катарсис, который позволит как-то разрядить или уж переломить ситуацию.

Эту роль в затянувшемся спектакле призван сыграть пожар в Доме Туманова.

– Кто ж поджег? – спросила Аннет.

– Учитывая, что за несколько часов до пожара Ефим обманом выманивает из Дома Софи и фактически второй раз крадет ее, пожар – его рук дело. Разумеется, сам он Дом Туманова не поджигал и правосудие при всем желании не сумеет ему ничего предъявить. Но вот нанять кого-то или использовать чужие обиды, нанесенные Тумановым когда-то и кому-то… Скорее всего, именно так он и поступил.

Во время пожара, спасая девушку-горничную, гибнет тот самый Иосиф, о котором я уже упоминал. Туманов, узнав о смерти друга, буквально теряет себя. Далее события нарастают лавинообразно. Практически одновременно происходит следующее:

1) Пожар и гибель в огне Дома Туманова;

2) Тревога Туманова за Софью, которую он полагал находящейся в Доме во время пожара;

3) Смерть Иосифа, едва ли не единственного сердечного друга Михаила;

4) Туманов получает письмо с сообщением о том, что Софья Павловна в безопасности и благополучно провела ночь в объятиях Ефима (разумеется, это ложь, но Туманов об этом не знает).

5) Появление бросившей его матери, госпожи N, и весьма тягостное объяснение с ней;

6) Приезд Ефима вместе с Софьей. Нелепое объяснение Туманова и Софьи Павловны, во время которого им ничего не удается выяснить. Гордыня с одной стороны и полное смятение чувств с другой практически лишают их шансов достичь взаимопонимания.

7) Некий ультиматум, выдвинутый Туманову Ефимом. Самым сильным козырем, разыгранным в этой партии, является безопасность и спокойная жизнь Саджун.

Я думаю, что все присутствующие согласятся со мной: только вышеперечисленного списка вполне достаточно, чтобы сломить практически любого человека. Силы же Туманова, как мы помним, были уже подточены предыдущим неопределенным периодом. Его отношения с Софьей Павловной завершились. Иосиф погиб. Мысль о новообретенной матери и семье не вызывает у него ничего, кроме тошноты и судорог. Открытое сражение и месть в подобном контексте предполагает просто-таки физическое уничтожение Ефима с каторгой за убийство единоутробного брата в перспективе.

Туманов поступает иначе. Он превращает часть своего имущества в деньги, отдает соответствующие распоряжения касательно остального, и уезжает из России, играя на руку Ефиму и покупая тем самым безопасность и спокойную старость для своей давней подруги. У меня есть сведения о том, что он звал ее с собой. Она отказалась, сославшись на возраст и нежелание начинать все сначала. Право, я вполне могу ее понять…

– А как вы полагаете, он, этот Туманов… Он после не вернется? – с беспокойством спросила Мария Симеоновна.

– А что стало с госпожой N? – поинтересовалась Наталия Андреевна.

– Что ж Соня, не могла ему сказать…?! – Ирен заломила руки.

– Думаю, что нет, – медленно покачал головой Кусмауль. – Туманов не вернется. Он намеренно обрубил здесь все концы… Кстати, вы знаете ли о его распоряжениях своему присяжному поверенному?

– Нет, откуда ж нам? – ответил за всех Модест Алексеевич. – Что мы Туманову?

– Дело в том, что он оставил Софье Павловне Домогатской свою ткацкую фабрику и купил на ее имя одно из небольших издательств.

– Соне – фабрику?! – взвизгнула Аннет. – Господи милостивый! Зачем?! Зачем ей фабрика?

– Не могу знать, – отрапортовал Густав Карлович, отметив про себя, как заинтересованно раздуваются ноздри широкого носа Марии Симеоновны. – Вероятно, на память. В конце концов она всегда сможет ее продать…

– Зачем же продавать? – заметила помещица. – Ткацкое дело во все времена давало небольшую, но устойчивую прибыль…

– ВЫ хотите, чтобы Соня управляла этой фабрикой? – поинтересовалась Наталия Андреевна. – Она же не мужчина!

– Всегда можно нанять знающего управляющего, милочка, – отпарировала Мария Симеоновна. – К тому же в вашей Софи, увы! – больше мужского, чем в моем несчастном сыне. А что там было еще… вы сказали, он ей еще что-то оставил?

– Издательство, он купил для нее издательство…

– Ура Туманову! – нервно расхохотался Гриша. – Он все продумал. Значит, Соня будет управлять своей фабрикой, а Петя – издавать свои стихи!

– Прекрати паясничать, Гриша, – поморщилась Наталия Андреевна. – Но что ж – госпожа N, вы мне так и не сказали?

– После отъезда Туманова госпожа N полностью утеряла волю к жизни и практически не встает с постели. Я был у нее и с трудом узнал. Она никогда не хворала, и теперь доктора не могут ничего определить. Впрочем, лечиться она не собирается. Боюсь, что весть о ее кончине – вопрос немногих недель.

– Вот видите! Так ей и надо! – мстительно воскликнула Аннет.

– Должно быть, в ее болезни и есть милосердие Божье, – пробормотала Наталия Андреевна.

– Вот замысловатая история! – видя, что Кусмауль окончательно молчит, жизнерадостно воскликнул Модест Алексеевич. – Да не пора ли нам перекусить? Как ты полагаешь, Мария Симеоновна?… Я думаю, самое время! Все устали, перенервничали, надо восстановить силы. Анюта, душа моя, вели подавать! Да пусть принесут пару бутылочек красненького, того, знаешь, которое мы с Марией Симеоновной любим. Да Арсения Владимировича разбудить не забудьте. Гриша! Проводи его в столовую и проследи, чтоб мясо ему на тарелке меленько порезали. Иначе не прожует…

За столом, еще по-осеннему обильном, хозяин по-прежнему веселился и балагурил. Остальные по преимуществу молчали.

– А что ж вы сами, Густав Карлович? – спросил у следователя Модест Алексеевич. – И вправду в отставку, как собирались?

– Да видно, придется, – вздохнул Кусмауль. – Годы…

– Да вы еще молодцом! – искренне похвалил гостя хозяин. – Всем бы так стариться. А чем же займетесь?

– Думал домик купить, где-нибудь в пригороде. Жил бы потихоньку, читал, выращивал цветы… Да только теперь, как подошло, сомневаюсь: сумею ли? Сами понимаете, почти сорок лет полицейской службы. Привык ведь к другой совсем жизни – круговоротистой, суетливой…

– Это верно, – вздохнул Модест Алексеевич. – Это я вас очень хорошо понимаю. Столько служили обществу, тяжело в тираж уходить… А, коли надумаете, так можете хоть и у нас… Вот недалеко от Калищ, где Соня учительствовала, я слышал, чудесная усадьбочка совсем задешево продается. Саломея Георгиевна Ашкенази, старая хозяйка, скончалась, так и третий год – без призору. Рушится все. А когда-то – и парники были, и конюшня… Розарий опять же… Могли бы все как надо обустроить. И ближайший сосед к тому же – ваш, немец, Христиан Бельдерлинг. Из молодых, но дисциплинированного ума человек, и наукой увлечен. Вы с ним наверняка сойдетесь…

– Спасибо, Модест Алексеевич, на добром слове. Я подумаю, – Кусмауль поспешно склонился над тарелкой, чтобы не показать, как он взволнован.

Обедать на веранде, оплетенной виноградом. Кататься на лодке с детьми Модеста Алексеевича. Беседовать о науке с молодым немцем Христианом Бельдерлингом. Опрыскивать розы в восстановленном розарии Саломеи Ашкенази. Читать в плетеном кресле под яблоней. Отгонять ос от таза с горячим малиновым вареньем… Кусмауль почувствовал, как увлажнились углы глаз и выругался про себя. Проклятая немецкая сентиментальность!

– А что же, Густав Карлович, – завела о своем Наталия Андреевна. – Куда Соня с Петей подевались, совсем не удалось узнать?

– За границу они не отбыли, так как соответствующих документов не оформляли. Это я вам точно сказать могу. Что же до прочего… Ежели человек не хочет, чтобы его в Петербурге отыскали, то…

– Но нельзя же так! – нервно потирая руки, воскликнула Мария Симеоновна. – Хоть вы мне объясните теперь, каким расположением эта молодежь живет! Венчались тайно, словно беглые какие, оставили письма, исчезли в ночь. Куда, как? Петя даже вещей с собой толком не взял. А Софи? Разве молодая женщина может путешествовать без чемоданов, в одной юбке и в одном, простите, белье?!

– Соне не привыкать, – язвительно напомнила Аннет.

– Господи, милочка, ну не в Сибирь же они отправились!

– А кстати, вполне возможно… – начал Гриша.

Наталия Андреевна достала откуда-то пузырек с солью и принялась шумно ее нюхать. Модест Алексеевич залпом выпил стакан вина. Ирен побледнела и умоляюще взглянула на Арсения Владимировича, который уже скушал свое мясо, и, казалось, пребывал в обычном для него трансе.

– Глупость какая! – раздраженно сказала Мария Симеоновна. – Взрослые люди, а как дети, ей-богу! И никто не знает…

– Ну почему же никто, душечка? – откликнулся Арсений Владимирович. – Я знаю.

– Вы знаете, где они?! – изумилась Мария Симеоновна. – Но отчего же молчали?!

– Просили не говорить, я и молчал. Что ж тут удивительного?

– Но где? Где?!! – истерически воскликнула Наталия Андреевна.

– Да у меня же на дачке. Дачники-то разъехались все, вот я молодежь и пустил. А отчего не пустить? Там хороший домик, две комнаты и верандочка. Печечка есть, плита. Садик имеется, только нынче от него радости мало. А в баньку я их к себе пускаю…

– Ну, Арсений Владимирович! – у Марии Симеоновны даже голос прервался.

Наталия Андреевна нюхала капли. Аннет смотрела прямо перед собой. Кошка, высунув из-под скатерти лапу, пыталась стащить кусок мяса из ее тарелки. Ирен сонно улыбалась. Гриша внизу, не попадая в рукава, натягивал университетскую шинель.