Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 46В которой Софи объясняется с Грушей, а Густав Карлович получает письмо от Марии Симеоновны

Читать книгу Глаз бури
3118+5248
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 46

В которой Софи объясняется с Грушей, а Густав Карлович получает письмо от Марии Симеоновны

– Вот я и мужняя жена, – сказала самой себе Грушенька, с неопределенной улыбкой глядя в окно. Ничего хорошего ей видно не было – бурая, в потеках стена да карниз, на котором пристроилась стайка взъерошенных воробьев. Осень! Мелькнет солнце, вызолотит все на секунду – и опять дожди, дожди… А в их с Гришей комнатах даже секунды этой нет. Почему-то Грушеньке казалось, что квартирная хозяйка Анна Арсеньевна, раз уж согласилась принять постояльца с женой, непременно должна была отдать им лучшие комнаты, окнами на бульвар. А как иначе-то? Они – молодые, им жизнь начинать, не в стенку же пялиться! Ладно, Господь ей судья. Грушенька вздохнула, отворачиваясь.

Она никак не могла почувствовать себя естественно в новом состоянии. Не то чтобы не верилось, нет; просто – странно как-то.

И непонятно – хорошо ли.

Дура, экая дура, оборвала Грушенька ненужные мысли. Что значит – непонятно! В шляпную мастерскую назад захотела? Да, там, в мастерской, не было этих дурацких хозяйственных забот, в которые она нипочем не может вникнуть. И копеек она там не считала. Вот это, пожалуй, было неприятней всего: бедность! Гриша – аристократ, эльф, сказочный принц… а денег-то, оказывается, ни гроша! То есть она не ждала, конечно, что он ее золотом осыплет – но чтоб так… Изволь, штопай носки дырявые.

Дура, для любимого – разве в обузу, хоть носки, хоть что! И мастерской твоей больше нет, сгорела мастерская. Вся прошлая жизнь сгорела, и слава Богу. Она передернула плечами. Вдруг накатил холод, мелкая дрожь – изнутри. Грушенька зажмурилась, повторила медленно, отчетливо, громким шепотом:

– Все сго-ре-ло.

Вот. И не думать об этом. Никогда.

Лучше она подумает о том, что в Гостицы надеть. Ведь повезет же он ее с семьей-то знакомить! Давно бы пора: месяц с лишком женаты. Это к Софье Павловне она ни за что не поедет – как Гриша ни упрашивай, – а к родителям, отчего ж. К ее-то маменьке сразу съездили. Грушенька вздохнула, вспомнив, как маменька утирала слезы и качала головой, приглядываясь к зятю. Угождала как могла; а потом, улучив минутку, шепнула дочери:

– Ох, боюсь, ох, не пара он тебе. Лучше б ты за Семушку…

Грушенька тогда еле сдержалась, чтоб не сказать маменьке слов, которые родителям говорить невместно.

Не пара! Что они все понимают! Вот и она сама, дура, тоже ничего не понимала – врала ему, а призналась бы сразу, и все бы давно хорошо было! Не понадобилось бы ночью лезть в хозяйский кабинет. И того, что было потом, тоже…

Она тряхнула головой, крепко сжала пальцами виски. Господи, сколько можно! Метнулась к столу, на котором лежали Гришины книги, раскрытая тетрадь, стояла чашка, из которой он пил вчера вечером. Упала боком на стул, ткнулась носом в воротник его домашней куртки, висевшей на спинке, – и давай тереться, гладить, громко приговаривая:

– Гришенька! Любимый! Счастье мое! Только ты мне нужен, ничего больше!

И в тот самый момент, когда ледяная дрожь внутри начала таять, сменяясь счастливой расслабленностью, – в передней коротко звякнул звонок.

Грушенька застыла. Кроме нее, открыть было некому – Анна Арсеньевна отбыла куда-то в гости, Клаша, приходящая прислуга, еще не явилась. Может, это она и есть, с трусливой надеждой подумала Грушенька – и тут же, уныло: как же, у Клаши-то ключ имеется! А, может, потеряла?.. Как бы то ни было – самой подняться и сделать шаг к двери было невыносимо.

Вот странно, когда хоть кто-нибудь был дома, она звонков почти не боялась. Заходили-то к ним не так чтоб часто, но бывало: то Гришины друзья, то приятельницы хозяйки, то почтальон, то дворник (этот-то, правда, с парадного не звонил). И сейчас, конечно же, – кто-то свой, безобидный!

Звонок раздался снова, на сей раз подольше. Грушенька слушала его, вцепившись в Гришину куртку взмокшими пальцами. Потом все-таки встала. Помедлив еще секунду, взяла куртку и накинула на себя. Легче не стало, но хоть можно было по-прежнему за нее цепляться. Вышла в переднюю и, не теряя больше времени, молча распахнула дверь.

Увидев, что это не городовой, не жандармы и вообще – отнюдь не мужчина в форме, она почувствовала такое облегчение, что к горлу подкатила тошнота. В следующий миг ее затошнило сильнее, но теперь уж не от облегчения, а… от страха, что ли? Или от злости? Нет, не знала она, как назвать это тягостное, обессиливающее чувство, которое охватило ее, когда она увидела в дверях Софью Павловну.

Лучше бы уж городовой, мелькнула глупая мысль. И – следом: она все знает. Да, она все знает, потому и пришла.

Полно, откуда, вяло попыталась убедить себя Грушенька, растягивая губы в удивленно-радостную улыбку и пятясь, чтобы дать Софи войти. А сама – жадно, независимо от всяких там душевных терзаний, – разглядывала вдруг объявившуюся свойственницу.

Подурнела! Или – нет? У нее всегда – поди пойми, вроде и смотреть не на что, а все равно – красавица. Нет, все-таки подурнела. Размазалась как-то. Только глаза… нет, в глаза ей лучше не смотреть! Грушенька крепче ухватилась за отвороты Гришиной куртки – Софи, до сих пор не сказавшая ни слова, поморщилась.

– Что ж вы, Софья Павловна, не предупредили-то, – Грушенька отчаянно продолжала улыбаться, ежась под Софьиным взглядом. Мокрица, мокрица! Может, там и еще что было, в этом взгляде, но ее жгло и давило только это. – Гриши нет, и угощать вас нечем. А он-то как расстроится!..

– Он переживет, – бросила Софи, проходя в их с Гришей гостиную.

У нее как-то странно изменилась походка. Грушенька отметила это машинально и, только войдя следом, сообразила: да она в тягости! Точно, вон и видать уже. Это что ж, Туманов, значит, пропал, а она… Моментально вспомнилось, как она, Грушенька, вот в таком же точно положении сидела на вокзальной скамейке, и не было ей другого пути, кроме как – в бордель или в воду! А что ж Софи? Ей куда теперь?

Да ничего! Она что теперь, что всегда – королева! И на Грушеньку как на мокрицу смотрит! Господи, почему, почему?..

Грушеньку затрясло так, что она уж не смогла сдержаться. Стиснула тощенькие кулачки, шагнула к Софи, едва выговорила сквозь судорожные рыдания:

– Да что ж вы меня так не любите-то! Ну, гулящая я, так и что? Может, я… Что вы о моей жизни знаете-то?!

Кажется, Софи не ждала ничего подобного. Во всяком случае – так быстро! Кажется, она растерялась. И сказала, кажется, совсем не то, с чего хотела начать:

– Знаю, например, что вы убийца.

Какое-то время Грушенька продолжала еще рыдать – по инерции. Потом смолкла на полувсхлипе и медленно подняла голову. И они с Софи наконец посмотрели в глаза друг другу.

Все было ясно. Если у Софи и оставались еще какие-то иллюзии – теперь их не стало. Грушенька подождала с полминуты – что она еще скажет. Не дождалась и, вскинув голову, прошла через гостиную от двери к столу. Узенький подбородок ее заметно дрожал.

– И что ж вы теперь… в полицию заявите, да? А докажете-то чем? Откуда вам что известно? Вы, что, там были?

Она кидала слова, жалкие и необязательные, почти против воли. Только бы не молчать!

– Доказательства есть. Но в полицию я заявлять не стану.

– Братца жалко, да? Ой, ладно! Если он теперь от меня откажется, я сама… И полиция не понадобится.

Она засмеялась, коротко и неловко. Софи опять поморщилась. Она стояла посреди гостиной – как будто нарочно подальше от всех предметов. Ей не хотелось здесь ни к чему прикасаться.

– Что сделаете? Убьете себя? Или его?

Грушенька вдруг подумала: может, она меня боится? Просто вида не показывает, потому что – королева! Убийц все боятся. Говорят, кто один раз крови попробовал – все, уже не остановится… Она с силой прикусила губу, отвернулась, почти забыв на миг о Софи, – так стало страшно.

– Груша, давайте попробуем… без эффектов. Я должна вам сказать… Вы меня выслушать сможете?

– Отчего не смогу, – пробормотала она, не оборачиваясь, – уши есть. И вы, вот что… вы за него не опасайтесь. Он для меня – все… Я никогда…

– Так вот, выслушайте. Пока он с вами и счастлив – я буду молчать. Понимаете?

Грушенька медленно обернулась. Посмотрела на Софи, как на привидение.

– Совсем… молчать? И… ему?..

Ответа не последовало. Грушенька, напряженно моргая, пыталась уложить в голове то, что услышала. Мысли рассыпались, как пшено сквозь пальцы. Почему-то ярко всплыло в памяти, как Гриша повторял, склонившись над ней в райском саду: прости, прости!

Что – и Софи такая же? Они все такие? Как же они на свете-то живут, Господи?!

Нет, не может быть. Она что-то задумала. Она умная, Софья Павловна, книжки пишет. И хитрая. Дуру Грушеньку вокруг пальца обвести – как раз плюнуть.

– Только до тех пор, пока он счастлив. И еще. Вы, Груша, можете решить, что я вам мешаю. Так вот, если со мной что-нибудь…

– Да что вы такое!.. Вы…

– Подождите, дайте договорить. Если со мной что-нибудь случится, Гриша сразу обо всем узнает. Доказательства, я вам уже сказала, у меня есть. И тогда…

– Что тогда? Что тогда? Он не поверит! Он меня любит! Он про меня все знает, не то, что вы! Глядите, как на мокрицу!

Она шагнула вперед, наступая на Софи. Та машинально вскинула руку, будто защищаясь. Грушенька, невесть с чего, вдруг решила: сейчас она меня ударит! Остановилась, вся дрожа, задыхаясь от бессилия что-то объяснить. А ведь можно же объяснить! Если она и впрямь такая, как Гриша – она поймет! Только – как, где слова-то найти…

Вот точно так же ее трясло в темной Лизаветиной передней.

– Она… она мне все говорила: привяжи его к себе покрепче. Советы давала, будто подруга, ровня… будто я и не гулящая вовсе!

– Не нужно никаких объяснений, Груша, – голос Софи, негромкий, будто замороженный, донесся издалека. Грушенька яростно тряхнула головой:

– Нужно! – бросилась к двери, встала, упершись руками в косяк, – чтобы Софи не вздумала уйти. Та, впрочем, и не пыталась.

– Чай с ней пили, – заговорила лихорадочно, глотая окончания, – в лавку ходили платье выбирать. Она мне: счастливая, ты, Лаура, у тебя – сказочная любовь! А потом и говорит: Гриша, говорит, твой занял у Туманова денег, а тот вексель-то и прибрал!

– Что?..

– Да я теперь и сама вижу, что глупость это! Разве ж Гриша станет… А тогда поверила. Она мне все обсказала, куда идти и где искать, бумаги-то. Понимаете? Бумаги ей тумановские были нужны!

– Бумаги?..

– Да! Уж не знаю, для чего, но догадаться можно! Хотела, как он, людей в кулаке держать, да где ей. Она ведь, Лизавета – всегда только о деньгах, другого света в окошке у нее и не было! Я-то, дура, верила ей… гордилась, мол, подруга! И вот… Бумаг-то я не нашла. Как же, станет он их на виду держать, – мельком вспомнив Дашку, она коротко, зло усмехнулась, – не я одна их искала… Ну, ладно. Пришла к Лизавете, говорю: вот, что в столе было, то и принесла, а больше ничего нет. Она сперва обрадовалась, побежала смотреть… И прямо с лица слиняла! Как же, такой облом неожиданный. А кто виноват? Ясное дело, Лаура виновата.

Она продолжала говорить, вернее – выталкивать слова, отрывисто, с отвращением, понимая уже, что все бесполезно, объяснить не получится. Легче головой о стенку побиться. Или упасть на пол да завопить, так, чтобы в голове, кроме звона, ничего не осталось.

Тогда, в передней, пахнувшей ванилью и ваксой, ей было еще хуже. Или – нет? Как-никак, тогда она еще никого не убила. И не собиралась, спаси Господь. Вернее… вернее, очень даже собиралась – себя! Ножик стащила в банкетной зале. Когда вытащила из кармана смятую пачку бумаг для Лизы, ножик тоже выпал и глухо ударился об пол. Лиза глянула на него, потом – на Грушеньку, приподняв аккуратную бровку. Во взгляде ясно читалось: эк ты, милочка, уже и серебро таскаешь? До тех пор она не позволяла себе так на нее смотреть. Наверно, ей просто надоело сдерживаться. Да и то сказать: теперь, добыв документы, Грушенька стала ей не нужна.

– …Как поняла, что бумаги-то не те, такая досада ее взяла. Ну, и она – на меня… Я все в дверях стояла, думала, гулять пойдем. На Сенную мы собирались, циркачей смотреть, – Грушеньку вдруг одолел приступ истерического смеха, она едва справилась с ним, напряженно морщась. – Ох, что ж она мне говорила! Что-де грязь подзаборная размечталась о принце, а он и клюнул. Видать, сам такой же. Но все равно, мол, как узнает, с кем связался – убежит сломя голову. А что узнает – это обязательно, Лизавета позаботится! Ну, и еще всякое… У меня в голове помутилось, я и не помню всего…

Грушенька слегка кривила душой. В голове у нее тогда и впрямь помутилось, но помнила она все. Особенно – те Лизины слова, после которых муть в голове превратилась в крутой кипяток:

– …Думаешь, хозяин бумаг не хватится? За воровство на каторгу пойдешь! А обо мне – только заикнись. Да и кто поверит…

Софи она об этом не сказала. Потому что в разгаре своей судорожной исповеди подумала внезапно и отчетливо: а вдруг и не было их вовсе, этих слов? Вдруг ей, Грушеньке, только показалось – с кипятком-то в голове! – что Лиза их произнесла? Или… или, вернее – что она их может произнести.

Такого прямого вопроса она себе еще не задавала. Да и сейчас не решилась. Понеслась было дальше… и споткнулась на слове. О том, что случилось потом, говорить было невозможно.

Как трещал и рвался под широким лезвием туго натянутый лиф Лизиного платья. Как сразу запахло кровью – куда сильнее, чем ванилью и ваксой. Лиза, конечно, не ожидала, что безответная Лаура на нее набросится – растерялась, упустила момент!

Что бы ей хоть чуть раньше опомниться!..

Ох, нет. Тогда она, Грушенька, сейчас была бы точно на каторге.

Она замолчала, тяжело переводя дыхание. Подняла голову. Хотела посмотреть на Софи, но побоялась. Софи молчала. Чего ждала, спрашивается? Чтобы Грушенька отступила от двери, дала ей пройти? И – ни слова в утешение?!

Не за что ей меня утешать, беззвучным шепотом сказала себе Грушенька. Я ни в чем ее не убедила. Она по-прежнему считает меня мокрицей. Даже хуже: ядовитой мокрицей, которая убивает.

Ну, и ладно. Она ведь Грише ничего не расскажет. Она и впрямь – такая же! И, значит, сейчас она просто уйдет.

И можно будет жить дальше.

Молодой, проворно вихляющий упругим задом секретарь принес на подносе ежедневную почту, которую, по его мнению, следовало просмотреть начальнику. Густав Карлович лениво пошебуршил лежащие перед ним конверты и вскрытые пакеты, погладил подушечкой пальца случайно уцелевшую половинку сургучной печати. Все отправления, естественно, были казенными. Кто ж мне еще напишет? – с умильной, девичьей или стариковской жалостью к себе подумал Кусмауль.

Внезапно, словно в ответ на идиотское сетование (Кто ж, действительно, будет слать личные письма на адрес полицейского управления?!), его внимание привлекло письмо, почти затерявшееся между двумя пачками сероватых казенных бланков. Подчерк был не знаком, но письмо явно было частным и адресовано «господину Кусмаулю, лично».

Кусмауль взял нож и, сознательно не торопясь, вскрыл письмо.

«Дражайший и любезнейший Густав Карлович!

Взяв на себя смелость писать Вам на служебный адрес (иного я по понятным причинам разыскать не сумела), взываю к Вашему милосердию.

Я – вдова Мария Симеоновна Безбородко, и имела честь обедать с Вами нынешней весной в Гостицах, куда ВЫ приезжали по казенной надобности.

Ценя Ваше время, не буду тянуть кота за хвост и рассыпать словеса. Дело заключается в том, что несколько дней назад мой единственный сын, Петр Николаевич Безбородко, 28 лет отроду, тайно обвенчался с небезызвестной Вам девицей Софьей Павловной Домогатской, запиской оповестил меня о свершившемся таинстве и скрылся вместе с молодой женой в неизвестном направлении. Родные Софьи Павловны также, как и я, пребывают в полном шоке от ее предыдущих приключений и внезапного замужества (в отличие от Пети, она даже не оповестила о своем замужестве мать! Впрочем, по слухам, ее младшая сестра все знала и даже присутствовала на венчании, но эта девчонка странна донельзя, упряма как осел и от нее ничего невозможно добиться). Так что в целом Гостицы так же находятся в неведении относительно планов и текущего момента жизни их дочери, сестры и т. д.

Сами понимаете, как меня тревожит сложившаяся у нас ситуация. Не в силах прозреть будущее, я хотела хотя бы разобраться с прошлым. Мы ведь ничего не знаем! Кем был этот Туманов, с которым жила Софи, и куда он в конце концов подевался? Что произошло между ними и вокруг них? Что это вообще за история? На что я, как мать великовозрастного оболтуса, который женился-таки на этой сумасшедшей девице, могу рассчитывать в дальнейшем? Каковы перспективы этого поспешного и ужасного брака?

Все эти вопросы непрестанно сверлят мой измученный мозг. Оглядываясь окрест, я вижу, что только Вы, Густав Карлович, человек государственный, зрелый и мудрый, можете дать на них хоть какие-то, пусть гипотетические ответы. Вы же были свидетелем и участником всего, и следовательно хоть как-то понимаете канву событий.

Не могли бы вы в удобное для Вас время прибыть в Люблино или в Гостицы погостить (простите за невольный каламбур) и, разумеется, не разглашая никаких служебных тайн, оповестить безутешных родных о том, что Вам известно касательно всей этой истории?

Покорнейше прошу Вас уважить мою просьбу, в любой момент готова прислать экипаж к порогу, по указанному Вами адресу.

Остаюсь с уважением и надеждой

Ваша Мария Симеоновна Безбородко»

Густав Карлович отложил письмо и пальцем покачал весы, которые держала в руках бронзовая фигурка Фемиды.

Что ж…Несчастную женщину можно понять. Ее положение двусмысленно и ужасно. Единственный сын… И надо же – женился на этой странной Софи. После всего… Что их всех так влечет к ней? Худа, резка в движениях, не особенно красива. И вовсе не утонченна… Да, ему-то этого ни с какой стороны не понять. А вот поди ж ты… С другой стороны, Мария Симеоновна произвела на него впечатление особы решительной и приятной. Надо бы ей помочь…

Все эти рассуждения не имели ровно никакого значения и представляли собой всего лишь игру. Вроде как самому с собой играть «в пьяницу». Впрочем, в карты и другие азартные игры Густав Карлович не играл никогда. Лишь изредка, чтобы упорядочить мысли, раскладывал пасьянс.

Чего лукавить? Он был рад этому письму, и уже знал, что поедет в Гостицы. Ему уж давно хотелось еще раз повидать семейство добродушного Модеста Алексеевича, погреться у этого семейного очага, воображая что он принадлежит ему самому, выпить крепкого чаю на веранде…

Письмо – удобный, замечательный предлог. Еще одно подтверждение тому, что Провидение на его, Густава Карловича, стороне. Разумеется, он поедет.