Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 45В которой Софи прогоняет от себя Ефима Шталь и разгадывает тайну убийства Лизаветы Федосовой

Читать книгу Глаз бури
3118+5488
  • Автор:

Глава 45

В которой Софи прогоняет от себя Ефима Шталь и разгадывает тайну убийства Лизаветы Федосовой

В марте небо синеет, ликуя и предвкушая; в августе – отчаянно. Еще лето! Пена листьев на фоне синевы – ярко-зеленая, как ей и положено, и можно решительно не замечать мелких желтых мазков. Можно делать вид, что все нормально – обычный летний день, и впереди еще долго-долго будет все то же самое… короче, банальнейшая ностальгия, что охватывает в конце лета, наверно, большую половину человечества.

Молодой человек в сером костюме и мягкой шляпе, куривший, сидя в изящном ландо на набережной возле сфинксов, был, безусловно, этой ностальгии подвержен – согласно новейшей моде, требующей меланхолии как изначальной основы всех прочих ощущений. Он обращал медленные взгляды то вверх, к синим небесам, то назад, к решетке Двенадцати коллегий. Слегка болезненная улыбка изредка всплывала на красивых губах, которым, наверно, пошел бы шрам – для устранения излишней женственности (увы, такового не было, да и не предвиделось). Казалось, он ни о чем не думает и никого не ждет – так, проводит время, отрешенно вдыхая запахи хорошего табака, воды и близкой осени.

Но вот на набережной показалась группа студентов и курсисток – и просто приличных господ обоего пола; кажется, в Университете закончилась какая-то очередная общедоступная лекция. Молодой человек слегка оживился. Помедлил немного; тщательно погасил сигару. Взгляд его отыскал тонкую женскую фигуру – чуть в отдалении от прочих. Молодой человек покинул экипаж и двинулся к ней навстречу, держа шляпу в руке. Пронзительно-яркое солнце вспыхнуло на его волосах, окрасив их в лилово-красный цвет осенних листьев дикого винограда.

– Софи! – голос его был простодушно-мягок, к такому она привыкла во времена их совсем недавней необременительной дружбы. – Вот нечаянная встреча!

Она, не останавливаясь, посмотрела на него. Он ожидал любого ее взгляда: гневного, саркастического, даже брезгливого – но, черт возьми, не такого! Она посмотрела на него бесстрашно и небрежно, как на механическое препятствие, которое, что поделать, надо преодолеть.

– Не врите, ради Бога! Вы караулили меня!

– Хорошо, – быстро согласился он, приноравливаясь к ее шагу, – сознаюсь, я ждал вас специально, чтобы поговорить.

– Нам не о чем разговаривать!

– Да неужели? Отчего так? Мы прекрасно ладили с вами, когда в дело не мешался мой братец. Нынче он отбыл, надеюсь, навечно.

Яркая, как августовское солнце, улыбка осветила его лицо.

– Вы в курсе, что он завещал мне на вас жениться?

– Какая чушь!

– Да нет же, клянусь, что не вру! Я, кстати, обещал ему. Только при этом условии, пристроив, так сказать, вас, он согласился убраться из Петербурга. Хотя тут, конечно, было и много всего иного…

– Что вы написали ему в том поганом письме?

– Ничего ужасного. Кстати, вы сами, еще прежде, надоумили меня. Я вспомнил вашу милую шутку с кувшином и, когда вы утром принимали ванну в моем особняке… Сознаюсь, я подглядывал! Это было божественное зрелище!

– Мне неинтересно!

– Удивительно. Все знакомые мне дамы обожают комплименты, и чем они смелее, тем больше ценятся. Вы – исключение из всех правил, Софи.

– Повторяю: мне неинтересно говорить с вами!

– Софи! – он на миг сбился с шага, но продолжал улыбаться все так же ярко; как будто дал зарок улыбаться во что бы то ни стало. – Ну, рассудите же здраво! Я сгорал от нетерпения увидеть вас, говорить, но специально не появлялся раньше, чтобы дать вам время оценить все. Туманова больше нет. Да и был ли? Не померещился ли всем разом? От скуки и жизненной пустоты… Неплохая гипотеза, или фабула для романа, не найдете ль? Десятка два дам ее охотно разделят. Не вы? Что ж! Но очень уж все похоже на опереточную интригу – этого вы отрицать не станете?

Теперь поглядите далее. Я этому реально существовавшему или уж не существовавшему Туманову – единоутробный брат. Но благодаря стечению обстоятельств, мы с вами – одной среды, одного воспитания. Ироническое восприятие мира и для меня, и для вас – единственное спасение от скуки и глупости так называемых современных идей. Понимаем друг друга с полуслова, читали одни книги, видим остро и точно, предвзятости избегаем, не любим дураков и тушеной капусты, боимся толстых белых гусениц и промышленных рабочих. Чего же более? Мы с вами, Софи, просто-таки созданы друг для друга, и вся эта история с Тумановым – рука провидения, которая…

– Не созданы. Не трудитесь. И знайте наверное: я с вами на одной версте срать не сяду.

– Однако! Вы переняли от моего братца более, чем можно было думать…

– Отнюдь! Это мое собственное, коренное. Вы просто не разгадали. Это с ним, а не с вами мы были созданы… Прощайте!

…Он больше не пытался идти с нею рядом. Остановился посреди набережной (благо уличное движение, практически отсутствовавшее, вполне это позволяло), глядя даже не ей вслед, а – в пространство, забыв надеть на лицо возмущение, разочарование или уж пресловутую иронию, что ли. Произошло это потому, что ему вдруг стало невыносимо, до боли, обидно. Как бывало в детстве, когда он ловил восхищенно-любовные взгляды матери, обращенные к брату Николаю. И потом, все эти годы, когда он разыгрывал из себя игривую левретку, таская за ней нюхательные соли и подушечку для ног… А она с тупым чухонским упорством разыскивала кучерова ублюдка!

Момент истины наступил там, на пожаре. Момент его триумфа – так он тогда думал. Кретин. Вот – она наконец увидит, оценит!..

После того, как она поговорила с ублюдком, глядеть и оценивать стало некому.

И вот – последнее. Он никогда не получит эту женщину. Которая, будучи похищенной, бесстрашно сражалась, и в конце концов вывела его из строя и убежала голая по осенним полям… Которая приняла от рыцаря в сверкающих доспехах рубиновое ожерелье и разом затмила всех этих малокровных девиц и дам… Которая принимала его ухаживания, но пыталась обольстить неуклюжего Константина… Которая спала с Тумановым в одной постели и позволяла ему… И ведь он знал, что этот вот разговор закончится именно так. Черт возьми, он все всегда знал! Но слишком хорошо привык убеждать себя, играя в левретку.

А, может, это и не игра вовсе? Может, он в самом деле…

Молодой человек засмеялся и заплакал, выронив шляпу и глядя, как ветер катит ее по набережной. Что ж… По всей видимости, мир действительно устроен так, что всему когда-нибудь приходит конец. Беспечная молодость проходит, как и все остальное. Он чувствовал, как прямо сейчас, здесь, на берегу странной реки-протоки, становится, наконец, окончательно взрослым. Надежды и мечты юности покидали его вместе с улетевшей шляпой. Никто и никогда не пожалел и не попытался понять его. Он тоже не станет никого жалеть.

Если бы кто-то из досужих прохожих в этот момент остановился и понаблюдал за ним, то мог бы, пожалуй, и испугаться, ибо постепенно сквозь смех и слезы, сквозь мягкие и достаточно неопределенные черты молодого человека явственно проступало совершенно другое, хотя и схожее чертами лицо. Лицо жестокого, сильного и готового на все хищника.

– Софья Павловна! Там… – Ариша вошла из сеней в чулках, привычно спрятала руки под передник. – Там Рувим со станции привез… барышню или уж… не знаю… Вас добивается…

– Так зови! – Софи плотнее запахнула меховую кроличью безрукавку. Последние дни она постоянно мерзла.

– Дак звала, не идет. Говорит… невнятное что-то…

Софи поднялась, как-то болезненно и нелепо ощутив свою постепенно проявляющуюся неуклюжесть, всунула ноги в калоши и вышла на крыльцо.

– Даша! Это ты?! Ну что ты там?! Хочешь меня совсем заморозить? Иди сюда немедленно!

Дашка послушалась и, кособочась и пожимаясь, просочилась в комнату. Подавая чай, Ариша смотрела на гостью с подозрением и поджимала губы. Софи ухмылялась себе под нос. Дашкин приезд неожиданно развеселил ее.

– Орешков у меня для тебя нет, – развела руками Софи. – Уж извини, не грызу.

– Да что вам! – Дашка всплеснула руками. – Куда ж вы вообще… И как же я… Да у вас…

– Не канителься, Даша, – строго сказала Софи «учительским» голосом. – И пей чай. Все правильно.

Софи прислушалась к себе. Ей вовсе не приходилось ломать себя и что-то скрывать, потому что, действительно, совершенно никакого неудобства от Дашкиного гостевания она не ощущала. Отчего же с Грушенькой было не так? Почему после каждой встречи с ней хотелось вымыть руки и лицо с мылом, а то и полы со щелоком? Что ж тут? «Если уж суждено, то что бы Грише в Дашку влюбиться?» – подумала Софи и едва удержалась, чтоб не расхохотаться от подобного дурацкого предположения.

Дашка тем временем медленно и степенно рассказывала о положительных и нравственных переменах, которые произошли в ее жизни. Касательно их причин и движущих сил она из себя разъяснить не могла, и, если верить Дашке, то получалось, что Пресвятая Богородица на время забросила все остальные дела, и руководит Дашкой ежеминутно и непосредственно.

Все это было достаточно мило, но все же один отчет о достигнутом вряд ли сподвигнул бы Дашку на столь необычное и длительное путешествие.

– Даша! А ты чего ж приехала-то? – решилась спросить Софи, вволю наслушавшись о невероятном уме названного Дашкиного братика Кирюшечки.

– Ой, я и забыла совсем! – воскликнула Дашка. – Вот голова-то дырявая! Правильно маманечка говорит: глупее тебя, Дашка, только на выставке поискать! Я же Лизаветины вещи к вам привезла! Мне следователь отдал, а я… Ну, там тряпки всякие мне не по размеру, а вам не по чину, так я сестричке отдала, а тут вот – записи какие-то, книга, да мелочи – это, я решила, вам…

– Лизаветины вещи? Мне? Почему? – растерялась Софи. Движение Дашкиной логики осталось ей абсолютно непонятным. Впрочем, на объяснение надежд почти не было.

– Решила, – упрямо повторила Дашка. – Невместно, так в печку кинете. А так… Убивца-то ведь и не нашли… Полиция не сумела… Вот так… А Лизавета, она вообще-то язва была еще та (Господи, прости!), а о вас-то – с уважением. И вот я чую – ехать надо к Софье Павловне. И так…

«Полиция не сумела найти убийцу Лизы. Я плохо знала Лизу, но, судя по всему, была одной из немногих, кто понимал мотивы Лизиных действий и сочувствовал ей. Лиза тоже симпатизировала мне. Интуиция подсказала Дашке привезти вещи покойной ко мне. Может быть, взглянув на них, я сумею о чем-нибудь догадаться… И вот…» – приблизительно так перевела Софи сбивчивый Дашкин монолог.

Что ж! В амбивалентности так называемой дашкиной глупости Софи уже имела возможность убедиться. К тому же, по-своему радея об установлении истины, девица проделала немалый путь. Почему нет?

Софи задумчиво рассматривала немудреные мелочи, оставшиеся от молодой человеческой жизни, полной надежд, мечтаний, гаданий о будущем. И где это будущее теперь? Софи закусила губу, печально перелистнула азбуку для взрослых, поворошила ничего не значащие счета в дешевой расписной шкатулке. Внезапно ей на ладонь скользнул маленький ключик. Софи повертела его в пальцах, внимательно взглянула на Дашку.

– Даша, это твое?

– Нет! – удивилась Дашка и тут же принялась рассказывать. – Этот ключик нашли рядом с бедной Лизаветой, когда она уж умерла. В квартире ничего не подошло, и хозяйка не знает. Должно быть, случайно попал. А потом, видно, сам Густав Карлович его в шкатулку и положил…

Софи слушала Дашку и чувствовала, как сердце колотится у нее прямо в глотке.

– Кстати, Даша! – медленно и по возможности равнодушно начала она. – А что с тем мопсиком, которого я тебе подарила? В пожаре сгорел?

– Да что вы говорите такое! – Дашка опять плеснула руками. – Я его в коробке на самое дно положила, и на площадь снесла. У него даже бантик не помялся. У Кирюшечки нынче лучшей игрушки нету. Он его даже в кровать с собой кладет…

– А заводит его?

– Конечно, заводит, каждый день. И так забавно. Даже папенька с маменькой глядеть приходят и смеются…

Софи осторожно перевела дух. Все-таки Дашка удивительно ненаблюдательна. Ключики у всех пяти тумановских мопсиков были чуть разные, но чертовски похожи меж собой… Теперь считаем: один мопсик подарен Дашке. Он на месте и с ним каждый день забавляется Кирюшечка. Два других мопсика живут в Гостицах. Сначала там был только один, но Леша и Сережа все время ссорились из-за дорогой игрушки. Пришлось отдать им второго, чтобы каждому досталось. Значит, два ключика в Гостицах. Еще один мопсик, неисправный, тот самый, который загребает правой лапкой, остался у самой Софи. Ключик от него и сейчас лежит в пепельнице под зеркалом. Дашка бы вволю посмеялась, если бы узнала, где Софи хранит самого мопсика. Ариша знает, потому что перестилает кровать. Но Ариша никогда никому не скажет, хотя однажды Софи застала ее пускающей мопсика по полу. Мопсики, даже неисправные, пользуются успехом… И… Нечего тянуть! Последнего мопсика забрал Гриша с тем, чтобы подарить его Груше-Лауре, своей невесте! Вот оно!

– Даша! Ты знаешь, ты очень хорошо сделала, что приехала, и про Лизавету… А главное, я за тебя рада, что ты замуж выходишь и все… Но… мне что-то нехорошо сейчас сделалось, – пробормотала Софи, хватаясь за голову.

Ариша от окна ожгла Дашку недружелюбным взглядом.

Дашка понятливо закивала и поднялась:

– Да вижу, вижу… Вы аж с лица сбледнули! Долго ли осенью простыть-то! Прилягте теперь, и чаю с малиновым листом беспременно испейте, а я-то поеду. Спасибо вам за чай…

– Да, да, ты прости, Даша, что не провожаю…

Дашкины шаги и кокетливое бормотание (по-видимому, Рувим ждал ее) затихли за окном, а Софи ничком повалилась на кровать и замерла, не в силах действовать и даже думать.