Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 43В которой Михаэль прощается со своей Саджун, Ариша жарит грибы, а Петя Безбородко читает стихи

Читать книгу Глаз бури
3118+5807
  • Автор:

Глава 43

В которой Михаэль прощается со своей Саджун, Ариша жарит грибы, а Петя Безбородко читает стихи

– Михаэль, ты знаешь, что в этом перевоплощении мне не суждено было иметь детей, поэтому я не могу судить наверняка, но… Может быть, тебе все-таки следовало выслушать ее… их?

Михаил Туманов, не сняв ботинок, лежал на роскошной низкой лежанке, накрытой шелковым покрывалом. Голова его покоилась на коленях Анны Сергеевны, которая, разговаривая, рассеянно проводила пальцем по бровям и переносице мужчины, перебирала все еще густые, не тронутые сединой волосы. Рядом на подносе стояли не пиалы с чаем, тарелки со сладостями, ваза с яблоками и чашка с малиной.

– Нет, Анна Сергеевна, нет, – Туманов покатал голову на коленях Саджун. – И вот почему. Я сам… Я сам не могу даже придумать такого объяснения, которое хоть чуть-чуть устроило бы меня, заставило как-то изменить свое отношение… Понимаешь, о чем я? Если бы я мог сказать себе: вот если это и это, тогда, конечно, все ужасно, а если вот так и вот так, то, пожалуй, и ничего… Тогда, конечно, стоило бы и слушать и думать. А если уж у меня и фантазии не хватает, чтобы это благополучное «вот так» даже при всем старании вообразить…

– Жизнь иногда бывает прихотливее любых фантазий. Тебе ли не знать, Михаэль?

– Да, конечно, ты права. Но это, увы, не тот случай…

– Ты твердо решился уехать? Бросить все?

– Да. Так будет лучше и проще для всех. Туман рассеялся и все болотные мороки растаяли вместе в ним… Саджун, я хотел предложить тебе… Поедем со мной!

Женщина вскочила так резко, что голова Туманова, внезапно лишившаяся своей опоры, запрокинулась назад. Он притворно застонал и схватился рукой за шею.

Анна Сергеевна молча обежала круг по комнате, ее босые ступни звучно топотали по полу, несмотря на ковер: «туп, туп, туп». Туманов, не глядя, слушал ее шаги, и думал о том, как отяжелела его когда-то стройная и почти невесомая подруга. Саджун подошла к окну, плотнее запахнулась в роскошный восточный наряд, состоявший из трех кусков разноцветных богатых тканей, поежилась, хотя на улице дотлевал теплый летний закат, а в комнате, словно земное отражение его, стояла жаровня с углями. Начала говорить, не оборачиваясь, глядя за окно, неожиданно неровно, с внезапно прорезавшимся неопределенным акцентом:

– Зачем? Зачем? Зачем, Михаэль? Что мы будем? Детей у нас быть не сможет, семьи тоже. Что? Что? Что? Ты еще молод, можешь начать все сначала. Я – нет. Опять какие-то авантюры, затеи для денег? Я уж ничего не хочу, я старая, мне все скучно. Я бы скорее в Бирму вернулась, может быть, там… Зачем ты меня тревожишь, Михаэль?

В голосе женщины зазвенели слезы. Туманов легко вскочил с лежанки, подошел сзади, обнял Саджун за плечи, прижал спиной к своей груди. Она была невысокой, и ее макушка едва доставала до его подбородка. Он сдвинул на плечи газовое покрывало, поцеловал ее волосы, ладонями приласкал большую, но еще упругую грудь.

– Михаэль! – сдавленно попросила Саджун. – Не надо!

– Не надо? – уточнил Туманов. – Ты не хочешь? Если ты не едешь со мной, мы, скорее всего, не увидимся больше…

Саджун помолчала, сжимая круглые кулачки, и как бы собираясь с силами, потом ухватилась за пальцы мужчины каким-то совершенно детским, трогательным жестом. Туманов ждал.

– Ты рассказывал про этих женщин – Ксению, Зинаиду, других. Они интригуют, злобятся, увлекаются дешевым мистицизмом, мстят неизвестно кому неизвестно за что. Тебе не понять, но я-то понимаю отлично. Ваша западная цивилизация – ловушка для женщин. Оканчивая роль возлюбленной, не получаешь ничего взамен. Амплуа мудрой старухи, персонажа сказок и легенд? Вроде бы еще рано. А что еще? Даже в романах, написанных женщинами, нет ни-че-го. Лишь продление ролей молодости, когда это выглядит уже в лучшем случае смешно, а в худшем – омерзительно. Это ваше женское равноправие – смех сквозь слезы. Жаль, что мне не доведется прочесть того, что напишет в 40 лет твоя Софья. Я читала вашего Толстого, он явно думал об этом. Он предлагает роль матери, хозяйки дома. Там, где он описывает несчастья, проблемы, все живы, всё интересно. Но как только начинает описывать счастье, особенно женское – мертвящая скука, мухи на лету дохнут. Если судить по книгам ваших, да и английских писателей, то чувственная любовь в вашем мире всегда обречена… Неотвратимость взаимного поражения в любви – вот так будет точно. (Туманов, с трудом осиливший лишь одно произведение Толстого – «Казаки», согласно кивнул: «Ну так ведь и есть»). Все ваши сказки кончаются свадьбой и сразу после нее – смерть. Жили они долго и счастливо, и умерли… Почему? Я же говорю – ловушка…

Туманов слушал заинтересованно, машинально поглаживая руки Саджун свободными пальцами.

– А у вас, на востоке, в Бирме – есть решение?

– У нас в Бирме по статистике средняя продолжительность жизни 32 года! – ответила Саджун. – Сам понимаешь… К тому же бирманцы верят в череду перевоплощений… Прости, Михаэль! – женщина обернулась в неразжатых объятиях мужчины и быстрыми движениями мягких пальцев и ладоней приласкала его лицо. – Наверное, я уже просто пережила себя и оттого злюсь. И оказалась слишком далеко от своих истоков, чтобы хранить чувственную память о них. В этой жизни мне, наверное, просто не нужна старость…

– Саджун! Ты говоришь ерунду! Какая старость?!

– Я уже давно не узнаю себя в зеркале, – тихо-тихо пробормотала Саджун. – Хочется тряпкой стереть это лицо, и это жирное тело, и увидеть прежнее, то, которое и есть я. У меня изменилась сама структура кожи, она стала тонкой и похожа на смятый, а потом разглаженный лист бумаги. С каждым месяцем, годом все это усиливается, время оставляет свои следы, и это необратимо… Шива и Кали не обращают внимания на такие мелочи, но ваша христианская культура, сам необратимый язык, в котором все вперед и ничего по кругу, язык, на котором я сейчас говорю все это, заставляет меня страдать… Ты помнишь, какой я была. Теперь тебе, должно быть, противно…

Анна Сергеевна говорила все тише, Туманов наклонялся к ней, чтобы разобрать слова, потом вдруг подхватил подругу на руки, зашептал в ухо:

– Саджунечка, бедненькая, маленькая моя! Я и не знал, что это у вас так… Но ты успокойся, я-то ничего этого не вижу, совсем, совсем. Вот чем хочешь поклянусь! Я-то тебя помню, вот как тогда первый раз увидел, так и… У меня туман кровавый в глазах, каждая косточка болит, а ты сидишь у моей постели, пахнет от тебя чем-то неведомым, поишь меня из чашки, и стихи читаешь… Ты потом переводила мне уж на русский, я даже сейчас одну строчку помню: «Твой голос, словно дивный сад…» А все остальное – это трын трава…

– Михаэль… – задыхаясь от слез, прошептала Саджун. – Ты помнишь… Зачем? Чего ты хочешь от меня…

Туманов опустил женщину на ковер, по своему разумению оправил на ней одежды.

– Да! Я хочу! Танцуй для меня теперь, Саджун!

– Танцевать?! – побледневшие щеки женщины снова залил смуглый восточный румянец. – Но я же не могу! Я уже…

– Ерунда! – резко и безапелляционно заявил Туманов. – Не ври мне! Все ты можешь! Твои танцы – это же не акробатика в цирке. Ты – храмовая танцовщица, потом танцевала во дворце. Ранняя наука не забывается. Это как если бы я позабыл, как вытащить кошелек у барина-раззявы… Если я уеду сейчас, я хочу запомнить, и чтобы ты запомнила тоже. Твой танец для меня, Саджун!

Туманов снова присел на лежанку, уперся локтями в колени.

Поставленная им посреди комнаты Саджун шмыгнула носом, потом кивнула и оставила голову склоненной. Некоторое время стояла так, глубоко вдыхая через широкие раздувающиеся ноздри и выдыхая воздух через рот. Прошла по комнате, потушила все лампы, зажгла от жаровни ароматические палочки и каменный светильник в форме цветка лотоса. В этом мерцающем свете ткань ее одежд неожиданно оказалась полупрозрачной. Туманов облизнул солоноватые губы. Саджун снова остановилась посреди комнаты и подняла вверх слегка согнутые в локтях руки.

Некоторое время неискушенному наблюдателю казалось бы, что ничего не происходит. Женщина замерла в странной экзотической позе, ее руки и ноги оставались неподвижными. Но Туманов и прежде видел танцующую Саджун. Он знал, что танец уже начался. Глаза танцовщицы, ее шея, пальцы рук и ступней уже вели свой разговор с миром. Очень медленно и постепенно в этот диалог включалось все тело. Саджун почти не двигалась с места, но каждый соблазнительный изгиб, скрытый полупрозрачной тканью, жил своей жизнью, и каждый миг в ней что-то неуловимо менялось так же, как меняются облака на небе, огонь в костре и текущая вода в реке. Бессловным языком танца она требовала и умоляла, дарила и отбирала, играла с мирозданием в кокетливую и драматическую игру. Многочисленные восточные боги благосклонно откликались на знакомый им ритуал, заглядывали в окна комнаты, покоились на дымках курильниц, и даже, как привередливая петербургская публика в театрах, снисходительно аплодировали толстенькими ладошками.

Михаил Туманов размягченно улыбался. Когда Саджун закончила танец и стояла, опустив руки и слегка запыхавшись, он подошел к ней, опустился на колени, ласково обнял расплывшуюся талию женщины и поцеловал ее в живот. Его дальнейшие намерения были более чем ясны.

– Михаэль! – потрясенно прошептала Саджун.

– Ты танцевала для меня, чтобы я запомнил. Теперь моя очередь, – спокойно сказал он, осторожно разматывая тонкую ткань, в покое почти полностью скрывающую фигуру женщины.

….

– Ты вырос, Михаэль, – сказала Саджун, осторожно поднося к губам мужчины засахаренный экзотический плод. Туманов вытянул широкий потрескавшийся язык и слизнул лакомство.

– Ты хочешь сказать, постарел? – ухмыльнулся он, прожевав.

Мужчина и женщина лежали рядом на ковре. Туманов был совершенно обнажен. Саджун завернулась в одно из своих покрывал – темно-розовое с лиловыми цветами.

– Нет, я хорошо владею русским языком. Как бы не лучше тебя. Говорю то именно, что хочу сказать. Ты вырос и стал мужчиной. В любви. Теперь уже не я веду тебя за собой – ты мог бы… Здесь, у вас, многие, мужчины по виду, так и не вырастают… Ты не таков…

– Ну, куда мне до тебя… – лениво потягиваясь, протянул Туманов. – Ты – богиня, а я – простой смертный…

– Когда мы соединяемся по любви, мы оба – боги, – Саджун внимательно оглядела большое тело мужчины, прицокнула языком. – Ты был на солнце без рубахи. Где? Я знаю, что у вас это не принято…

– Да, был, – согласился Михаил. – Раза два за лето вставал с мужиками на покос. Руки размять и спину. Солнце ярое, потом шкура на плечах лупилась. Заметно?

– Заметно, – улыбнулась Саджун и снова потянулась к мужчине. Он обнял ее и оба притихли.

– Нет слова «вечность», – сказала Анна Сергеевна время спустя. – Все вещи и люди проходят мимо нас, как картины в вашем волшебном фонаре. И мы проходим мимо. Это хорошо, что мы повстречались на этой дороге, ты согласен, мой Михаэль?

– Это счастье, моя Саджун, – серьезно ответил Туманов.

Он рассмеялся, а она распахнула слегка как будто бы сонные глаза, вытянулась во весь рост, кажется, даже приподнялась на цыпочки…

Все виделось ему, как на сцене любимых ею театров. Группы людей разошлись в стороны и вот-вот должны были запеть финальные партии. Последний раз сменили декорации, кто-то невидимый взмахнул палочкой, заиграли увертюру… Но тут сцену заволокло дымом, лица актеров начали расплываться и путаться между собой, а ее, единственную оставшуюся четкой фигуру, он видел последовательно в разных костюмах и масках.

…Строгое синее платье с белым воротником, запах пороха и судорожно сжатые пальцы на рукоятке маленького пистолета.

…Шелковый перелив тяжелых, распущенных волос, вышитая ночная сорочка. Склонившись над ним, она ласкает губами очередной рубец на его теле, совершенно не замечая реакции на ее ласки. У нее – серьезное лицо человека, готового к умственной работе. На столе над его головою раскрытый блокнот ждет очередной истории.

…Очки-пенсне на остром носике, близко-близко черные от ярости глаза, запах сирени от волос, ладони, изо всех сил упертые в его грудь.

…Маленькая меховая шапочка, упавшая на снег, пронизанный разноцветными искрами. «Ле мизерабль…»

…Проклятое рубиновое ожерелье на ослепительной коже, горящее одним цветом с воспаленными губами.

…Белое долгое тело на узкой девичьей кровати. Его грубая ладонь с обгрызенными ногтями на ее белом животе. И ладонь, и живот живут какой-то своей жизнью и ведут свой разговор. Лицо лежащей женщины почти бесстрастно.

…Вызывающее черное платье с коричневыми кружевами по корсажу. Его носительница смотрится черным вестником среди празднично одетых людей. Удушающий запах ландышей, надменно вздернутый подбородок.

…Летняя городская ночь. Редкий силуэт прохожего зыбкой тенью мелькнет по стенам уснувших домов. Охапка бледной сирени почти светится в руках женщины, мокрые от сиреневой росы, зовущие губы полуоткрыты.

И наконец, темно-красный шелк ее последнего наряда, символически похожего на неугасший язык пламени. В темных глазах – отчужденность и непроницаемая тайна.

Пусть будет так. Все мы проходим мимо. Если нет богов, или они бессильны, пусть властвует дхарма, нелепо похожая на огромную вселенскую шарманку. Как фигурки, ездящие по кругу в итальянских часах, поблагодарим друг друга за встречу. Если сумеем, если хватит сил. «В конце концов, еще один шрам на моей шкуре уже не имеет особого значения», – цинически думает он, и принимается остервенело, до мяса обгрызать заусенцы на пальцах.

Ариша, подпоясанная рушником, чтобы масло не брызгало на юбку, жарила на сковороде грибы.

– Гляньте, Софья Павловна, как красиво выходит, – позвала она.

Софи отложила книгу, вышла в закуток, торжественно именуемый кухней.

– Вот эти, красные – это моховички, белые – сыроежки и боровики, а черные с синевой – подосиновики, – объяснила Ариша. – Картина прямо!

Разноцветные грибы на сковороде и впрямь смотрелись красиво, а главное, дивно пахли. Софи облизнулась.

– Скоро ль готово? – спросила она.

– Грибы-то уж сейчас. Так еще надо картофелю уварить, к ним-то, – заметила Ариша.

– Знаешь, Ариша, я, пожалуй, картофель ждать не буду, – просительно сказала Софи. – Так съем. С хлебом и сметаной. Очень уж приглядно. Слюнки текут… Молочко ведь у нас в крынке осталось?

– Непорядок, – вздохнула Ариша.

С тех пор, как Софи взяла Аришу в прислуги, ее беспорядочному питанию пришел конец. Экономная Ариша, используя самые дешевые продукты, умудрялась всегда готовить по крайней мере два блюда. И «кусочничать» барышне не давала. Оказывала, как называла это Софи, «психологическое давление». Не то, чтоб возражала или ругалась (на такое девушка и помыслить осмелиться не могла), просто стояла в дверях немым укором, сунув руки под передник, а когда Софи, читающая в кресле и машинально жующая горбушку с вареньем, поднимала вопросительный взгляд, говорила кротко и указательно: «Похлебка поспела. Горяча и духовита. Принесть?»

– Ну Аришечка, ну дай грибочков тарелочку, ну один разочек! – умильно запела Софи.

– Ну ладно, – уломалась Ариша. – Сейчас сметаны покладу, припеку и…

Договорить Ариша не успела.

Петя Безбородко вошел необычно решительный, со складкой между светлых бровей. Вслед за ним влетел запах скошенных лугов, лошади и нагретой кожи. Ариша от внезапного смущения юркнула за плиту вместе с деревянной ложкой, которой мешала грибы, и даже не поздоровалась с гостем.

– Здравствуйте, Софья Павловна! Вот, приехал узнать, как вы, да и вообще… Давно не видались.

– Что ж, проходите… проходи, Пьер.

Петя прошел, сел в кресло, положил ногу за ногу, смотрел многозначительно. Софи терялась в догадках. Аккуратные слова и фразы летали от одного к другому, как у господских детей, играющих на лужайке в яркий, но давно надоевший им мяч. Обмен словами длил время. От напряжения у Софи заболела голова и захотелось в туалет. Боль пульсировала в висках и внизу живота вместе с тиканьем настенных ходиков. Ариша бесшумно хлопотала на кухне.

– Оттого, что этот человек оказался недостоин вас, Софья Павловна, вам нет резона хоронить себя заживо! – как продуманный заранее афоризм произнес Петя.

– Оказался недостоин? – вскинула голову Софи. – Ты так это понимаешь? А как же то, что уж вскоре после нашего с тобой последнего разговора я сама побежала к нему, едва ли не силой снова залезла в его жизнь и в его… в его постель?…

– Я это никак не понимаю, – решительно ответил Петя. – И знать не хочу, а для чего тебе теперь со мной такие разговоры вести – и вовсе разобрать не сумею. Себя ли ты, Соня, хочешь помучать? Или меня? Более здесь никого нет – ты заметила?

– Да, правда, ты правду говоришь. Прости. Я не в себе, должно… Так ведь это понять можно. Ты для чего приехал, Петя? У тебя вид человека, ждущего случая, чтобы сказать… Что? Тебя из Гостиц подослали? Так передай им, что ты меня нашел покудова для куртуазного общения непригодной. А иного им ведь и ненадобно, ты знаешь…

– Меня никто не подсылал, как ты, Соня, выражаешься. Да и странно было б… Я по своей воле приехал. И хочу вам… тебе сказать… это ты верно угадала…

– Что же? Скажи, Петя, скорее, не томи.

Молодой человек встал с кресла и видимо побледнел, лицо его сделалось глупым и значительным одновременно. Софи, с любопытством вглядываясь в происходящие на ее глазах метаморфозы, по привычке попыталась оценить Петину красоту или некрасоту и, как и прежде, не нашла ответа.

– Я хочу, чтоб мы нынче венчались. Парадным образом или тайно, это мне все равно, как ты захочешь.

– Пе-етя! – Софи тоже вскочила, подошла к гостю вплотную, взяла в свои его холодные влажные руки. – Ты разве с ума сошел, такое мне предлагать! Мне! Что Мария Симеоновна скажет?!

– А что? – Петя отнял руки, с вызовом наклонил голову, словно собираясь бодаться. – Что такого? Туманов твой убежал, уехал, убрался из России, надо надеяться, навсегда. Более ничего и никого между нами не стоит. Маменька пошумит, пошумит, да и перестанет. А мы ж и прежде всего собирались пожениться. Ты разве позабыла?

– А то, что было, что потом случилось, разве для тебя это вовсе значения не имеет? – недоверчиво спросила Софи, приглядываясь к молодому человеку и словно о чем-то раздумывая.

– Если ты позабудешь, так и я готов позабыть!

– Как же позабыть-то?! – растерянно и как-то совершенно по-детски переспросила Софи.

У Пети перехватило дыхание от жалости. Он перекривил губы и шагнул вперед, раскрывая объятия. О том, что Софи Домогатскую невозможно пожалеть, он от волнения позабыл. Девушка буквально отпрыгнула в сторону, расправила плечи и заговорила ровно и отчетливо:

– Пьер, я очень благодарна тебе. Поверь, то, что ты сказал, это много для меня сейчас значит. Я тебя любила и люблю, как друга и как близкого человека. Теперь мне это особенно ясно. Ты великодушен без меры, моим кровным родным до того далеко, как до звезд. Но то, что ты предлагаешь, оно никак, никак невозможно. Мне жаль, но… Пьер! Я в тягости, жду ребенка от Туманова. И травить его по народным рецептам, как мне уж моя бывшая горничная Ольга предлагала, не стану. Пусть Туманов меня предал и сбежал, вины ребенка здесь нету, его нельзя за то убивать. Он мой, и пусть он будет.

Петя долго молчал, склонив белокурую, изящно вылепленную голову. Софи, сказав все, без сил опустилась на кресло и скрестила ладони внизу живота. Мимо окна, наискосок и вниз, золотыми лодочками проплывали падающие березовые листья.

– Господин Безбородко! Софья Павловна! – послышалось от порога. – Может, вы картофелю с грибами в сметане откушаете? Пока у вас перерыв в разговоре случился. А то горячее все, стынет…

Ариша комкала в руках полотенце, на бледных щеках горели алые пятна.

«Все слышала! – догадалась Софи. – Но о чем же радеет? Неужто надеется, что мы договоримся?… А чего? С ее, крестьянской точки зрения… Небось, Вера моя тоже присоветовала бы… выйти за Петю обманом, а там уж… Нет!»

– С удовольствием откушаю грибов и картофелю, – весело сказал Петя. – Подавай, Ариша. Совсем позабыл: я же как раз малосольных огурчиков привез. Хрустят, как свежие, с гряды. Хочешь, Соня, огурчиков? Наша кухарка о том лете беременна сыном была, так она мне говорила, что в таком положении как раз на солененькие огурчики и тянет. Лопала их едва ли не два фунта зараз. Или это не у всех?

Софи, как крупная прислушивающаяся гончая, попеременно наклоняла голову в стороны и разглядывала Петю, словно надеясь, что при очередном изменении ракурса он либо как-то понятно изменится, либо исчезнет совсем.

– Петр Николаевич, – наконец, осторожно осведомилась она. – Ты понял ли, что я тебе сказала?

– Чего ж тут не понять? – Петя пожал неширокими плечами. – Дело обыденное. Ты с ним жила, теперь в тягости. А он сбежал. В каждом первом романе описано.

– И что ж?… – Софи выжидающе вытянула шею, сделавшись похожей на азиатскую черепашку, которых на потеху детям продавали на рынке узкоглазые туркмены.

– А тут, понятное дело, являюсь я, – по-прежнему весело объявил Петя. – Весь такой белый и сияющий. Поэт и рыцарь влюбленный. И говорю…

– Пьер! – оборвала Софи, вскакивая. Голос ее сорвался на визг. – Ты что ж, все равно хочешь, несмотря на ребенка!..

– И говорю… – не обращая внимания на слова Софи, вдруг – горяч, полон задора, даже кокетлив. – Презрев голос умудренного разума, внушенный воспитанием целый кодекс правил, впервые – баловень судьбы!

«С каким теперь врагом я не осилю встречи?

Сюда, наваррец, мавр, Кастилья, Арагон,Все, кто в Испании бестрепетным рожден;Спешите тучами, грозой объединенной,На бой с десницею, так дивно вдохновленной,С моей надеждою сразитесь все зараз:Чтобы сломить ее, мне мало будет вас!»(«Сид» Корнель)

И сразу вслед, спокойно, даже слегка равнодушно:

– Ну разумеется, хочу. Что ж это меняет? Маменька не поверит, но я уж большой мальчик, и знаю, что когда мужчина с женщиной живут, от этого дети случаются. А этот ребенок… что ж… Родишь, тогда и решать будем. Захочешь, отдадим на воспитание к хорошим людям, многие так делают, когда позабыть хотят. А не захочешь, я его признаю, будем растить… Наполовину он твой, да и в Туманове, я слыхал, талантов немало. По нынешнему капиталистическому времени может и вполне удачный экземпляр получиться, особливо если к моей маменьке на выучку отдать… Но то тебе решать… Моих детей ты ведь тоже рожать станешь, если… Что ж, Софи, коли уж так все обернулось, тянуть и вовсе нельзя, давай, что ли, обвенчаемся поскорей, пока…

Жизни во всех ее замысловатых проявлениях трудно было застать Софи Домогатскую врасплох. На досуге она любила просчитывать разные варианты событий, и временами ей казалось, что она готова к любым оборотам. В этот раз она, несомненно, ошибалась.

– Петя, это страшно удивительно для меня. Мне можно думать?

– Да, только не очень долго, чтобы можно было… Ну, ты понимаешь…

– Понимаю. Спасибо тебе.

Ариша внесла тарелки с дымящимся, благоухающим блюдом. В отдельных мисочках лежали помидоры и выложенные из банки малосольные огурчики с прилипшими к ним мелкими смородиновыми листочками и веточками укропа. Софи и Петя молча, не глядя друг на друга, присели к столу и с жадностью накинулись на еду. Оба ощущали себя страшно голодными.